Из света и тени

Каждый да будет

весел и добр

до часа кончины.

Старшая Эдда

16 апреля

1909 год

Российская Империя, Лодейнопольский уезд

      Лииса перемещалась по пространству того, что следовало бы назвать кухней, бесшумно и легко. Здесь протереть стол от воды, там захватить пучок трав, проверить воду в самоваре, добавить ягоды в чай; Дмитрий, сидя на месте, восхищался не столько ее подвижности, сколько тому, что на небе едва-едва растаяли краски рассвета, а девушка хлопотала явно не первый час. Сам он, хоть выспался на неделю вперед и чувствовал себя лучше некуда, еще зевал и даже кашу ворочал медленно и неохотно. Что уж говорить о его желании вступать в беседу, хотя девушка, судя по ее коротким, но цепким взглядам только этого и ждала. На долю секунды Дмитрий допустил, что Лиисе наверняка до смерти скучно в этой глуши, в огромном доме, со слепым мужем, вот она и…, ─ но он быстро запихнул в рот ложку пополнее и отвернулся к окну. Ужасно стыдно.              ─ А вы, стало быть, тут совсем одни живете? ─ пробормотал Дмитрий через некоторое время.       Лииса бросила на него взгляд через плечо и как-то неоднозначно повела рукой.       ─ Нет, есть деревни. Ближе к озеру, и на другом берегу. Весной людей-то много повсюду, охотники, по травы, по ягоды, ─ ответила она и снова отвернулась. Дмитрий успел с облегчением сказать себе, что, очевидно, не так уж Лииса и заинтересована в разговоре. Но, словно крякнув, она подхватила самовар, водрузила его на полупустой стол, смахнула полотенцем невидимые крошки и продолжила: ─ Вы в хорошее время приехали. Почти тепло, но тихо. Весна начнется, будет полно: зверье дикое, мошки у озера.       Дмитрий усмехнулся краем губ.       ─ Действительно. Хотя тепло ли…       ─ Тепло, тепло, ─ Лииса рассмеялась. И тут же зябко поежилась, глядя в окно. ─ Вон, господин Леммминкяйнен всё не вернулся. В полную зиму и он бы не выдержал. А нынче уже так. Цвести будет, лед совсем сойдет, птицы.       Она мечтательно улыбнулась, и Дмитрий почему-то подумал, что она всё это говорит больше, чтобы утешить себя.       ─ Вы не отсюда, да? ─ спросил он с сочувствием. В доме было хорошо натоплено, и от самовара шел жар, но смотреть на Лиису в ее простом домашнем платье все равно холодно. Тонкие руки, светлая ровная кожа. Встреть Дмитрий ее на улице в столице, то и не подумал бы, что она из таких краев. Впрочем, не так уж и много он видел в своей жизни крестьян, таких, чтобы жили совсем-совсем далеко от города и ни в ком более не нуждались ни телом, ни душой.       ─ Из Турку, ─ ответила Лииса с нежной улыбкой. ─ На западе. Далеко. Представляете?       ─ Немного, ─ уклончиво ответил Дмитрий, чтобы не расстраивать девушку еще больше. Но его обман она, похоже, угадала: улыбнулась шире и, сев, все же налила себе чай. Жесты у нее тоже были изящные и точно выверенные, вытренированные.       ─ Турку ─ большой город. И чего там только нет. Он всегда шумит, знаете: торговцы, лошади, ─ хотя, наверное, у вас в столице и того хуже? Тогда вы знаете. И еще в Турку порт. И много-много разных людей. Мой отец торговал с ними. И мы жили совсем недалеко от воды, ближе, чем тут. Да и вода, конечно, — она коротко рассмеялась, — совсем другая.       Чем больше Лииса рассказывала, тем острее становился ее акцент. Она говорила то быстрее, то медленнее, глядя в окно и точно позабыв про Дмитрия. В ее речи вдруг тут и там позвенивали слова или части фраз на другом, будто сказочном языке: поначалу Лииса еще пыталась себя поправлять, а потом забылась совсем. А может, поняла, что Дмитрию это не так уж важно. Кипучий недремлющий Турку рисовался не в словах, а в голосе и глазах. Как и любой портовый город, он был, похоже, временами опасен, но неизменно весел. Лииса росла в дружной семье, у них часто бывали гости, большей частью деловые партнеры отца, но порой и старые приятели, путешественники, а порой и простые матросы, чудом завязавшие дружбу с ко всему открытым торговцем. Вместе с отцом Лииса расспрашивала приезжих о их странствиях и других странах, выменивала сувениры, разучивала слово-другое на чудих языках.              Может быть, однажды отец бы и отпустил любимую дочь в круиз или хотя бы недолгую прогулку. Но она оказалась здесь.              Лииса замолчала. Дмитрий смотрел на нее с болью, которая, он и сам понимал, принадлежала ему одному. Девушка наклонила голову и мягко объяснила:       ─ У отца все гости особенные. Но я сразу поняла, что Аиввит другой. И оказалось, что именно это мне и нужно.       ─ Вы скучаете по дому?       Наступила долгая пауза. Дмитрий озадаченно и терпеливо ждал. Ведь невозможно, чтобы Лииса не знала ответ? В конце концов, даже он все видит ясно. Любовь, а Лииса явно любила и родной город, и семью, преумноженная (или поделенная?) на разлуку, всегда дает один результат. И тут впору гадать, к чему Дмитрию вообще было задавать столь очевидный вопрос. А впрочем, похоже, именно о том Лииса и размышляла. И когда она заговорила, голос ее звучал строго и твердо.              ─ Вы думаете, я много потеряла, когда уехала сюда. Вы думаете, я должна жалеть, ─ она мотнула головой и поджала губы. ─ Но я не жалею, Дмитрий Павлович. Я не знаю, что даст мне жизнь здесь. Может, мы поедем однажды в те все страны, что обсуждали в порту и у отца? А может, нет. И что? Здесь я узнаю другой мир. Тоже страны в своем роде. И потом… ─ голос ее снова смягчился, а Дмитрий вдруг осознал, что не представляет, сколько ей лет. Еще утром он принимал ее совсем за девочку, свою ровесницу, но, судя по всему, существенно ошибался. ─ Понимаете, настоящая любовь обязательно что-то забирает, а отдавать всегда обидно и грустно. Но в обмен любовь дает то, что тебе было всю жизнь нужно. Даже если ты не знал.       «Особенно если ты не знал», ─ подумал Дмитрий. Он долго смотрел в серьезное лицо Лиисы. Сперва, потому что внимательно слушал, потом, потому что хмурился и пытался передать своим жестом все несогласие и непонимание, а через мгновение, потому что уже и не смотрел на нее, а утопал в собственных мыслях. Он подумал об отце ─ заставил себя думать об отце, ведь этот пример был таким очевидным. Понятным. Правильным. Что-то насмешливое и злое в нем вспоминало пистолеты. Пистолеты тоже были отчасти правильными.              ─ Выглядите так, словно собрались кого-то хоронить. Хотя казалось бы… И вам доброго утра.       ─ Доброго утра, господин, ─ Лииса улыбнулась и тут же встала со своего места. Дмитрию, чтобы собрать Феликса в сознании, понадобилась еще секунда-другая, и тому хватило с лихвой, чтобы наконец спуститься на последнюю ступеньку, окинуть Дмитрия иронично-удивленным взглядом и приподнять бровь.       ─ Так что, говоришь, вы обсуждали? ─ спросил он.       ─ Любовь, ─ просто ответила Лииса. ─ Будете завтракать?       Дмитрий быстро перевел взгляд на Феликса. Холод мазнул прямо по костям, обжигающий до боли, глубже ребер, до самого позвоночника.       ─ Любовь? ─ переспросил Феликс с еще большим удивлением. И его голос, даром, что после сна еще шершавый, как нагретые на солнце мшистые камни, тоже ощущался холодным. И вонзался, впивался во весь лед застывшего нутра. Дмитрий инстинктивно обернулся на свою чашку. Его ведь не могли отравить? Потом снова на Феликса, чтобы случайно встретиться с ним взглядом. Тот шумно выдохнул, мученически закатил глаза и скривился. ─ Да уж, ну и беседы у вас с утра. Немудрено, что вы такие мрачные. А почему не пригласили душку Аиввита? О-о, или вы…?       Глаза его округлились, лицо вытянулось. Лииса явно с трудом удержалась от того, чтобы запустить в него тарелкой или хотя бы полотенцем. Беззлобно, но весомо. Хотя такой девушке хватило и взгляда, уж в этом она не уступала самому Феликсу.       ─ Он уже ушел, господин, ─ ответила она, а в голосе так и звенела улыбка. ─ Жалел, что не может пригласить вас.       Феликс как-то содрогнулся и дернул головой:       ─ Пожалуй, откажусь. Я лучше вот, покажу дорогому Дмитрию Павловичу ваши скромные владения.       Дмитрий, до этого наблюдавший за разворачивающейся трагикомедией без особого удовольствия, встрепенулся. В самом деле? Он ведь все правильно понял? От одной мысли, долгожданной и счастливой, стало не просто легче — стало смешно и радостно. Погода была что ни на есть солнечная настолько, что под утро Дмитрий пару раз просыпался от того стука капели, и никогда еще за этот год в сердце не верило в весну, грудь не дышала ею так, как сегодня. Да, не самое благоприятное время для прогулки, если подумать о сапогах и штанах, но какие к черту сапоги и штаны? Когда небо такое голубое, а солнце — как с непринужденного детского рисунка. И лес, и близость озер и игривых рек, и все заботы так далеки.              Если Феликс прав и Лемминкэйнен наслаждается этим в десятки раз сильнее, чем они, то страшно представить, как опьяняет его само утро и раскинувшийся до края мир.              ─ Воля ваша, господин, ─ все так же весело и хитро ответила Лииса и вернулась к своим делам.       Феликс повернулся к Дмитрию, скептически осмотрел его тарелку и, будто бы с осуждением, бросил:       ─ Как закончите, идите собираться. Не забудьте одеться потеплее, ─ на последних словах он прищурился, будто собирался подмигнуть, но в последний момент передумал.       Дмитрий поспешно кивнул, ни на секунду не задумываясь о том, чтобы оскорбиться. Шутил он или нет, но Феликс был совершенно прав: если завтра Дмитрий снова проснется в лихорадке и с раскалывающейся головой, он предпочтет сброситься в первое же озеро. Дай бог, если лед уже тронулся…              ─ И что же Лииса вам рассказывала?       Они брели по тропинке, уводящей в сторону от дома, а также от амбара, кузни и прочих хозяйственных построек, которые наталкивали на мысль, что у Лиисы и Аиввита должно быть как минимум детей пять, чтобы сохранять хотя бы видимость порядка. Детей, однако, не было. Как и младших братьев, сестер и прочей прислуги. Зато было острое чувство спокойствия и правильности. Все было до того чисто, добротно и на своих местах, что у Дмитрия не было ни сил, ни особого желания изумляться таким мелочам. Были причины и посерьезнее.              И для чего Феликсу понадобилось снова заводить разговор о них?              Лес, как ни странно, не спешил их обступать, будто кто-то нарочно прорубил дорогу для двух, а то и трех экипажей. Ноги утопали то в грязи, то в подтаявшем снегу, из которого тут и там торчали останки прошлогодней жизни: обломки ветвей, не пережившие зиму деревца и кусты, а в одном месте Дмитрий увидел ленту для волос и оборванные бусы. Куда дорога вела, он не спрашивал: не особо рассчитывал, что получит в ответ что-то кроме просьбы подождать и довериться, да и не особо интересовался. Опасения перед диким лесом здесь, вблизи чьих-то поселений, отступали, и наслаждение от простой прогулки, наконец, затмевало все остальное: переживания о будущем и настоящем, сожаления, справедливый и не очень стыд не имели значения, уступая место величественному спокойствию и красоте.              ─ Она рассказывала о родном городе. А я удивлялся тому, как можно было променять ту жизнь на… ─ Дмитрий вынул руку из кармана и обвел вокруг себя широким жестом. — Тут, конечно, красиво, но я…       ─ О, так и откуда же она?       ─ Из Турку. Знаете, где это?       ─ В общих чертах, ─ Феликс пожал плечами. ─ И что же? К чему вы пришли?       Дмитрий вздохнул: прохладный воздух колол в носу.       ─ Мне сложно все это представить, Феликс. Эти места прекрасны, по крайней мере, сейчас. Вы правы, порой остается лишь позавидовать людям, которые год за годом живут здесь в своих простых заботах и радостях. Но смог бы я сам? Даже если представить, что мне, например, выделят прислугу, чтобы обеспечивать быт, ─ небо над головой было все таким же бескрайним, и сосны, конечно, стремились пронзить и ограничить его, взять под контроль, но — напрасно. Небо оставалось чистым, прозрачным и далеким. Таким далеким, каким оно никогда не кажется вблизи больших городов. Дмитрий перевел взгляд на Феликса: если бы он предложил не возвращаться в город, долго ли пришлось бы думать, прежде чем согласиться? Все же согласиться? ─ Я не знаю. К счастью, мне вряд ли суждено однажды оказаться перед таким выбором. Да и, если вдруг что, прислугу явно никто не предложит. А…что насчет вас?       ─ Я вижу, Аиввит вас не впечатлил, раз уж вы настолько не верите, что Лииса могла в здравом уме сбежать сюда ради него, ─ рассмеялся Феликс, совершенно не обращая внимания на вопрос. Справедливости ради, настаивать не хотелось. Дмитрий поглубже засунул руки в карманы. Инстинктивно он отметил, что Феликс в хорошем настроении. По крайней мере, куда разговорчивее, чем вчера. Благой знак.       Дмитрий улыбнулся. Кожа привыкла к морозу, и он ощущался хотя и колючим, но почти приятным. Как жесткий кошачий язык. Приятно было подставлять ему лицо, приятно было верить тихому утреннему часу. Дмитрий зажмурился, надеясь, что память сама сфотографирует все вокруг: от пейзажей до чувств. Потом открыл глаза, повертел головой, пытаясь понять, далеко ли они ушли, и все же спросил:              ─ Как они вообще живут? У них такой огромный дом, но ближайшая деревня… Сколько до нее идти? Да и чем они вообще зарабатывают?       ─ Я разве не упоминал? Аиввит – кузнец. А что касается…       ─ Кузнец?! Но мне показалось, что…       Феликс усмехнулся, не дождавшись конца фразы, и, повысив голосов,проговорил:       ─ А что касается дома, Лииса действительно иногда приглашает девушек из поселения, чтобы помочь. Да, Ваше Высочество, Аиввит слепой. Но я бы никогда не подумал, что вам так дороги подобные очаровательные консервативные предрассудки, ─ он похлопал Дмитрия по плечу. ─ Знаете, он почему-то горит желанием показать мне свою кузню, но, судя по всему, вам будет полезнее сходить туда.       Тут стоило и обидеться, но общий тон беседы как-то не предрасполагал. Дмитрий чувствовал себя растерянно и немного глупо. И вместе с тем… Щуплый невысокий (если не сказать хуже) слепой Аиввит, занимающийся кузнечным делом, ─ либо Феликс издевался, либо их путешествие обещает быть куда более удивительным, чем Дмитрий смел предполагать. До сих пор подобное он едва ли встречал в сказках, и то, счел бы нелепостью.       ─ Я… я бы не отказался. Почему вы не хотите?       ─ Я не интересую его как восхищенный зритель, в отличие от вас, ─ Феликс фыркнул. ─ Ко мне у него чисто деловые, причем недешевые, предложения.       ─ И вам совсем не любопытно?       Феликс посмотрел на Дмитрия как-то снизу-вверх и пожал плечами.       ─ Есть много в небесах и на земле такого, что нашей мудрости… Когда любопытных вещей вокруг происходит слишком много, перестаешь обращать внимание.       Дмитрий хотел было возразить о том, что ничего в столице и бесчисленных ее дворцах не могло сравниться с тем, что они видели и еще увидят здесь. Каким бы роскошным не было дамское платье, как сопоставить его с этим краем? А блеск хрустальных люстр, разве сравним он со звездами в черном, каком-то отчаянном, небе? И безусловно прекрасны и танцы, и музыка ─ но чудесный кузнец! И все же промолчал. У Феликса был Кореиз, дорогое сердцу семейное гнездо. И что-то еще, наверняка что-то еще, потому что иначе не выходит, не складывается.       Каждый раз, когда Дмитрию казалось, что он понимал Феликса, не его слова и мысли, конечно, а то, как он устроен, что-то непременно ускользало.       Дмитрий вздохнул и сменил тему. Почти.              ─ Никогда не был в кузне. Вроде и с лошадьми столько времени провожу, и фехтую с малых лет, а как, чьими руками все создается, не видел.       ─ Вот вам и лишний повод, ─ радостно возвестил Феликс.       К кузне и чудесам они больше не возвращались. Несмотря на ранний час, Феликс был оживлен и полон сил. Дмитрий было задумался, не кроется ли причина его подъема в такое время и легкого возбуждения в беспокойстве за Лемминкэйнена. Но к слову как-то не приходилось, а спрашивать напрямую он бы не осмелился. И потом, подтверждений робкой догадки не было никаких: Феликс не оглядывался по сторонам, не прислушивался, не пропадал в мыслях и не хмурился чаще обычного ─ словом, был расслаблен ровно настолько, насколько это возможно.              ─ Откуда вы знаете дорогу? ─ спросил Дмитрий, когда впереди показался силуэт чего-то, смутно напоминавшего церковь: не столько характерными атрибутами вроде креста или хотя бы маковки, сколько высотой.       ─ Нам с Лиисой доводилось шептаться о более практичных вещах, нежели романтические воздыхания, ─ поддразнил Феликс. Потом он махнул рукой и добавил так, словно это должно было все объяснить: ─ Просьба Лады. Не все можно найти в Петербурге.       Только приблизившись к череде домов, Дмитрий с удивлением обнаружил, что они направлялись к той же деревне, что проезжали пару ночей назад: череда знакомых покосившихся домов. Теперь-то он видел, что люди тут живут, что звери на улицах самые обычные, вот, дети бегают… Да и сами жилища при ближайшем рассмотрении производили далеко на такое удручающее впечатление: да, старые, и бревна местами потемнели, но вполне еще крепкие.       Дмитрий уговаривал себя. конечно. Искал разумные аргументы, умолял себя не сравнивать и вообще не думать, но избавиться от вязкого ощущения сочувствие, если не сказать жалости, не мог. В теплом пальто и высоких сапогах ему вмиг стало до жути неловко. И немного страшно. Он подумал: бросься этот мальчик с палкой прямой на них, его нельзя будет и осудить. Дмитрий посмотрел искоса на Феликса и ужаснулся еще больше: тот и не подумал снять эти вызывающие огромные кольца. Наоборот, неслышно насвистывая что-то под нос, словно нарочно поводил пальцами в воздухе, чтобы солнечный свет красивее играл на поверхности полированного металла.              ─ Феликс, что мы…       ─ Постой! ─ раньше чем Дмитрий успел договорить, он обернулся к прошедшему было мимо ребенку и махнул в воздухе рукой. ─ День добрый. Сумеешь помочь?       Дмитрий непроизвольно дернулся, хотя и сам не объяснил бы себе, что хотел сделать. Заслонить Феликса? От ребенка? Схватить его за руку и увести? Толкнуть и заставить одуматься? Так или иначе, реакция мальчишки была быстрее, а Дмитрий в конце концов себя сдержал. Ребенок ткнул палку в сугроб (или, вернее, ту бесформенную груду, которая когда-то была оным), обернулся, точно выискивая кого-то, и молча уставился на Феликса. Выражение лица у него было по-взрослому серьезным, сосредоточенным, и взгляд исподлобья впивался прямо под кожу.              Разве что Феликса это не заботило.              ─ Вам бабушка нужна, да? ─ спросил мальчик.       «Таким голосом разве что на похороны приглашать», ─ подумал Дмитрий, стыдясь собственного страха. Он пытался убедить себя, что это всего лишь ребенок. Но в полупустой деревне… Приди ему в голову ограбить их, его бы поддержали все соседи, а они? Что они могут против? Дмитрий вспомнил недавний кошмар и отвел взгляд. Главное, не думать.              Пока Дмитрий пытался заглушить голос в собственной голове, короткий разговор снаружи уже завершился. Феликс благодарил мальчишку и ─ неужели! ─ натягивал на руки перчатки. К еще большему своему изумлению, Дмитрию увидел, как ребенок чуть кланяется прежде, чем схватить палку и помчаться дальше, усиленно шлепая ногами по грязи.              ─ Мы ничем не можем ему помочь?       Феликс свернул с дорожки, пересекающей деревню, и направился к лесу.       ─ Чем? Думаете, рубль-другой так уж спасет его от холодов? ─ спросил он беспечно.       «Не можем», ─ понял Дмитрий и поежился. Не из-за общей картины, а из-за поведения Феликса. Ведь ему не все равно! Дмитрий готов поклясться, что знает его достаточно и имеет право утверждать это смело. Так в чем же дело? Он нагнал Феликса, заглянул ему в лицо: тот был в по-прежнему прекрасном расположении духа       ─ Феликс…       ─ Ох, Дмитрий Павлович, умоляю, не портите себе настроение. Мальчишка получит, что заслужил, и не засохнет, изголодавшись по пламенной княжеской благодарности.       Дмитрий нахмурился, но промолчал. Как жаль, что и его карманы совсем пусты: ни монеты, ни, на крайний случай, припасенного для лошадей кусочка сахара. Что бы Феликс ни имел в виду, верить ему хотелось. И все же знать, что же он подразумевал, очень хотелось. Еще раз ощупав карманы, Дмитрий ускорил шаг, с досадой глядя на забрызганные грязью сапоги.              Следующую остановку они сделали перед домом Бабы Яги. Никак иначе сложенную в стороне от деревни и совсем невзрачную на вид избушку Дмитрий назвать не мог. Впрочем, надо отдать хозяйке должное: она присматривала за своим хозяйством в разы ответственнее иных крестьян из деревни. Крошечный, собранный из темного дерева домик, был обнесен аккуратным забором, за которым уже совершенно сошел снег и пестрела первая трава. Еще немного, казалось, и распустятся цветы, как на самой роскошной столичной клумбе. Над трубой поднимался дым, а за мутными окнами виднелись силуэты, и, когда они взобрались на крыльцо, стали слышны женские голоса. Там, в доме, вели неспешный разговор, и хотя слов было не разобрать, Дмитрий почему-то чувствовал, что не прочь к нему присоединиться. Баба Яга или нет, но наверняка хозяйка принимает гостей у печи, угощает душистым травяным чаем, вареньем, и с заботливом старческой улыбкой вспоминает что-то давным-давно прожитое и ушедшие.              – Подождете снаружи?       Дмитрий не поверил собственным ушам. Он глупо уставился на Феликса и моргнул, заново собирая услышанное в привычные слова. Потом отступил. Удивление его было до того велико, что он так и не успел ничего сказать в ответ.       У Лады, Феликса и деревенской колдуньи в забытой богом деревне есть общие секреты. Уж не опиумом ли они втайне торгуют? Или какие еще травы могут выращивать в этой глуши? И потом, как ни странно это осознавать, к его изумлению примешивалась и доля досады. Ему, правда, очень хотелось стать часть того, что происходило внутри. Чем бы оно ни было.              Мельтешение в окнах ускорилось. Тень Феликса шагнула от порога вглубь комнаты и слилась с остальными. Голоса зазвучали громче, но с большими паузами, но по-прежнему неразборчиво. С усилием Дмитрий отвернулся, спустился к крыльца и бессмысленно замер посреди двора. Он посмотрел на окна, ухватился за остаток своей беспричинного пылкого желания проникнуть в это тепло и почему-то ощутил, как внутри него расползается нечто скользкое, ужасно похожее на обиду. И почему-то она была гораздо болезненнее той, к которой он привык, которая, как обычно, следовала за избитой мыслью «Феликс Юсупов никогда не подпустит меня к себе».              И, будь жив Николай, сложилось ли бы хоть что-то иначе?              Дмитрий спрятал голову в плечи, щурясь от солнечных бликов на поверхности последних белых сугробов, прячущихся у окраины леса. И все же, до чего противоречивая погода, думал он. И до чего красивый край. Почему бы им было приехать летом? Или хотя бы в мае?              Потому что в мае у Феликса и без того много дел. Потому что совсем скоро он и вовсе уедет из России. Не навсегда, конечно, но как знать…              – Не заскучали?       Дмитрий обернулся. Шевелить губами было несколько холодно.       – Немного, если честно.       Феликс хмыкнул и покачал обычной плетеной корзиной, которую теперь сжимал в одной руке. И хотя наполнена она была доверху, для мало-мальски выгодной торговли объем все равно крайне скуден. И какие только по-настоящему дурацкие мысли не полезут в голову… Дмитрий уже открыл рот, чтобы пошутить: про то, что Феликса приняли в подмастерья или про то, что за такими сувенирами далеко ехать было не обязательно, да и сам Феликс уже спустился вниз, так что можно было заглянуть внутрь, – как дверь приоткрылась снова.              Меньше всего хозяйка дома походила на сказочную ведьму. Или Дмитрий просто читал неправильные сказки? Она не была молода или хотя бы хороша собой, как иные деревенские женщины, которых чудом не сломил ни труд, ни забота о семье, ни иные невзгоды. Напротив, все ее тело как-то причудливо неестественно изгибалось: круглые плечи, выдающиеся вперед колени длинных, но неестественно кривых ног. И все же что-то в ней было. Глаза ли, маленькие, но подвижные? Легкость ли движений, которую ни за что не заподозришь в тяжелом согнутом теле? Ровный звучный голос?       – Господин, забыли!       Феликс обернулся растерянно и тут же просиял.       – А, спасибо! Вот уж было бы глупо…       Женщина обменялась с Дмитрием одним коротким взглядом. Потом она передала Феликсу еще один сверток, и, распрощавшись, вернулась в дом. Рассеянно Дмитрий смотрел на то место, где она стояла еще секунду назад, сгорбленная и задорная. От корзинки в руках Феликса, даром, что все травы надежно упакованы, тянуло резким запахом. И начинала кружиться голова. Дмитрий попытался было отвернуться, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но что-то удерживало его на месте, но что? Уж точно не оставшаяся за дверьми неприглядная женская тайна.              – Соскучились? – спросил Феликс беззаботно. – Замерзли? Надеюсь, Лемминкэйнен все же соизволил вернуться, и на обед Лииса придумает что-нибудь достойное.       Дмитрий почувствовал, что локоть у него горит. Он вздрогнул, мотнул головой, наконец, отворачиваясь от пустого крыльца, и осознал, что Феликс разговаривает с ним. И едва-едва касается руки кончиками пальцев. Не раскраснейся его лицо еще во время прогулки, Дмитрий покраснел бы сейчас от стыда. Слова Феликса, точнее, оставшийся от них набор бессвязных звуков, звучали в висках, но вернуть им осмысленную форму не удавалось. Он улыбнулся. Надеясь, что это сгодится за уместный ответ.              Кажется, не блестяще, но получилось. Феликс смерил его долгим взглядом, хмыкнул и двинулся обратно по тропинке, которой он пришли. Поддавшись искушению, Дмитрий в последний раз оглянулся на дом. Теперь почему-то он совсем не выглядел жутким. Да и в его отчужденности была своя прелесть. Если подумать, Лада, например, тоже была по-своему отчуждена от окружающего ее города. В голове в этот момент снова зазвучал ее голос: не обычный, холодный, но доброжелательный, а тот, которым она разговаривала с Лемминкэйненом за закрытыми дверьми Юсуповской гостиной. По спине снова прошелся озноб.              Усилием воли Дмитрий сосредоточил внимание на дороге и на лежащих вокруг унылых деревенских пейзажах.       – Как Лада узнала, куда именно мы поедем? Точнее…как она угадала, что здесь нам, да и ей, помогут?       – Нечего гадать. Скажем так, это их с Лемминкэйненом дело, – должно бы, скрыть свое удивление вовремя Дмитрий не сумел, потому что Феликс тут же рассмеялся и переспросил: – А вы думали, они умеют только грызться друг с другом? Впрочем, доля истины тут есть… Дай им волю, наверное, этим они целыми днями бы и занимались.       Феликс вздохнул, пряча нос в воротник пальто и забубнил, не поднимая лица:       – В этой стороне уже не так много деревень, где бы хорошо говорили по-русски. Взять того же Лемминкэйнена, вы бы его слышали, когда он начинал жить в Петербурге… Хотя он, конечно, не совсем отсюда, но тенденция ясна. Так вот, отправься мы дальше, Лада бы уже вряд ли смогла просить нас обратиться к местным, а тут – и деревня, и Лииса. Если мне не изменяет память, Ладе уже доводилось общаться с этой старухой. Не лично, конечно.       – Старухой?! Не настолько же…       Феликс скосил на Дмитрия взгляд, нахмурился. Лицо его выглядывало над воротом едва-едва: полоска глаз, да растрепанные ветром волосы вместо шапки. Дмитрий невольно поднял руку и ощупал собственную шею: нет, шарф он не взял, а ведь как бы пригодился… Через пару мгновений Феликс поднял вверх брови, кивнул сам себе и снова отвернулся.       – Да вы не видели ее, Дмитрий Павлович. Мата, та, что вышла сейчас, — ее подруга и доверенная. Хотя не знаю, как бы я без нее… – последние слова он произнес совсем тихо и сам себе. Снедаемый любопытством, Дмитрий все же уточнять не стал. Одной недосказанностью меньшей, одной большей.       Корзинка в руке Феликса покачивалась при ходьбе, и от нее все еще тянуло запахом трав, уже не таким резким. Скорее, наоборот. Дмитрий вдыхал его, вместе с морозом, полной грудью и влюбленными, сам чувствовал, что оно именно так, глазами смотрел по сторонам. Куда больше ему хотелось узнать у Феликса, как он сам переживает эти далекие от столичных условия. И сколько они планируют тут пробыть. И если Лемминкэйнен совсем заплутает, то пойдут ли они его искать или махнут рукой и проведут время вдвоем, как сбежавшие от всего мира… И понимает ли Феликс выбор Лиисы? И смог ли бы поступить так же? И пусть нет, но неужели никогда не возникало ни единого соблазна?              И разве все их путешествие и этот долгий обратный путь не лучшее время, чтобы задавать вопросы?              – Как вы познакомились с Ладой?       Феликс был удивлен не меньше самого Дмитрия.       – Думаете, не вывезли ли мои родители и ее из этих лесов? – фыркнул он погодя. – Вот уж нет. Хватит с нас прирученных голов. Хотя в некоторой степени… – он задумался, потом кивнул и ответил уже совершенно просто: – Она сама пришла на наш порог просить помощи.       – Просить помощи? – Дмитрий чувствовал себя последним дураком, вновь и вновь переспрашивая услышанное. Он потер замерзший нос. – Что случилось? Почему именно к вам?       – А вам так и хочется послушать слезливую историю целиком, да, Дмитрий Павлович? Ну слушайте. У Лады никогда и никого не было. Ни родителей, ни старших братьев и сестер. А вы, я думаю, способны представить, что случается с маленькими девочками, потерянными без дома и семьи среди столичных улиц. К счастью, представляла себе это и она. Так что она разузнала, в какой дом постучаться и где ей не откажут в помощи, и обратилась к нам. Впрочем, разузнала — не совсем правильное слово. В большом городе всегда найдется не один, да и не десяток добрых людей, готовых в той или иной степени безвозмездно помочь тому, кто в беде. Лада же почувствовала, что из всех богачей и меценатов ей надо именно к нам, – Феликс умолк ненадолго, а затем его лицо расплылось в довольной лисьей улыбке. – Вынужден сообщить, что именно вашему покорному слуге матушка ответственно поручила заняться судьбой юной девы: найти ей дом, обеспечить работой и защитить, ежели в том будет необходимость.       – Она уже тогда могла лечить? – не переставал удивляться Дмитрий, все больше смущаясь то ли своего любопытства, то ли того, насколько поразительным казался ему мир. Как будто, прожив в нем всю свою жизнь, он так ничегошеньки и не узнал. Того и гляди спросит, какого цвета небо и какая на вкус вода. – Сколько же ей было лет?       – Помощь другим – ее призвание, Дмитрий Павлович. Запомните мои слова, – с неожиданной серьезностью сказал Феликс. – Она помогает людям с самого появления на свет. Ну, а тогда ей было… Может быть, как вам сейчас. Или немного меньше.              Подумать только…              Впрочем, это же Лада. Представить не так уж трудно.              – Знаете, я ей немного завидую, – сказал Дмитрий. – Мне бы тоже хотелось с самой юности знать, в чем мое призвание, предназначение. И что вообще…       Он вздохнул и сунул руки в карманы. Глупость, конечно, нечего и говорить. Лада, ясное дело, не просто исключение, она особенная. Дмитрий понял это еще в первый день (или, вернее, первую ночь), когда впервые увидел ее и, если честно, жутко испугался, а потом, день за днем, месяц за месяцем не переставал изумляться. Он взглянул на Феликса. Тот смотрел, приподняв одну бровь и скривив губы.       – Боже правый, Дмитрий Павлович, – процедил он. Дмитрий растерялся. Неужели его наивное сетование было настолько жалостливым и детским? Феликс набрал воздух в грудь, отвернулся, нахмурился и проговорил: – Слушайте сейчас, потому что повторять я не стану. Вы и так, как ни печально мне это признавать, прирожденный солдат, Ваше Высочество. Верный, самоотверженный… Уж не знаю, дело ли в том, что вам с детства твердили, что такова будет судьба, или так распорядилась сама Судьба, но весь склад вашего ума и тела – портрет идеального воина. Галантного рыцаря, если вам так будет угоднее, хотя, вероятно, так было бы угоднее мне. В общем кому-кому, а вам уж точно нечего жаловаться. Вы идете дорогой, которая будто специально для вас и проложена, и вроде бы и не думаете сворачивать. Так что ваши вздохи…              Дмитрий смотрел на бледное, словно недовольное лицо Феликса, и с трудом верил своим ушам. Из всех его знакомых и близких Феликс был единственным, кто принял новость о его зачислении в кавалерийское училище не просто без особого энтузиазма, а с плохо скрытым недовольством. Если он и вовсе пытался его скрыть. И сколько раз Дмитрий ни заводил, случайно или нет, об этом разговор, Феликс морщился и менял тему, предварительно отпустив пару язвительных шуток. И вот теперь… Он хотел сказать «спасибо», но понял, что этого слова не хватит. Потому что, уж если Феликс так говорит, то все правда, и все ему удастся. И боже, до чего легко и тепло может стать на сердце от одной простой, кому-то и вовсе очевидной, идеи!              Однако Феликс не дал ему и рта раскрыть.       – И не надо меня благодарить, — он повел плечом и нахмурился. А потом, глядя искоса, добавил: — А если вдруг вас интересуют по-настоящему важные вещи, то вы, Дмитрий Павлович, прекрасный брат. Может быть, по тем же причинам. Хотя быть братом все же несколько сложнее, на мой взгляд. И я не только про императорских детей, но и про Марию… да и про себя, если уж так вышло.       Нет, до этого изумление и смущение Дмитрия были лишь смутным спящим чувством по сравнению с тем, что он испытал теперь. Холодный воздух, ворвавшись сквозь приоткрытые губы, царапнул горло и легкие.       – Я… – и осекся. А что тут скажешь? Он опустил голову. – Спасибо, Феликс.       Его слова повисли в воздухе, искренние, но совершенно ненужные. Феликс и без того догадывался, как важно Дмитрию услышать что-то подобное, а тот все равно не сумел бы ни в одной благодарности передать и половины того, что хотел. Да и никакими другими словами тоже.              Прекрасный брат? Для него?              Сердце сжималось до острой боли.              Дмитрий запрокинул голову и зажмурился: солнце было почти прямо над ними, еще холодное, но уже обещающее и тепло, и лето, и долгие-долгие дни, едва ли прерывающиеся на звездные антракты.              – А вы? Какое тогда предназначение у вас?       Феликс пожал плечами.       – Я всего лишь удерживаю этот мир от краха, – сказал он, не задумавшись ни на секунду.       Дмитрий пораженно покачал головой. Столь скромный ответ он никак не ожидал услышать. Лицо Феликса выражало абсолютное спокойствие, и рассмеяться своей шутке он не спешил. Разумеется, как же еще может повести себя актер? Дмитрий отвернулся, снова глядя на тропу перед ними.       – Иногда мне кажется, что мы живем в совсем разных мирах, Феликс.       – Почему? Вам кажется, что ваш мир не рухнет, если меня вдруг не станет?       – Нет, наоборот, но…! – в тот же миг воскликнул Дмитрий. И с силой сжал губы. Феликс, бесшумно ступая рядом, довольно посмеивался. Что ж, его забава удалась.       Дмитрий думал о его колючих шутках, о длинных, ухоженных пальцах, о порой издевательски сладком голосе и ленивых манерах, о гриме и белилах… Мог ли Феликс знать, как чудовищно жгутся ребра после его невинных розыгрышей? Не устраивал ли он их специально? И если так, то чего добивался? И разве он, он, с его наглостью и самоуверенностью не мог сказать в лицо? Если, правда, было, что говорить.              – Еще как рухнет, – с нажимом повторил Дмитрий, самому себе внушая, что ничего страшного и неуместного в этой откровенности нет. – Просто…свой мир я как будто понимаю, в том числе понимаю, что, почему и когда рискует «рухнуть». А вот ваш…       Феликс заинтересованно приподнял бровь.       – Что же вам кажется таким непонятным в моем мире? – спросил он, понизив голос.       В течение нескольких секунд, что они смотрели друг на друга, будто случайно, будто не собирались, но застыли, подвластные чужой воле. Дмитрий почти верил, что всё расскажет, обо всем спросит, а Феликс впервые не станет уходить от ответа, и дорога до приютившего их дома окажется бесконечной, потому что он станет говорить, говорить, говорить, признаваться во всех тайнах, которые берег, и все окажется таким очевидным, таким приземленным и смешным…              Дмитрий слабо мотнул головой. Иллюзия разбилась, как разбивается под сапогами лед, затянувший за ночь поверхность городских луж.       – Я, право, не знаю, с чего и начать.       Феликс фыркнул и отвернулся.       – Все проблемы человечества начинаются с того, что люди начинают делить миры на свои и чужие.       – Простите, я не…!       – Я говорил не про вас, Дмитрий Павлович, – он мягко усмехнулся.              Феликс был хорош в остротах. Он равно мастерски играл на сцене и в жизни, и хотя в каждой его полумаске, была и часть его собственной души, почти всякое его действо напоминало короткую, но тщательно спланированную пьесу. Если задуматься о том, что именно смерть брата отобрала у Феликса театр, становилось во много раз больнее. И все же, невзирая на вереницу личин и образов, шутом Феликс не был. Или, по крайней мере, не им одним.              Признаться, Дмитрий немного пугался тех моментов, когда после непредсказуемо неудачной шутки лицо Феликса серьезнело, холодело, как у мраморной статуи, и он начинал говорить что-то подобное: простые истины в его устах почему-то звучали приговором, набатом. Дмитрий пугался, да; а в следующую минуту в груди теплело от уважения и восхищения. Которые готовы были вот-вот перелиться через край.              – По большому счету, мой мир мало чем отличается от вашего. Может, в нем нет императора и военной дисциплины, но на этом, пожалуй, всё.       Дмитрий осторожно усмехнулся. Слова, спору нет, красивые, но он знал, что они открывают лишь половину правды, да и то, эта половина была ему знакома и прежде. Но, что смешнее, он не мог сказать об этом Феликсу, не мог объяснить, потому что…сложно доказать наличие того, о чем ничего не знаешь. По крайней мере, ни физиком, ни химиком Дмитрий не был. Он повел плечами, сгоняя дурное оцепенение. Лишь бы не ломать над этим голову сейчас!              Между тем, до дома Лиисы и Айвита осталось не более четверти часа пути, как Феликс вдруг потянул Дмитрия за рукав и свернул с тропы. «Покажу вам кое-что», – шепнул он вместо извинений. Дмитрий чуть не споткнулся, угодив в один из последних сугробов, но спорить не стал. Уж интриговать Феликс умел отменно, так что в голове не оставалось и мысли о том, что можно начать расспросы или, боже упаси, вернуться на прежнюю тропинку.              Через несколько метров почва под ногами стала более каменистой, и сапоги перестали хлюпать по глубокой грязи. Может быть, при других обстоятельствах Дмитрию пришло бы в голову молиться, чтобы Бог не дал им заплутать среди одинаковых деревьев и кустов, без всякого мыслимого ориентира вокруг, но — не теперь. И отчасти он все еще думал об их прервавшемся, повисшем разговоре, а в остальном всего себя отдавал красоте северной природы. И бесконечно доверял Феликсу. Каким-то чудом, точно сам Леший из-за плеча давал ему подсказки, он снова и снова без раздумий отыскивал нужную дорогу, будь то день или глубокая ночь. Впрочем, раз уж у него с ранних лет такие товарищи, то чему тут удивляться…              Судя по всему, их путь лежал глубже в лес. И если просека, по которой они шли до этого, была хоть и безлюдна, но все равно нужна людям (скажем, тем же девушкам, что приходили помогать Лиисе по хозяйству), то там, где они ступали теперь, явно больше никто не ходил. В тени лежали огромные сугробы рыхлого мягкого снега. Их окружали одни звериные тропы, да и те едва заметные и редкие. Следы от сапог на земле быстро заполнялись водой. Они карабкались вверх, каждый шаг давался сложнее предыдущего, и постепенно, Дмитрий и сам не заметил, как это произошло, они уже медленно взбирались по холму, поскальзываясь и придерживаясь за стволы деревьев. Дыхание со свистом вырывалось у него изо рта и закручивалось полупрозрачным паром. Феликс с уверенностью шагал чуть впереди, и корзина с травами покачивалась из стороны в сторону у него в руке, а Дмитрий не мог не хвататься за нее взглядом: боже, лишь бы не выронил, лишь бы не рассыпал. В легких начало гореть то ли от прохладного воздуха, то ли от его нехватки. И это чувство, пока еще далекое от боли, но уже назойливое, навязчивое, ужасно раздражало. Почему Феликс так легко бежит вперед? И почему нужно непременно устать сейчас? Когда впереди что-то удивительное и что-то – лишь для них. Со злостью он сделал последний рывок, почти вспрыгивая на очередной камень. И почувствовал, как ветер со всей ударил в лицо, выбивая слезы из глаз.              Феликс, на несколько шагов выше него, наконец, остановился. Дмитрий задрал голову и увидел его, полуобернувшегося, растрепанного прогулкой-пробежкой, но совершенно счастливого: спокойная радостная улыбка, в которой не было и намека на шутку или хоть что-то рациональное, и блестящие живые глаза. Он мог бы ворчать на ветер, вообще-то нехолодный, но уж больно злой, бьющий так сильно, что с трудом удавалось стоять прямо, и все же не ворчал и не произносил ни слова. Когда Дмитрий в очередной раз поскользнулся на камни и махнул рукой в поисках точки опоры, Феликс проворно ухватил его за локоть. Дмитрий резко выдохнул от неожиданности. Боль испуга в груди толкнула кровь через все тело. Закололо щеки. И взгляд на мгновение затуманился.              Дмитрий думал, что упадет. Он думал, что уже падает. Его ноги крепко стояли на земле или на плоской каменной плите. От ветра приходилось жмуриться и горбиться, и все же он стоял крепко. Но в голове в одно мгновение не осталось мыслей. Не от того, конечно, что Феликс ему помог, разве это столь большое дело? Просто именно в этот момент Дмитрию все стало ясно: и присутствие Феликса, и разрушающий собственное ледяное платье лес, и озорное гостеприимство хозяев, и наступающая весна. Петербург, со всеми суетами и волнениями, остался далеко-далеко позади, неслышный, невидимый и наконец-то ничего не значащий. Это было пару дней назад, но эти дни ощущалось вечностью. Почему-то Дмитрий понял это только теперь. И боль стала почти невыносимой. Вероятно, от того, что к ней примешалось что-то пронзительное, светлое, что-то, что хотелось удержать всеми силами, чего бы это ни стоило.              Убедившись, что Дмитрий больше не собирается никуда падать, Феликс, наконец, опустил руку и сделал несколько шагов вперед, огибая переплетения голого колючего кустарника. Дмитрий, едва переведя дух, последовал за ним, сделал шаг, другой, глядя только перед собой и избегая скользких камней, потом оглянулся на склон, по котором они ушли, повернул голову обратно.              И застыл.              До этого, слишком увлеченный дорогой, подъемом, борьбой с ветром и со стуком крови в висках, Дмитрий смотрел на спину Феликса да под ноги. Весь мир сузился до короткой узкой линии между носками их сапог. Все мысли – о том, чтобы не упасть и не отстать. Теперь же, очутившись на ровной площадке, он впервые поднял голову. И мир перестал существовать.              Леса перед ними не было. Напротив них осталось одно небо, безоблачное, голубое небо, похожее на размашистый детский рисунок. Деревья начинались вдали и то, если опустить взгляд ниже, крошечные, короткие и несуразные. А ниже них, ниже склона, которые они венчали, был истрескавшийся белый лед. Местами опустившийся под воду, местами вздутый, как магма, он затягивал поверхность огромного лесного озера. Оно петляло, скалистый берег то выступал вперед на подобие естественного пирса, то отступал; в таких заводях лед, конечно, уже сошел, посреди же озера то тут, то там среди льда выступали островки, крошечные, с одним-двумя деревцами и парой кустов.              Нерешительный, точной пьяный взгляд, скользил туда и сюда, не смея ни на чем остановиться. Дмитрий видел карту, и об озерах в этих местах, конечно, знал. И потом, неужели он никогда не видел воды весной, когда сходит ледяной покров? Взять хотя бы пруды в Александровском… Так от чего же, черт возьми, так захватывало дух? Он словно впервые видел и леса, и горы, и воду, все было ново, странно, неестественно. И слишком красиво, чтобы быть настоящим. Дело ли в чудесном влиянии весны, времени, когда все живое бродит по грани между мертвым и живым? Дело ли в том, что после болезни мир всегда кажется чуть сказочнее, чем он есть? Или в том упоительном душном обмане, в который он погружал сам себя?              Феликс полуобернулся и махнул рукой, приглашая Дмитрия подойти ближе.       – Боже правый, – выдохнул он. В этот миг он понимал Феликса, понимал, отчего он так свободно чувствует себя здесь, он понимал Ладу с ее болезненной привязанностью к природе, и понимал Лемминкэйнена: того, кто черпал в этих лесах силы, и ненавидел их.       Бок о бок они долго стояли на отвесном берегу. Ветер драл кожу до слез, все лицо щипало от холода, и в греди было тесно от холодного воздуха. Но тяжелые сапоги точно приросли к не менее тяжелым камням, и сил не хватало сбежать, как бы ни было страшно и как бы ни кружилась от восторга голова.              ___              Еще издалека Дмитрий заподозрил, что что-то переменилось. Он не знал, что именно, но нутром чувствовал: что-то не так. Он посмотрел на Феликса: с того момента, как они спустились с берега и вернулись на дорогу к дому, он не проронил ни слова. Может, тоже предчувствовал какую-то…какую-то что? Феликс даже уставшим не казался, что уж говорить о тревоге и прочих глупостях.              Из трубы валил дым, со стороны конюшни слышались звуки возни и шагов. То ли кони разминались в стойлах, то ли Лииса как раз пошла их кормить, или сама жизнь пульсировала там, вблизи их горячих могучих тел, билась, дрожала и не могла замолчать. В грязи у крыльца было множество следов, побольше, поменьше, были и звериные, хоть Дмитрий и не мог определить чьи. И пока он задумался, Феликс отчего-то ускорил шаг. Он быстро взбежал по лестнице и, не отряхивая сапог от налипшей грязи и прошлогодней листвы, открыл дверь.              И в ту минуту, когда на улицу вырвался заливистый гортанный смех, Дмитрий уже знал, что увидит. В дверном проеме между сенями и комнатой, наполненной сочным мясным запахом, стоял, натянув широкую улыбку на все белое лицо, Лемминкэйнен. Бог знает, где он провел последние дни, но выглядел он и правда лучше, счастливее и лучезарнее, чем когда-либо. Дмитрий тепло улыбнулся в ответ, и внутренне сжался от досады: улыбаться ему совсем не хотелось.