Из света и тени

И счастливец отпирает Осторожною рукой Дверь, откуда вылетает Сновидений ложный рой.

Александр Пушкин

15 апреля

1909 год

Российская Империя, Лодейнопольский уезд

      Снова и снова Дмитрий стрелял мимо. Он больше не пытался прицелиться, все равно бесполезно, и палил наудачу, растрачивая патроны один из другим. В воздухе стоял запах пороха и крови, а еще ─ оглушительная тяжелая тишина. Она давила на уши. Она разъедала голову изнутри. Оглох от выстрелов? От звериного рыка? От крика? Тем лучше. Ни завывания чудовища, ни стоны его жертвы, последней жертвы в жизни, больше не отвлекут. Еще шаг. Еще выстрел. Зверь взметнул хвост и вскинул голову. Челюсти с ощутимым усилием сомкнулись в воздухе. Пуля попала в бедро.              Еще. Так же. Туда же. В бедро, в живот, в грудь, в лапы и облезлый, похожий на веник, хвост. Оставить голову целой, чтобы отрезать, чтобы выбить гвоздями огромные желтые глаза. Повесить на стену. Вырвать клыки. Один за одним, один за…              Следующий выстрел угодил куда-то по ребро. Зверь взвился, поднимаясь на задние лапы. Утробный рык отозвался пульсацией во всем теле. Рычал словно не волк-переросток, а весь лес вместе с ним. Как будто эта потеря что-то для него значила.              Не уйдешь.              Дмитрий стрелял снова, точно ружье превратилось в ручной пулемет. Плевать. Плевать что. Лишь бы попасть. Зверь обернулся, потряс головой. Во все стороны разлетелись брызги крови. На рукава Дмитрия ─ тоже. Заплывшие яростью и болью звериные глаза смотрели почти в упор. И промахнуться было бы так глупо. Чувствовался тошнотворный запах слюны, кислый и теплый.              Дмитрий сжал челюсти до скрипа.              Осечка.              Дмитрий взревел, ударил наотмашь: длинный ствол угодил зверю по носу. На шерсти, некогда серой, выступили новые багровые пятна. Зверь попятился, водя длинной мордой из стороны в сторону. И вдруг поднялся на задние лапы, а потом побежал. Он сильно хромал и оставлял за собой кровавый след. А значит, не уйдет. Рухнет. Погибнет, не вынеся ран, голода, зимы. Истечет кровью. Как его жертва.              Дмитрий скинул ставшее ненужным ружьем и бросился к тому, что должно было стать добычей.              ─ Феликс! Феликс, умоляю, Феликс! — он рухнул на колени, больно ударяясь о снег. Руки дрожали и не слушались, как чужие.       ─ Дмитрий Павлович!       ─ Пожалуйста, потерпите. Скоро уже будут врачи. Лада обещала помочь. Она все сделает, она…пять минут, пожалуйста.       Он нашарил пальцами лицо Феликса, острые скулы, холодный лоб. Перед глазами все плыло.       ─ Дмитрий Павлович!       ─ Ничего не говорите, берегите себя. Только не засыпайте, слышите? Смотрите на меня! Феликс!       ─ Дмитрий!              Дмитрий распахнул глаза и тут же зажмурился от боли. Этим утром на вооружении солнца вместо лучей были заточенные кинжалы. Впрочем, плевать на глаза: ощущать горячее тепло на лице и шее достаточно, чтобы невольно улыбнуться. На обратной стороне век все не таял липкий снег ночного кошмара. Первого за долгое время. И Дмитрий поспешил бы отмыться от него и спрятать воспоминание в мелких заботах и разговорах, если бы не нежная тяжесть одеяла, если бы не тепло, не мысли о вчерашнем днем, и…       ─ Дмитрий!       Он резко открыл глаза снова. К счастью, во второй раз солнце было уже не столь агрессивным. Не в крови и без ран по всему телу, но Феликс Юсупов был все еще прямо перед ним. И хмурился он тоже совсем по-настоящему. Дмитрий и слова сказать, да что сказать ─ подумать, не успел, как Феликс опустился на край кровати и схватил его за руку.       ─ Я, между прочим, еще вчера вас предупредил: никакого сна до обеда. Видите, даже я соизволил проснуться? А вы? Как это называется?       От пальцев Феликса на руке точно оставались полосы, настолько явственно они ощущались. И, увы, на этот раз не так уж приятно. Снегом он что ли умывался? Холодом отдавало до самого позвоночника, и мурашки поднимались почти к затылку. А там, боже, до чего горят виски! Дмитрий не выдержал и снова закрыл глаза. Ему нужно было отдышаться, чтобы все осмыслить: и то, что Феликс сказал, и само его присутствие. В его комнате. В это время. И эту острую боль между льдом и огнем.              До обеда?              Дмитрий приоткрыл глаза, повернул голову, хотя далось это не без затруднений, но так и не обнаружил никакого подобия часов.       ─ Почти два часа, мой дорогой, ─ упреждая его вопрос, сказал Феликс. ─ Это что касается времени. А вот что у вас с температурой ─ этого я сходу сказать не могу.       Дмитрий нахмурился, решительно не понимая, о чем Феликс говорил.       ─ Вы горите, Дмитрий Павлович. Похоже, все же простыли вчера.       ─ Бросьте. У вас просто руки ледяные, — сказал Дмитрий и сам испугался своего голоса. Он поспешно смочил горло слюной и отдернул многострадальную кисть.       Феликс многозначительно приподнял бровь.       ─ Уверяю вас, все в порядке, ─ Дмитрий сел в кровати. Ничего, такое бывает после долгого сна, что голова раскалывается и перед глазами плывет от каждого движения все сильнее. Надо размяться, выпить воды, умыться и все пройдет.       Феликс остался недвижим.       ─ Далеко собрались? ─ поинтересовался он.       Дмитрий не ответил. Очевидно, что бы он ни сказал, Феликс все равно возразит. И…черт. Этого не может быть. Он не может быть прав! Дмитрий не мог заболеть теперь! После возвращения в Царское село что угодно: простуда, воспаление легких, хоть оспа или чума. Но не здесь, не в эти дни. Он должен провести их…              Феликс вздохнул и, наконец, встал с кровати.       ─ Давайте вы сейчас ляжете, я принесу вам горячий чай и завтрак, вы поспите, и если вдруг, к вечеру, вы хотя бы сможете сидеть, не пытаясь завалиться на ближайший вертикальный объект, то я, так и быть, позволю вам вылезти из кровати.       Если бы у Дмитрия не было ни малейших признаков жара до сих пор, то теперь он точно сгорал изнутри. А в голове ─ ни единой мысли, кроме шума крови и повторяющегося стократно и в разных формах отрицания. Всего этого не должно быть. И не может. И он не хочет. И неправильно. И, Господи, Феликс… Дмитрию надо было срочно скрыться от него и не показываться на глаза в течение пары месяцев, чтобы пережить и стыд, и чувство вины, и это животное извращенное удовлетворение.              В конце концов, все ведь складывается просто отлично?              Колоссальных усилий стоило не спрятать по-детски лицо, молча соглашаясь с поставленными условиями. Не прокусить губы, пытаясь не дышать слишком быстро, или слишком сильно, или слишком. Не вывести Феликса из себя этой чудовищной паузой.              ─ Могу я хотя бы сходить умыться?       Феликс окинул скептическим взглядом его, пустой кувшин на столе и кивнул.              В правоту Феликса Дмитрию пришлось окончательно поверить, когда он попытался встать. Нет, ноги не норовили тут же подкоситься и руки не искали, на что опереться, что бы ни ворчал под нос Феликс, но передвижение по дому давалось с трудом. Точно все силы, которые некогда управляли телом, тоже отправились в внеплановое увольнение. Он шел к лестнице, но всем своим естеством идти не хотел. Ступени, казалось, куда больше подходят для лежания, в крайней случае, для сидения, но спускаться? Абсурд. А ведь потом карабкаться обратно… Вцепиться бы в перила, но пальцам тоже лениво сжимать их. Дмитрий сделал глубокий вдох (ступени поплыли перед глазами). И доверился остаткам сознания. Он же всегда умел ходить по лестницам, и сейчас ничего не изменилось, нужно разве что немного замедлиться. Шаг, опуститься, выдох, шаг, опуститься, вдох….              К концу пути его изможденное существо, похоже, наконец, смирилось с необходимостью прожить этот день. Образы перед глазами постепенно приобрели четкие очертания, и идти удавалось в привычном темпе, не особо задумываясь о направлении и о необходимости попеременно выдвигать вперед то одну, то другую ноги. И при этом держаться прямо. И сгибать колени. И…неужели всегда была необходима эта сотня мелких жестов? А стоило Дмитрию выпить стакан воды, как он воспрял настолько, что Феликс осмелился оставить его одного и отправиться на поиски Лиисы и еды. Из-за стены отчетливо доносились их приглушенные голоса. От завтрака вряд ли осталось что-то существенное, но что-то ведь должно быть? И потом, вряд ли в таком состоянии сильно хочется есть. А что насчет микстур, нет-нет, это глупо здесь спрашивать, насчет трав? И еще почему-то о змеях, о сене, о духах, так что Дмитрий, и без того старавшийся не вслушиваться, окончательно потерял нить. Оно и к лучшему. Он перевел дыхание и полез обратно. Изможденные пережитой пыткой тело и разум не давали задуматься о движениях, поднялся и ладно.              За время отсутствия Феликса, Дмитрий успел привести себя в порядок и даже переоделся. Поверить в то, что в доме действительно настолько холодно, удавалось с трудом, а значит он действительно безнадежно болен.              Дмитрий упал на стул у окна, уперся локтем в подоконник и обхватил голову, разве что не выдирая волосы. Пока. Ну разумеется! Кто еще мог так попасть, кроме него! Ведь в Кореизе все было хорошо, и тогда, с Марией, но почему сейчас? Когда вокруг ни души, когда простор неизведанных лесов, когда Феликс снова открытый и разговорчивый, и впереди столько долгих апрельских дней. От злых слез останавливало только то, что Феликс вот-вот должен вернуться. Но вот стоит ему уйти…              Черт. Вчерашний день, и тот походил на безумный сон, потом еще этот кошмар, и вот: пробуждение не менее же абсурдное. Хотя менее чудовищное, не правда ли? Дмитрий жалел, что лихорадка недостаточно сильна, чтобы лишить его осознания: в нем есть часть, которая наслаждается, которая кричит от восторга при мысли, что Феликс рядом, что он помогает и заботится, что никто им не помешает (не помешает чему?).              Так ведь поступают братья?              Но точно не так, как вы, Дмитрий Павлович.              Дверь скрипнула, открываясь. Дмитрий на всякий случай вытер ладонью лицо, прежде чем поднимать голову.              На завтрак, хоть и кусок в горло не лез, Лииса предложила остатки каши с медом, заварила чай и вдобавок передала хлеб и варенье, так что у Дмитрия заныло в желудке, то ли от голода, то ли от нежелания никакую еду в ближайшие часы видеть. Хотя, вполне вероятно, просто-напросто от стыда. Переполошить Феликса уже неловко, но, словно этого мало, он добавил хлопот хозяйке дома, с которой толком и познакомиться не успел. Дмитрий взирал на тарелку с такой тоской, будто именно в этом несчастном завтраке была заключена вся квинтэссенция его нынешнего положения. И все же поесть надо было. Это быстрее поставит его на ноги, и все кончится, и он сможет отдать свой долг и Феликсу, и приветливой Лиисе.              Завтракал Дмитрий молча. Наверное, он бы не смог проглотить и пары ложек, если бы не пронзительный взгляд Феликса откуда-то от двери. Нет, в какой-то момент, разумеется, он ушел, но настолько бесшумно, что Дмитрий заметил это, лишь когда решился поднять голову и признаться, что больше, правда, не может. Каша казалась слишком тяжелой, чай ─ горячим, жевать хлеб было лень, глотать вязкое сладкое варенье ─ неприятно. Преисполненный отвращения к собственной слабости, Дмитрий завалился на кровать, даже не дотянувшись до откинутого в сторону одеяла. От окна чуть уловимо тянуло свежестью. Он подставлял ей лицо, но легче не становилось. Прохладный вечер на разгоряченной коже ощущался едва-едва и рассыпался колючими мурашками по плечам. Дмитрий думал, что это похоже на прибой, когда лежишь на мягком песке у самой кромки воды, а редкие прохладные волны вдруг вырываются вперед и щекочут спину. И, может быть, волны, и море, и, конечно же, юг были бы куда чем, чем злая северная весна. Он зажмурился, что было сил, чтобы прогнать сладкое недостижимое видение, а оно, как назло, стало ярче, впечаталось болезненно под самый зрачок. И не осталось ничего, кроме пронзительного зеленовато-желтого света лета и солнечного жара, и холодных волн, и скрипа голодных чаек. И чьих-то мягких шагов по песку, и теней от облаков, и запаха фруктов и молодого вина, и какой-то невыразимой далекой-далекой ласки ко всему, что только бывает на свете.              Когда Дмитрий открыл глаза, было уже темно. Впрочем, как он быстро выяснил, дело было не во времени суток, а в том, что кто-то задернул шторы. Они были совсем тонкими, не сравнить с портьерами в их дворцах, но при такой погоде хватало и их. Обследовав комнату на предмет других изменений, Дмитрий с облегчением отметил, что повороты головы больше не сопровождаются колоссальным усилием во всем теле и пятнами перед глазами. Ему удалось сесть, подложив под спину подушку, и осмотреться еще раз, из более удобного положения. Со стола исчез недоеденный завтрак, зато вместо него обнаружилась простая лампа и, прикрытые полотенцем, пирожки. Дмитрий ожидал, что при виде еды, ему снова станет дурно, но, к крайне приятному удивлению, не произошло и этого. Напротив, наброситься на неожиданное угощение хотелось немедленно. Но для начала…              Дмитрий налил воды, осушил стакан и решительно поднялся с кровати. На мгновение голова закружилась, все в комнате сдвинулось со своих мест, и дыхание перехватило не от лихорадки или тошноты, но от этого противного глупого ощущения: со мной не все в порядке. А потом приступ прошел так же неожиданно, как начался. На смену головокружению пришли ощущения: холодный пол под ногами, прилипшая к плечам влажная сорочка, растрепанные лезущие в глаза волосы. Дмитрий прошелся по комнате, прислушиваясь, причувстываясь к тому, каким неожиданно легким и послушным было тело. Он несмело ощупывал свои шею и лоб, но так и не мог понять, восстановился ли его организм окончательно. По крайней мере, завет Феликса он исполнил: на дворе вечер, а он ходит, не нуждаясь в опоре.              Мысль о Феликсе, впрочем, оказалась болезненной. Дмитрий осел на стул и запрокинул голову. После «прогулки» в затылке скопилась какая-то тяжесть, хотя по сравнению с утренней они была почти незаметна. Боже, как же он мог так его подвести! Дмитрий признавал, что в его болезни не было его вины и что, если уж сейчас он крепко стоит на ногах, то вовсе их маленькое приключение не испортило, подумаешь, один день… Однако осознать было проще, чем поверить. И потом: он все думал о том, как Феликс суетился с ним утром, и вот теперь, эти несчастные пирожки.              Размышления завершили круг. В животе позорно заурчало. И то верно: лучшее, что можно делать сейчас, это утолять все желания тела, и надеяться, что на ближайшие дни его сил хватит. И Дмитрий приступил к задаче со всей ответственностью.              За этим Феликс его и застал.              ─ Уже проснулись? ─ с порога спросил он, такой сияющий, словно только что получил срочную телеграмму по меньшей мере от английской королевы.       Дмитрий поспешно вытер пальцы и сделал глоток воды.       ─ Клянусь, Феликс, мне уже лучше, и… ─ он бросил взгляд на тарелку. ─ Спасибо вам, я… не стоило, правда.       Феликс поморщился, закрыл за собой дверь и прошел в комнату, осматриваясь так, как недавно осматривался сам Дмитрий. И что нового он рассчитывал найти? Следы подготовки к побегу? Или какие-нибудь хлысты, прихваченные Дмитрием для лечебного самобичевания?       ─ Благодарите уж скорее Лиису, ─ проговорил он. Потом наконец, убедившись, что все в порядке, подвинул к кровати стул и принялся осматривать Дмитрия так пристально, как если бы был настоящим врачом. Благо, взглядами и ограничился. Их хватило, чтобы поежиться от какого-то внутреннего странного холода. И от жара, проползшего по шее к щекам.              Дмитрий откашлялся.       ─ Как…прошел день? Лемминкэйнен, наверное, уже провел вам самую подробную экскурсию…       Феликс усмехнулся.       ─ Лемминкэйнен? Он с утра пропадает в лесу, и я сильно сомневаюсь, что он вернется к ужину. Если уложится до полуночи, то я сочту это за чудо.       ─ Бросьте, он же отличный охотник…       ─ При чем тут охота? ─ Феликс чуть раздраженно повел плечами. Разумеется. Он ненавидел объяснять очевидное. Разве что очевидные для Феликса вещи большинству почему-то обычно неизвестны вовсе. ─ Лемминкэйнен может соловьиной трелью разливаться о том, как он был рад сбежать отсюда сто лет назад. И я, допустим, готов ему поверить. Но его собственное мнение ничего не меняет: здесь его родина.              Родина? Вот уж, кто бы взялся предположить, что для Лемминкэйнена подобные идеи имеют значение. Модные платья, экстравагантные высокие сапоги с бляшками, танцы, манеры ─ он принадлежал столичному свету ровно настолько, насколько был чужд ему. И север, со снегами, непроходимым тропами, дикими зверьми и оставленными селениями, тек в его крови, проглядывая то в грубости фраз, то в бесхитростной простоте, то в том единственном, как с равной легкостью и радостью он принимал правила самых вычурных обществ и отказывался от них. И все же подумать, что он до сих пор хранит связь с местом, где родился? И потом, здесь ли его воспитали? Здесь ли, в этих ли непроходимых лесах, кто-то, из семейных традиций и местных легенд, собирал будущего франта и дамского угодника?              Представлялось с трудом.              Замешательство на лице Дмитрия отразилось до того явственно, что Феликс не выдержал: рассмеялся. Но сам же себя остановил. Звук оборвался на высокой тревожной ноте.              ─ Вам когда-нибудь доводилось, сидя в Александровском, например, или, наоборот, в Ильинском, или в Кремле, закрывать глаза с мыслью, что вы хотите домой?       Дмитрий кивнул. Вопрос был, конечно, не о стенах и не о географических метках. Москва или Петербург, роскошная гостиная, спальня с балконом или библиотека в два этажа ─ неужели, когда душа хочет домой, ей может представиться что-то настоящее, сущее, знакомое не только чувству, но и телу? Прежде, чем Феликс продолжил, Дмитрий успел закрыть глаза и поискать в душе тоску по дому. Каким он предстанет сейчас? Увы, сейчас душа ничего не ответила: ни тоски, ни картинок.              ─ Теперь представьте, что вам удалось попасть именно в то место, о коем вы грезили. Что бы вы почувствовали? ─ продолжил Феликс голосом скучающего гувернера. Но тут Дмитрий, к своему облегчению, не успел и задуматься: дискуссии не подразумевалось. ─ Успокоение души и тела с гарниром в виде полного восстановления сил. Voilà. Именно это с Лемминкэйненом и происходит. Разве что в несколько раз ощутимее и по-настоящему.       Он развел руками, мол, смотрите, как все просто. А Дмитрию оставалось недоумевающе моргать, гадая, иронизирует ли Феликс (разумеется, да) и насколько. Не так уж часто на него находил подобный поэтизм.       ─ А где ваше место восстановления?       ─ Мое? ─ переспросил Феликс будто бы растерянно. За то время, что Дмитрий осмыслял его слова, он и сам успел погрузиться в размышления. Впрочем, задумчивость и растерянность быстро сменились усмешкой. До странности искусственной, как показалось Дмитрию. ─ О, у меня его нет, Великий князь. И никогда не будет. Как и у вас, кстати. Для таких фокусов, нужна…особая порода. Как у него, у Лады, у, между прочим, Белкина.       ─ У Лады?       ─ Ну разумеется, ─ Феликс хмыкнул. ─ Вы думали, она из собственного фанатизма забралась жить в такую глушь? Хотя, вероятно, толк в этом есть, но, с какой стороны ни взглянешь, ей было бы лучше поселиться в квартале…поприличнее. Но там, на болотах, она появилась на свет. И каждый день близость этих мест дает ей силу, а сила ей, как вы понимаете… Впустим воздух?       Не дожидаясь ответа, он встал и направился к окну. Разумеется, оно не открывалось. В течение нескольких секунд Дмитрий не без удовольствия наблюдал незатейливый одноактный спектакль: Феликс долго изучал раму, хмурился, возмущался внутренне ─ но, в конце концов, сдался и застыл, точно потратил на борьбу с неизбежностью последний запас вдохновения.              ─ Впрочем, ─ сказал он через некоторое время, неприлично долгое, если задуматься о том, что Дмитрий так и не собрался отвернуться, ─ надо признать, порой я им всем ужасно завидую. Знать, что в мире есть и всегда будет место, куда достаточно прийти на день, чтобы набраться сил и привести в порядок мысли…       Дмитрий кивнул.       ─ Я тоже, Феликс. Знаете, Николай ведь об этом тоже мне говорил…       ─ Николай? ─ Феликс обернулся, нахмуренный и словно настороженный.       Дмитрий, осознав свою оплошность, смутился.       ─ Государь.       Ах, вот оно что. Феликс прикрыл глаза: я понял, можете продолжать, и хотя он ничего не сказал, Дмитрий отчетливо видел, как переменилось его лицо. Он продолжил свою мысль: о том, как Николай размышлял о связи с природой, и со страной, и прочее, и прочее, но выложил ее коротко и сухо. Как деловой рапорт. Просто потому, что его не попросили замолчать и нужно было хоть как-то закончить. Феликс в ответ не удосужился и кивнуть. Он снова пересек комнату, как если бы не знал, чем себя еще занять, и оказался у двери. Дмитрий же по-прежнему сидел в ночной сорочке на краю кровати. Он пообещал себе за ночь окончательно восстановиться и завтра точно-точно составить Феликсу компанию, куда бы он ни вздумал идти или ехать. А значит, сейчас ему лучше вернуться под одеяло, закрыть глаза… И все же как не хотелось завершать разговор.       «Мне так жаль, ─ думал Дмитрий и чуть не дрожал от невозможности сказать эти пустые глупые слова. ─ Мне так чертовски жаль».              ─ Мне кажется, ─ с губ сорвался сухой нервный смех, ─ для меня подобным особым местом мог бы статьи Кореиз. Не подумайте ничего, просто…мне давно не было где-то так вольно, как у вас тогда.       Феликс улыбнулся, стоя вполоборота.       ─ Я бы пожелал, чтобы особым местом для вас стал дом наших великодушных хозяев и чтобы вы больше здесь не болели, ─ он остановился, вдохнул, но больше ничего не сказал. И когда дверь за ним все-таки закрылась, в воздухе, душном, пропахшем травами и горячей пищей, осталась потрескивать печальная недоговоренность.              На кровать Дмитрий, закрывая лицо руками, упал. От досады и горечи он хотел было бросить что-нибудь в стену или хотя бы на пол, да нечего. И потом, в чужом доме. Слов не разобрать, но на первом этаже раздались голоса, смех, бесконечные шаги и прочие движения. Дмитрий думал о Лемминкэйнене, взваливающим на плечо очередную душу, о кровавом снеге, о своем сне.              И еще о Данииле. О словах, которые Дмитрий позволял себе не вспоминать очень и очень долго. Где-то он сам сейчас? И где все остальные? Их прежние московские товарищи? Где могила Шульца? Что сталось с возлюбленной Николая? И Анастасия? И как здоровье невесты Винера? И столько-столько-столько… Как можно было о них забыть?              Застонав, Дмитрий перевалился на бок и с трудом отвел руки от лица. Свечи уже выгорели. За окном было темно, за исключением особенно яркой в эту ночь луны. И во всем доме, кроме беспрерывного деревянного скрипа, стояла тишина. Так он уснул. Ну разумеется. Дмитрий кисло улыбнулся: план по выздоровлению выполняется более, чем ответственно; и снова закрыл глаза.