Наизнанку

Замок Кошмаров — последнее место на земле, которое можно было бы назвать спокойным и умиротворяющим. Несмотря на мрачную и холодную элегантность его длинных запутанных коридоров и громадных богато украшенных залов, где глухое эхо билось о безразличные каменные стены, большую часть времени каждая из комнат была наполнена, казалось бы, совершенно неуместными здесь шумом, руганью и хохотом. Многочисленные подчинённые Найтмера убивали свободное время любыми возможными способами, что не только уничтожало на корню изначальную пугающую атмосферу замка, но и нередко вело к разрушениям (особенно если зачинщиками всеобщего веселья были Киллер, Хоррор и Даст). Найтмер на удивление легко закрывал на весь этот балаган глаза и уходил к себе, отрезая все звуки внешнего мира тяжёлой шумоподавляющей дверью кабинета. Однако бывали и такие дни, когда весь замок неожиданно затихал и успокаивался, и в комнатах оседала блаженная тишина, нарушаемая разве что звуком шлёпающихся о стол игральных карт да монотонным бормотанием телевизора. Обычно такое случалось после длительных утомительных миссий или проваленных заданий, когда всей команде нужно было прийти в себя и восстановить силы, прежде чем вновь грянуть разрушительным и громким ураганом на следующий день. Именно в такие дни, неспешно прогуливаясь по верхним этажам замка, можно было услышать едва уловимую печальную мелодию, плывущую под потолком. Живая музыка равномерно разливалась по гостиным и спальням, но звучала приглушённо, как если бы её источник находился везде и нигде одновременно. И Киллер, который рос в замке с пятнадцати лет и знал его как свои пять пальцев, был чрезвычайно заинтересован в том, чтобы отыскать его. Всё оказалось до смешного просто: одна из широких плоских статуй, вмонтированных в стену гостиной, с жутковатым скрипом повернулась на девяносто градусов, когда Киллер случайно перепутал искусственные свечи во время уборки и поставил их не в тот подсвечник. Волнительное предвкушение захватило его, и он неосознанно облизал пересохшие губы. Ни для кого не было секретом, что древний замок полон тайных ходов и спрятанных от излишне любопытных глаз комнат. Но самостоятельно обнаружить нечто подобное Киллеру удалось впервые. Убедившись, что никто его не видит, он вступил в открывшийся за статуей проход, зажигая фонарик на смартфоне. Длинный и узкий каменный коридор петлял, постепенно уходя всё выше и выше. Пыль поднималась с пола с каждым новым шагом, кружась в незамысловатом танце в блеклом луче фонаря. Пару раз он вляпался в противную тонкую паутину — результат кропотливого труда толстых мохнатых пауков, что изредка пробегали по полу и стенам, вынуждая Киллера брезгливо поморщиться. Где-то на середине пути, когда беловолосый уже собирался отступить и вернуться в проход вооружённым мокрыми тряпками и метлой, он вдруг резко остановился и замер как вкопанный, боясь сделать слишком шумный вдох. Первые ноты той самой знакомой мелодии нерешительно пробежались по старому проходу, тронули болтающуюся в углах паутину, ласково прикоснулись к Киллеровым плечам, а после музыка заполнила собой всё пространство, стремительно набирая силу. Теперь она звучала намного громче и ближе, чем вне коридора, и Киллер, шагая быстро, но осторожно, как зачарованный двинулся ей навстречу, мгновенно позабыв про все неудобства. Иссохшаяся дряблая дверь на другом конце привела его в складское помещение с тёмной аркой прохода в углу. Музыка теперь звучала почти оглушающе, ударяясь о стылые стены и возвращаясь назад рикошетом. Отряхнув куртку от пыли и быстро пригладив волосы, Киллер по-кошачьи мягко и беззвучно миновал арку, блестящими от восторга глазами оглядывая открывшееся его взору помещение. Это был большой, нет, гигантский зал отделанный мрамором с вкраплениями гордо искрящегося золота. Суровые резные колонны подпирали распростёртые с двух сторон длинные огороженные балконы, образующие своеобразный второй этаж. Между двумя балконами расположилась широкая лестница с маленькими аккуратными ступенями и обточенными фигурами коней, разделяющими перила. Головокружительно высокий потолок стремительно уходил вверх, утягивая за собой громадные панорамные и витражные окна с первого этажа. В центре зала стоял чёрный как смоль рояль исполинских размеров, сотрясающий всё окружающее пространство мощными раскатами музыки. И крошечной фигуркой, сидящей за угрожающим с виду инструментом и заставляющей его извергать поистине невероятные звуки, был не кто иной как Найтмер. Киллер восхищённо выдохнул, медленно приблизившись к краю балкона. Опёрся о гладкие холодные перила, положил голову на сложенные руки и словно загипнотизированный принялся наблюдать за быстрыми, но плавными движениями чужих ловких пальцев, едва ли отдавая себе отчёт в том, насколько тёплая и нежная улыбка расцвела на его лице в этот момент. Классическая музыка мало его интересовала: Найтмер пытался когда-то заниматься культурным воспитанием ещё юного Киллера, однако все их походы на концерты заканчивались неприлично громким сопением уснувшего подростка, бесцеремонно уронившего голову на плечо своему наставнику. Но теперь, когда за инструментом вместо незнакомого музыканта сидел сам Найтмер, собранный и подтянутый, с идеально ровной спиной и сведёнными к переносице бровями, грозно рассёкшими сосредоточенное лицо, а просачивающийся сквозь окна и щели между старыми кирпичами ветер красиво трепал его волосы и развевал одежды, Киллер был готов поклясться, что это самое эстетичное и завораживающее зрелище в его жизни. Маленький и хрупкий по сравнению с роялем, Найтмер мастерски подчинял его себе, вытягивая из безжизненного и громоздкого инструмента контрастно тонкую и чувственную мелодию подобно тому, как из грубого мёртвого камня умелый скульптор извлекает изящное кружево. Впервые Киллер действительно вслушивался в сильный и чуть трепещущий звук и впервые ощущал в груди чувство удовольствия, рождающееся от наслаждения искусством. В последний раз размашисто ударив по клавишам, Найтмер вдруг перестал играть, складывая руки на коленях. Неожиданная и оттого почти неуютная тишина воцарилась в помещении, заставляя Киллера встрепенуться и поднять голову. — Ты меня и на том свете достанешь, да? — задал риторический вопрос Найтмер и только тогда повернулся в сторону Киллера, безошибочно угадывая его местоположение. Голос его был хриплым и сухим; создавалось впечатление, что он уже очень давно ни с кем не разговаривал. — А ты как думал, — Киллер расплылся в фирменной улыбке Чеширского кота в ответ на шутку, однако в лице Найтмера не было и намёка на веселье. Смерив подчинённого ничего не выражающим взглядом, он отвернулся обратно и уставился на блестящую поверхность рояля. Киллер хмыкнул, дёрнув плечом. Полностью игнорируя лестницу, он демонстративно перемахнул через перила и спрыгнул вниз с почти двухметровой высоты, приземляясь легко и бесшумно. Найтмер продолжал молча смотреть в одну точку, никак не реагируя на его вызывающее поведение. Тогда Киллер подошёл ближе и, запрыгнув на закрытую крышку рояля, поёрзал, устраиваясь поудобнее и принимаясь беззаботно болтать ногами. — А я всё гадал, что это за музыка. Уже начал думать, что у меня в ушах звенит, — Киллер склонил голову к плечу, незаметно пытаясь заглянуть в чужое опущенное лицо. — Красиво звучит. Сыграешь ещё что-нибудь? Найтмер, до этого как-то растерянно гладивший твёрдые широкие клавиши подушечками пальцев, вздохнул и опустил ресницы. Переместил пальцы в нужное положение, чуть растопырив их, ещё с секунду посидел неподвижно, как если бы он сам тоже был инструментом, который необходимо настроить перед выступлением, а после начал играть. Эта мелодия звучала несколько тише и была уже не такой торжественной и величественной. Длинные тонкие пальцы порхали над клавишами, серебряные кольца тихонько перемигивались в тусклом свете, проникающем через витражи. Найтмер чуть покачивал головой в такт, от чего его волосы мягко колыхались, красиво обрамляя белую кожу лица. Жёсткие прямые ресницы его были по-прежнему опущены и мелко подрагивали, почти полностью ложась на бледные щёки и отбрасывая длинные тени. Киллер сидел перед ним, облокотившись о крышку, от чего свет попадал только на правую сторону его лица, скрытую за чёлкой, и игриво прятался в длинных вьющихся прядях. В очередной раз Киллер засмотрелся на этого человека, поражённый его сюрреалистичной красотой. Найтмер был словно призрак, ненавязчивый предрассветный сон, едва уловимое, хрупкое видение в бледнеющих лучах лунного света, которое исчезнет с наступлением утра, — потому что не бывает, не может быть на свете таких волшебных, таких восхитительно прекрасных людей. Ему хотелось, ему было отчаянно необходимо постоянно прикасаться к Найтмеру, чтобы убедиться в его реальности. Трогать острые скулы, гладить беспокойно пульсирующие артерии под бархатной, почти прозрачной кожей шеи, пересчитывать выпирающие венки на стройных руках и очерчивать костяшки, проводить большим пальцем по линии аккуратных губ правильной формы, перебирать тёмные густые пряди… делать всё, чтобы почувствовать Найтмера. Рука его дрогнула, когда он невесомо убрал выбившуюся и упавшую на лицо прядь иссиня-чёрных волос за ухо, задевая звякнувшую длинную серьгу. И вновь Найтмер ничего не сказал, погружённый в игру, но в душе Киллера всё равно разлилось приятное чувство удовлетворения. Так было почти всегда, когда они оставались вдвоём. И всё же было ещё кое-что, что его беспокоило. Что-то вроде маленькой наливающейся чёрным тучи на горизонте чистого и светлого неба, порванной нити в безупречном полотне, лишнего символа в длинном компьютерном коде. Киллер, кажется, уже понял, что это, но не успел осознать, ему никак не удавалось выхватить нужную мысль из общего потока. Он нахмурился, отводя взгляд и сосредотачиваясь на своих ощущениях, и тут его осенило. Всё дело было в мелодии, которую играл Найтмер. Тихая и меланхоличная, она не была похожа на те, что слышал Киллер ранее. Да, прежние мелодии тоже были печальными, но ни в одной из них не чувствовалось такой горечи и тоски. Нотки глубокой и острой ностальгии скользили в безбрежном море смиренной скорби, проезжаясь по обнажённой сейчас душе Киллера и разжигая закравшееся в неё чувство тревоги. Холодок пробежал по спине, когда до него вдруг дошло: сейчас Найтмер не бездумно наигрывал чужую и заученную им мелодию; он играл свою, придумывая на ходу, нажимая клавиши под влиянием собственных эмоций, а не каракулей на нотном листе. Не зная, как иначе выразить свои чувства, он превратил их в музыку, выходившую у него из-под пальцев. Он не просто погружался в своё привычное хобби, уносившее его мысли за пределы реальности; он вёл диалог со своим первым и единственным слушателем. Эта дикая мысль заставила Киллера на секунду лишиться дара речи. Прошло уже около двух лет с тех пор, как их покинул Эррор, и дела у них шли хорошо. Каждый из подчинённых исправно выполнял свою работу, Киллер, Хоррор и Даст отлично справлялись с заданиями, и даже их ссоры с Найтмером стали достаточно редкими для того, чтобы Киллер решил, что в их отношениях наконец наступила оттепель. Однако сам Найтмер всё это время постепенно угасал, будто догорающая свеча. Он стал более тихим, почти не говорил, и всё чаще еда на его тарелке оставалась нетронутой. К тому же, он постоянно пропадал или запирался у себя в комнате, подолгу никого не впуская. И ощущение его призрачности крепло с каждым днём. Найтмер действительно никогда никому не говорил, что ему плохо… Или говорил, но все остальные были слишком глухи, чтобы услышать? Киллеру вдруг захотелось хорошенько вмазать себе по лицу. — Найтмер, — позвал он, и только тогда тот поднял голову, не переставая играть. Киллер невольно вздрогнул: ранее нежный фиалковый цвет был теперь подёрнут тёмной дымкой, превращающей такие знакомые и родные глаза в два пустых бездонных колодца. Эти глаза были чужие. И жуткие. — Постой-ка. Киллер отвернулся и принялся рыться в карманах своей кофты. Отвернулся слишком поспешно. Сам себе он врать не мог — ему не хотелось больше вглядываться в черноту глаз напротив, слишком тяжёлым был этот взгляд, почти невыносимым. Прежде чем повернуться обратно, он не без труда заставил себя проглотить образовавшийся в горле неприятный ком. На крышку перед собой он высыпал весь тот хлам, который нашёлся в его карманах: твёрдые ириски, маленькие камешки, стеклянные шарики для игр (всё это он носил с собой на случай неожиданной встречи с маленькими детьми, которых было бы необходимо чем-то занять), зажигалку и парочку испорченных патронов. Найтмер скептически изогнул брови, когда подчиняясь влиянию алой магии все предметы взмыли в воздух и зависли над клавишами рояля. Киллер заговорщически ему подмигнул и щёлкнул пальцами; один из шариков тут же упал, нажав нужную клавишу, и взмыл обратно в воздух, за ним последовала зажигалка, следом камешки… Все предметы по очереди ударялись о клавиши, почти в точности воспроизводя звучавшую ранее мелодию. Уголок губ Найтмера пополз вверх. — Надо же, — пробормотал он, — почти всё запомнил. К карминовой магии примешалась аметистовая, поправляя положение некоторых предметов. Две магии, смешиваясь вместе и переливаясь мириадами искорок, клубились над инструментом, вновь заполняя комнату мелодией, от которой у Киллера сжималось сердце. Соскользнув с крышки рояля, Киллер осторожно взял Найтмера за руку, заставляя его подняться с жёсткого стула без спинки и утягивая за собой в центр зала. Найтмер вяло повиновался. — Потанцуй со мной, — промурлыкал Киллер ему на ухо, нагло укладывая чужие руки у себя на плечах, а сам обнимая Найтмера за талию, про себя отмечая, как сильно он похудел. — Боги всевышние, сколько ты сбросил? Знаешь, у меня никогда не было фетиша на рппшников, так что завязывай с этим делом. — Это мой нормальный вес, придурок, — Найтмер закатил глаза и цыкнул, но руки не убрал. Наоборот, перехватил Киллера поудобнее, позволяя вести. — Смотри не обступай мне ноги, в прошлый раз ты мне всё отдавил. Киллер смеётся, хотя внутри у него всё болезненно ноет от разрастающейся тревоги. Они медленно покачиваются в такт музыке, одни посреди сурового громадного зала, и даже тёплые блики от витражей на лицах друг друга не помогают избавиться от чувства незащищённости и враждебности окружающего их мира. Что-то происходит (Киллер не уверен, внутри них самих или уже нет), надвигается, холодные каменные стены нависают над ними и сужаются, и Киллер чувствует себя маленьким и беззащитным. Но Найтмер в его руках — он ещё меньше. — Что с тобой происходит, — тихо бормочет Киллер без намёка на вопросительную интонацию. — О чём ты? — как бы небрежно интересуется Найтмер. Выходит правдоподобно, Киллер бы поверил, если бы не видел его глаза. Он коротко вздыхает. — Я же не слепой, Найтмер. Тебя что-то мучает, и ты не можешь никому об этом сказать. — Я тебя не понимаю, — ложь. Найтмер сейчас — ребёнок. Потерявшийся, запутавшийся… напуганный. Из глубины его зрачка тонкой струйкой поднимается страх, Киллер видит его даже за ширмой сумеречной тьмы. Они словно вернулись в прошлое и поменялись ролями. Он останавливается и обхватывает лицо Найтмера ладонями. Найтмер неуверенно дёргается, смотрит исподлобья боящимися волчьими глазами. Он чуть сгорблен, плечи опущены, поэтому их разница в росте почти не ощущается. — Что я должен сделать, чтобы ты наконец начал мне доверять? — вкрадчиво произносит Киллер. Губы Найтмера дёргаются и вдруг смягчаются. — Я здесь, я рядом с тобой, я люблю тебя, слышишь? И я хочу помочь. Молчание. Киллер стискивает зубы. — Иногда я совсем не понимаю тебя. Не могу представить, о чём ты думаешь. Мы вместе столько лет, но ты по-прежнему для меня как закрытая книга. И, — голос его ломается на этих словах, — я чувствую, как теряю тебя. — Я… — Найтмер запинается, неловко поджимает губы, пальцы его стискивают Киллерову кофту до побелевших костяшек. — Не всё в этом мире мне подвластно. Есть вещи, которые я не могу изменить. Я делаю, что должен. Киллер чувствует, как подступают слёзы и начинает щипать в носу. Стоило только робкому проблеску доверительного тепла поселиться в их отношениях, как Найтмер вновь заковал себя в цепи серого стылого льда, мутного, плотного, наросшего некрасивыми глыбами; льда, который не могло растопить даже самое яркое пламя другой души. В спонтанном порыве он хватает худую ладонь Найтмера и прижимается к ней сухими губами. — Прошу тебя, если я для тебя не пустое место, — горячо шепчет он, — если я для тебя хоть что-то значу, позволь мне помочь. Позволь мне хотя бы быть рядом! Найтмер смотрит на него с такой невыразимой тоской и болью, с какой смотрит утопающий в болоте на паникующих и пытающихся вытащить его товарищей — потому что он увяз уже по горло. И Киллер тоже увяз — в Найтмере, в его скорби и его любви. И всё же голос его звучит твёрдо, когда он произносит следующие слова: — Это исключено. Позади них с оглушительным грохотом валятся на пол и бьются о бесполезный мрамор камешки, шарики, конфеты и патроны, лишившиеся своей магической поддержки. Последней падает зажигалка, глухо чиркнув о пол колёсиком. Тишина накрывает их оглушительной волной. Киллер думает, что вся его жизнь и он сам рассыпались подобно этому мусору. — Тогда… тогда держись за свою чёртову мечту, раз не можешь держаться за меня, — голос его дрожит и срывается. — А я сделаю всё, чтобы ты исполнил её. Найтмер кивает, глаза его блестят. — Хорошо, — шепчет он, — хорошо, так будет правильно. Киллер выпускает его из рук, делая шаг назад. Даже не пытается скрыть бегущие по щекам слёзы. — Не плачь передо мной, — просит Найтмер почти ласково. — Я этого не выношу, ты же знаешь. — Ты прогоняешь меня, — Киллера трясёт, слова, вырывающиеся из дрожащих губ, едва различимы. Но Найтмер понял бы его, даже если бы он молчал. — Потому что ты и не должен быть здесь. Это не твоя игра, Киллер. Киллер зажмуривается до разноцветных пятен перед глазами, сжимает кулаками виски. Всё повторяется снова. Колесо жизни, подняв их на самую вершину, теперь стремительно летит вниз, чтобы подмять их под собой и раздавить своим весом. На этот раз, возможно, навсегда. Не открывая глаз, он разворачивается. Шмыгает носом. Делает несколько нетвёрдых шагов и останавливается. Ждёт, что его позовут обратно, как бы глупо и наивно это не было. Его не зовут — конечно, это же Найтмер. Он чувствует его взгляд на своей спине, но скорее снег пойдёт летом, чем этот лёд расколется. «Сволочь, — думает Киллер на грани истерики, — лживая сволочь, я отдал тебе всё, что у меня было и даже больше, я ползал у тебя в ногах, и этого всё ещё мало?» Его мысли обрываются, когда он слышит судорожный дрожащий выдох позади. И это вдруг становится последней каплей, он срывается с места и бросается прямо в объятия Найтмера, который, кажется, был готов к этому, потому что тоже ждал. Вместе они оседают на пол, на колени, прижимаясь друг к другу будто в попытке слиться, стать единым целым и разделить одну боль на двоих. Киллер вжимается лицом Найтмеру в шею и грудь, не сдерживая глухих надрывных всхлипов, пока тот беспорядочно гладит его по спине, нашёптывая всякие глупости. — Останься, — шепчет Киллер в каком-то безумном отчаянии, впиваясь обломанными ногтями в кожу сквозь одежду. — Останься, останься, останься останься останьсяостанься… Я не хочу, чтобы ты уходил. Холодные злые камни замка смотрят на них свысока, высокомерно усмехаясь в жестоком оскале трещин. Как и всегда в осеннее время вечерняя мгла приходит рано и разливается по небу слишком быстро. А потому тьма, до этого таившаяся лишь в углах зала, жадно набрасывается на них, погребая под собой. И кажется, что где-то вдалеке раздаётся тихое потрескивание бесцветного льда.