Арония

Остаюсь лежать поперёк кровати, уставившись в потолок. Отвечаю на звонок и даже не успеваю ещё сильнее распереживаться из-за того, что не знаю, как начать разговор. Жан решает эту проблему за меня, начиная говорить первым. — Я уже начал беспокоиться, — голос Жана не такой расслабленный как во время предыдущего разговора. — Извини, — не могу сформулировать то, что хочу сказать, поэтому делаю паузу. — Что-то случилось? Я приехал, ты спустишься? — Нет, — грудную клетку сдавливает в тиски, тяжело дышать. — Я... заснула, а сейчас голова сильно болит. Думаю, мне лучше отдохнуть, — пытаюсь понять, насколько правильно составила предложения, и остаюсь недовольной. — Мне очень жаль, — кажется, я всё испортила. — Ты не должна извиняться, — расстроенный голос, не особо убедителен для меня сейчас. — Может, нужна какая-то помощь? Или просто могу побыть с тобой. Вдруг мой поцелуй избавит тебя от головной боли, — понимание того, что он пытается меня поддержать и пошутить, просто добивают меня. Слёзы снова начинают скатываться по щекам. — Почему молчишь? Я переживаю, — остатки какой-либо шутливости совсем исчезают из голоса. — Мне плохо, — слова срываются с языка быстрее, чем осознаю их смысл. Слева от себя слышу едва уловимый шорох и разворачиваю голову в противоположную от источника звука сторону. В попытке исправить ситуацию начинаю тараторить всё подряд. — Я хотела сказать, что голова болит ужасно. Выпью сейчас таблетку, и должно стать лучше. Только проснулась, не успела ещё сделать это. Мне неудобно из-за того, что ты приехал, а я говорю сейчас тебе эти слова. Правда, мне очень-очень жаль. — Думаю, мне стоит подняться к тебе. Хочу убедиться, что ты выпьешь лекарство, и тебе станет лучше. — Обещаю, мне станет лучше. Не хочу, чтобы ты меня видел в таком состоянии. — Почему? — в голосе настолько сильно звенит непонимание, что хочется биться головой об стенку. — Ты меня пугаешь. Правда. — Прости, — наверное, никакие слова не смогут выразить, как мне стыдно, что он, уставший после работы, зря приехал ко мне. Чувство вины невидимой, но ощущаемой сетью сковывает меня. — Если сейчас тебя не увижу, то не смогу уснуть или что-либо вообще делать, — но я не стою таких переживаний! Чувство вины душит. Неосознанно поворачиваюсь к человеку, который, с большой вероятностью, внимательно слушает этот разговор. Что я хотела увидеть на его лице? Какой-нибудь ответ? А может подсказку, как мне поступить? Но сейчас ничего не могу понять в этом отсутствующем взгляде, направленном в потолок. Поэтому думаю, что и мне надо посмотреть наверх. Подсказок нет и там. — Тогда... могу ли я позвонить тебе по видеосвязи? — внезапно пришедшая идея не кажется идеальной, но вроде не так уж и плоха. — Почему ты не хочешь, чтобы я поднялся? Я стою внизу. Что не так с тем, чтобы прийти к тебе? — и либо связь плохая, либо его голос в некоторых моментах дрожит. — Но я... — Я думал, мы доверяем друг другу. Что не так? — вдруг в висок стреляет с такой силой, что непроизвольно морщусь. — Я что-то сделал не так или... не знаю. Параллельно с последней фразой Жана меня легонько хлопают по плечу, и я вновь смотрю на мужчину, а вернее на экран телефона, который он мне показывает: «Я выйду из номера и спущусь на несколько этажей, потом пойду прогуляюсь и вернусь. Если ты меня через полчаса пустишь обратно, чтобы я видел, что всё в порядке, то так и сделаем. Кивни, если согласна» Особо не раздумываю, а просто киваю. Станислав тут же зеркалит это движение, смотрит в мои глаза и, видимо, не увидев там ничего подозрительного, тихо поднимается с кровати и идёт в сторону дверей. Но не открывает её, ждёт пока я завершу звонок. — Жан... всё не так... Пожалуйста, если ты ещё не разочаровался во мне, то можешь прийти ко мне? Сейчас... — замираю словно в ожидании своего приговора. — Мне совсем не нравится то, что ты говоришь. И очень беспокоит твой голос... Я уже иду, — он не завершает звонок, а на меня накатывает паника из-за того, что Станислав всё ещё в номере. Быстро поднимаюсь с кровати, из-за чего кружится голова, и смотрю на мужчину, мысленно умоляя уйти. Похоже, он всё понимает. Бросает на меня короткий, но внимательный взгляд и медленно открывает дверь, которая, к моему большому облегчению, оказывается практически бесшумной. Спустя несколько секунд подхожу к прикрытой не до конца двери. Слышны спешные шаги в телефоне и не более спокойные, удаляющиеся в коридоре. — Мне правда жаль. — Пожалуйста, перестань извиняться. Я почти пришёл, всё хорошо. Но это же не так! Что здесь вообще есть хорошего? Хотелось кричать, но я лишь молча покачала головой в пустоту, а вслух согласилась с его словами.

***

Следующие события представляются мне простой фотоплёнкой, которую я рассматриваю как сторонний наблюдатель. Вот я вижу Жана, который осторожно открывает дверь номера и удивляется, видя меня, прислонившуюся плечом к стене прямо около входа. На следующем кадре — он нежно кладёт свои руки мне на щёки, вытирая пальцами одинокие слезинки. После — одна рука касается лба, наверное, чтобы убедиться в отсутствии высокой температуры. Кадры сменяют друг друга с такой скоростью, что нет времени разобрать, есть ли в них какой-то глубокий смысл. Вижу лишь картинки и издалека будто слышу обрывки фраз. Теперь мы сидим на уже расправленной кровати, Жан обнимает меня, чтобы потом положить мою голову на подушку. После чего мной, наверное, произносятся какие-то слова с оттенками сожаления и просьбами уходить, ведь я так устала и мне нужно поспать. И, видимо, в какой-то момент он уходит, потому что я остаюсь одна. Лежу и смотрю в потолок, где-то на фоне одни слова Жана сменяют другие: «Перестань извиняться» «Что произошло?...» «Тебе нужно хорошо отдохнуть» «Если что-то случится, обязательно звони мне. Пожалуйста» «Извини, я не хотел в таком тоне говорить с тобой» «Я правда испугался» «Почему ты меня отталкиваешь? «Я боюсь, что мне снова будет больно» Так неподвижно я лежу ещё на нескольких следующих кадрах, а потом — оказываюсь сидящей с закрытыми глазами на полу около вновь приоткрытой двери. То, что вижу дальше, удивляет меня — я на руках у Станислава Алексеевича, который почему-то снова вернулся. Почему? На последнем кадре двое — я под одеялом и мужчина с прикрытыми глазами в кресле.

***

Просыпаюсь от звука дождя. Воспоминания о вчерашнем бесконечном дне не заставляют себя долго ждать. Они обрушиваются на меня, и единственным выходом сейчас остаётся спрятаться. Желательно далеко и надолго, чтобы никто не нашёл. Чтобы уйти от накрывающих чувств вины, потерянности, безысходности. Но в реальности могу лишь закрыть глаза, притвориться, что спряталась. Ведь если я чего-то не вижу, то для это чего-то меня не существует? В следующий раз, когда открываю глаза, решаю посмотреть в сторону кресла. Ушёл ли он или так и сидел там? Не ушёл. Едва ли это было хоть сколько-нибудь хорошей новостью. Станислав не спал, он задумчиво смотрел на что-то в своих руках. Внезапное любопытство оказывается сильнее сонной и разбитой меня, и я чуть приподнимаюсь на локтях. Но виднее совсем не становится, поэтому прекращаю пытаться что-либо разглядеть, опускаюсь обратно на спину. — Я тебя разбудил? — Нет, просто проснулась. — Хорошо. Как чувствуешь себя? — такой простой вопрос в данный момент звучит смешно. — Нормально, — надеюсь, это достойный ответ для такого бессмысленного сейчас вопроса. — Понятно, — какая-либо информация о том, что именно ему понятно, была недоступна моему пониманию. — Я в порядке. Сейчас вы можете уйти. — Ждал, пока ты проснёшься. Не хотел уходить молча, — он отрывает взгляд от своих рук и смотрит на меня. Появляется чувство, что он вовсе не спал этой ночью. — Всё думал о твоих словах. — Каких? — почему-то кажется, что сейчас он скажет про мою глупую просьбу, больше не искать встреч. — Хотя бы сейчас, можешь быть честной с собой... и со мной? Ты правда хочешь, чтобы это была наша последняя встреча? — А как же... — Ты поняла вопрос. Не учитывай работу, это здесь не играет важной роли. В груди появляется давящее ощущение, но я честно стараюсь понять, что же я на самом деле чувствую. Вдруг приходит осознание — если не разберусь сейчас, то значит этого не произойдёт никогда. Станислав... он всегда был для меня загадкой. Тёмной и сложной. Этакая головоломка, которую можно разгадать. Но никакой награды за правильный ответ здесь не предусматривалось. А было ли что-то ещё за разгадкой? Была ли изначально какая-то загадка, или я всё придумала сама? Может, это действительно были какие-то чувства — запутанные и непóнятые, болезненные и невозможные? Были ли это мои чувства или его... Или всё наложилось друг на друга, образовав огромный спутанный клубок. Я не думала прощаться так, но и оставлять всё как есть у меня не было сил. Какой смысл в таких отношениях? Кажется, мы оба через каждые две-три встречи доходим до крайней точки. Каждый до своей. — Я не хотела прощаться так, — произношу эти слова вслух, и они для меня самой звучат слишком расплывчато. — Я про то, что... так вышло. Можно было и не оказываться в такой ситуации, наверное.. Но всё сложилось именно так, — хотелось добавить что-то ещё, но непонятно, какие слова были бы более уместны. — И это всё? — еле слышный обречённый вздох. — Уверенна? Уверена? В последнее время я опять ни в чём не была уверена. Но разве это не прекрасный шанс прекратить эти эмоциональные горки? — Да? — и опять эта нелепая вопросительная интонация. — Или нет? Можно отложить этот вопрос, — а сколько так получится откладывать? — В этом есть смысл? — Скорее нет, — делает крохотную паузу, а я понимаю, что не дышу. — Хорошо. — Хорошо? — Вот и узнаем, — он медленно поднимается на ноги и кладёт то, что держал до этого момента в руках, на кресло. — Тогда я пойду, — открываю рот, чтобы спросить, что он оставил, но он ловит мой взгляд и снова всё понимает без слов. — Несколько лет назад увидел и подумал о тебе... Хочу, чтобы это было у тебя, — мужчина ненадолго замолкает, будто решая, нужно ли добавлять что-то ещё. — В общем, буду благодарен, если ты сохранишь. Но если... если не можешь, то делай с этим, что хочешь. Но... впрочем решать тебе, — больше никаких слов прощания, никаких вопросов. Ничего. Только дверь захлопывается с обратной стороны, я поднимаюсь и иду к креслу. На душе отвратительное чувство, которое сложно как-то охарактеризовать. Невыносимая горечь начинает съедать что-то внутри. Поднимаю вверх серебряную цепочку с очень красивым плетением, на которой вижу подвеску в виде аккуратной бабочки. В одном её крыле блестит небольшой прозрачный камушек. Сердце сжимается, кричит: «А если в этом был смысл?»

***

Следующую неделю Жан звонил мне минимум два раза в день — утром и вечером. Мы не говорили ни о том вечере, ни о чём-либо серьёзном. Если меня спросили бы, про что мы говорили часами, то я должна была бы сильно напрячься и не факт, что в итоге вспомнила бы. Иногда бывало, он звонил днём, чтобы уточнить рабочие вопросы и спросить о моём самочувствии. Один раз он предложил приехать, но просьба — дать мне неделю побыть одной — и больше этот вопрос не затрагивался. Всё это время я работала в своём номере, а на улицу выходила только раза три. Не было желания и особой необходимости, поскольку в офис меня не приглашали. Меня накрыло какой-то отрешённостью. Не чувствовать эмоциональных всплесков, не анализировать каждое малейшее действие или слово посторонних и себя — всё это оказалось довольно неплохо. Я снова погрузилась в работу и больше практически ничего не делала. В каком-то смысле мне нравилось это состояние. Но прожила я с такой холодной головой ровно семь дней. Был вечер, а я только закончила с переводом документов. Распускаю косичку и хочу собрать волосы в хвост, но внезапно резинка лопается. Некоторое время пытаюсь вспомнить, куда могла положить другие. Почти сразу в поисках добираюсь до прикроватной тумбочки и открываю верхний ящик. Сразу вижу нужную вещь, но когда тянусь за ней, то в свете лампы ярко сверкает маленький камушек. Смотреть на эту цепочку сейчас было так, словно получить все неозвученные чувства назад. Получите и распишитесь.