Ад пуст. Все бесы здесь

В дверь негромко, но настойчиво постучались. Филипп оторвался от старой пыльной книги и прислушался. Нетерпеливый стук повторился. Значит, у кого-то снова случилось что-то скверное – по иному поводу к нему не приходили. Когда в Новом Орлеане случалось что-то плохое, Филипп Амори Бонье узнавал об этом первым – особенно если «что-то плохое» выходило за рамки понимания обычных людей. Если кого-то прокляли, если кто-то умер странной смертью, если кто-то – человек или домашний скот – без вести пропадал, это не ускользало от его внимания. Двери дома мсье Бонье были открыты для каждого, кому не могли помочь ни полиция, ни медицина – только колдовство – и у кого, конечно же, имелись деньги. Если вам однажды захочется поговорить с вашим мертвым дедушкой, проклясть нечестного ростовщика или избавиться от чужого проклятия, вылечиться от лихорадки или оспы – вам всего-то нужно будет отыскать на окраине Нового Орлеана дом Бонье. Вы узнаете его сразу – он будет самым странным в округе: слегка замшелое дерево с облупившейся краской, неухоженный фасад с непонятными амулетами, покачивающимися над дверным проемом; заросший высокой травой и полумертвыми деревьями небольшой двор. Самый подходящий антураж для логова колдуна – мрачный, дышащий туманами загадок, внушающий трепет. Когда стук повторился в третий раз, Филипп отложил книгу и, разгладив брюки, встал из-за стола. Под скрип старых половиц вышел из кабинета, пересек полутемную гостиную, вошел в прихожую и отворил дверь. – Дом Бонье. Что вам угодно, мисс? На пороге стояла перепуганная черная служанка. Бегающим взглядом она смотрела то на подошвы своих грязных башмаков, то куда-то за плечо Филиппа, а то и вовсе в сторону заднего двора. Ее плечи мелко подрагивали, узловатые и огрубевшие от работы пальцы комкали засаленный фартук. – Дочка хозяйки, мадам Лорейн... Мадемуазель Энн-Луиза Лорейн... – пальцы напряглись, крепко сжав грязную ткань. – Одержима дьяволом. С ней такое творится! Мадам послала за вами и велела держать это в строжайшем секрете. – Служанка замолчала, ожидая его реакции. Бонье слегка напрягся. Он и раньше имел дело с одержимостью – иногда призраки особенно сильно не хотели покидать мир живых, и приходилось выпроваживать их пинком под зад. Точнее, парой заклинаний и молитв, которые вынуждали духа успокоиться. Но это был уже четвертый случай за неделю. Филипп читал каждый некролог в газетах и был в курсе всех смертей – последние недели всё было ровно: без убийств и внезапных загадочных кончин, так что злобным призракам было неоткуда взяться. Или это Филипп что-то упускал? Случаи выглядели весьма странно. – Одну минуту, – он кивнул служанке. – Позвольте мне собрать все необходимое, и я буду готов. Присядьте пока в гостиной, – предложил он из вежливости. – Благодарю. Я лучше подожду на пороге, – опустив глаза, ответила она. Служанку, откровенно говоря, пугал дом Бонье. Особенно его жуткая гостиная, обставленная для клиентов – страшные африканские маски на стенах, гротескные подсвечники, стопки пыльных книг, непонятные знаки, начерченные мелом на деревянных стенах, свисающие с потолка странные амулеты и десятки баночек с неизвестным содержимым, ведь Филипп тщательно поддерживал образ загадочного жутковатого колдуна, который только привлекал к нему клиентов. Меньше, чем через минуту, он вышел на порог. На нем был сюртук, шляпа и начищенные кожаные туфли. В руке он сжимал небольшой чемоданчик, похожий на докторский – только черный, с вырезанными острием ножа символами. – Ведите к мадам, – приказал Филипп, невольно переминаясь с ноги на ногу. У него было нехорошее предчувствие. Неспокойные призраки редко вселялись в людей – им было свойственно всячески донимать живых извне. Вселяться в неживые предметы, грохотать посудой, хлопать дверьми, завывать ветром и передвигать вещи. Так они пытались что-то донести, и их обязательно нужно было выслушать – иначе духи разозлятся и начнут творить что-нибудь похуже битой посуды и разбросанных вещей. Но чем же руководствовались призраки, которые вселялись в тела живых? Филипп не забывал, что все духи когда-то были людьми – а это значило, что их, как и людей, было невозможно понять. Почти всю дорогу к дому Лорейн перепуганная служанка тараторила, рассказывая о том, что творилось до того, как мадам послала ее за Филиппом. – Так жутко было, не представляете – у меня, того и гляди, пол головы поседело! – она шумно выдохнула, а затем продолжила: – Я сидела на кухне, чистила картошку к обеду, как слышу наверху грохот и нечеловеческие вопли – будто сам дьявол кричал. Бросила нож в картофелине, кинулась наверх – мадам сама не своя, бледная, словно в муку окунулась, дрожит, как осиновый лист и на ключ запирает комнату мадемуазель Энн-Луизы, бормочет себе что-то под нос. Я так и встала столбом – не знала, что мне сделать. Мадам, едва подняв голову, крикнула на меня и приказала за вами пойти. Я с трудом отмерла от страха. Потом пулей вниз по лестнице, влезла в башмаки – и вот, в чем была, – она рукой показала на засаленный передник, – примчалась. Только и слышала, как исчадие ада беснуется в теле милой Энн-Луизы, а мадам наливает себе настойку валерианы. Филипп молчал и только кивал. Он не любил иметь дело с одержимыми – ровно с того случая, который закончился его разодранным плечом, на котором рубцы до сих пор давали о себе знать – слишком уж драматично для его необычайно спокойного нутра. Бонье предпочитал спрятать тот день в самые темные закоулки свое памяти и больше никогда не доставать. К тому же, видеть вместо знакомых людей одержимых монстров, видеть знакомое лицо, но в то же время понимать, что это уже совсем не тот, кого ты знаешь – паршивое чувство. Особенно неприятно это было бы с Энн-Луизой. Она вызывала у Филиппа нежную симпатию – они иногда встречались у бакалейщика Тома и в лавке старых книг, иногда мать посылала ее к нему за очередной травяной настойкой от волдырей и гриппа. Энн-Луиза была хороша собой – стройная, густые каштановые локоны до пояса, большие зеленые глаза, изящная фигурка, которую она подчеркивала светлыми, воздушными платьями, перехваченными яркой лентой – обязательно совпадавшей по цвету с ленточкой на ее шляпке. Ей было двадцать лет, и главным ее украшением была молодость. Филипп замечал и то, что его симпатия не оставалась без ответа. При нем Энн-Луиза едва заметно робела, улыбалась ему чаще, чем остальным, и смотрела на него всякий раз, когда он отворачивался. Впрочем, взаимная симпатия ни во что не выливалась – Филипп никого не пускал в свою жизнь дальше обставленной для клиентов гостиной, а Энн-Луиза была хорошо воспитана и слишком скромна и застенчива, чтобы оказывать откровенные знаки внимания. А теперь Филиппу предстояло изгонять из нее мертвую тварь, которой не сиделось в Аду. Чудно. Фасад дома Лорейн показался из-за угла несколько внезапно – Бонье и не заметил, как они пришли. Он сглотнул слюну, и крепче сжал рукоять чемоданчика. Стоило ему оказаться на крыльце и постучать в дверь, как служанку тут же ветром сдуло – до сих пор не могла отойти от своего испуга. Дверь открыла мадам Лорейн. Она и вправду выглядела скверно – бледная, растрепанная, дрожащая и напуганная. В руке у нее был стакан с остатками рома. Что же, видимо, настойки валерианы стало недостаточно. – Ах, мсье Бонье... Не стойте же, проходите, проходите, – она торопливо отошла в сторону, пропуская Филиппа в дом. Слегка поклонившись, он вошел, снимая сюртук и шляпу. – Полагаю, Дженни вам уже все рассказала, – дрожащими руками мадам подлила себе в стакан еще рома. Филипп кивнул. Служанка и вправду оказалась весьма болтлива. Сделав небольшой глоток горячительного напитка, мадам Лорейн вдруг резко поставила стакан на стол, и, кинувшись к Филиппу, двумя руками крепко схватила его за ладонь. Он отшатнулся, не в силах скрыть своего удивления. – Прошу вас... – вполголоса едва не умоляла она. – Спасите мою девочку, спасите мою милую Энн-Луизу! – её голос с отчаянного крика в мгновение ока снизился до шёпота. Дьявол, что в ней сидит... Филипп твердо накрыл руки мадам Лорейн своей второй ладонь и посмотрел ей в лицо, стараясь успокоить. – Я сделаю все, что в моих силах, мадам. – Твёрдо заверил он, а Лорейн рассеянно закивала и удалилась в столовую. До Филиппа донесся ее лихорадочный шепот молитв. Он поджал губы и кто знает, какие горестные мысли посетили его в этот момент... Лестница на второй этаж дома казалась бесконечной. Уже на пятой ступеньке, он слышал крики и грохот. Кажется, дух был особенно буйным и злым – впрочем, иные в чужие тела и не вселялись. Филипп распахнул дверь в комнату Энн-Луизы и тут же ее запер, шагнув внутрь. Едва он успел войти и оглядеться, как в то же мгновение на него набросилось какое-то существо, сбило его с ног и прижало к полу, придавив своим весом. На несколько секунд в глазах потемнело – Филипп хорошо так приложился затылком при падении. Болели запястья – их железной хваткой сжимали длинные пальцы существа, чье дыхание он чувствовал над своим лицом. Очнувшись от невольного страха, он увидел перед собой Энн-Луизу – одновременно и ее лицо, и не ее вовсе. Ясные глаза заплыли маревом непонятного цвета, на висках вздулись вены, волосы растрепались, а вместо нежной полуулыбки алых губ зиял жуткий оскал. Филипп попытался скинуть с себя одержимую, но она держала его слишком крепко – хрупкое девичье тело, которое любой мог бы с легкостью повредить одним неосторожным движением, прижимало его к полу с силой двух крепких взрослых мужчин. Он ерзал, пытаясь одновременно высвободить руки и пнуть одержимую коленом в живот, чтобы скинуть ее с себя. Духа его трепыхания только позабавили. Оскал стал шире, одержимая наклонилась ближе к Филиппу. – Трепыхаешься, пытаешься спасти глупую девчонку... Очень зря! Ты никого не спасешь, лавину не остановить в одиночку, – прошипел призрак голосом, не похожим не то, что на голос Энн-Луизы – на человеческий голос в принципе. – Да о чем ты говоришь? – Прохрипел Филипп. Тяжело было дышать под весом чужого тела. С большими усилиями он выдернул одну руку из крепкой хватки. До того, как Энн-Луиза успела опомниться, как Филипп схватил ее поперек грудной клетки и, сбросив с себя, швырнул на пол. Он старался не думать о том, что когда-то это была хрупкая девушка по имени Энн-Луиза Лорейн, иначе, он никогда бы не смог вырваться. Филипп потянулся за своим чемоданчиком, но его руку сразу же перехватила одержимая. – Не старайся, изгонишь одного призрака – придет еще десять! – Противное шипение духа резало уши. – Ясное дело что вам, тварям, в Аду не сидится – вот и загоняй вас обратно. Да хоть по десять раз на дню – вам тут не место, – сквозь зубы процедил Филипп, снова вырвав руку, и отбросив тело от себя. Незаметно для одержимой он попытался открыть чемоданчик – заклинания он знал наизусть, но если брызнуть одержимому духом святой воды в лицо, это его замедлит и поможет выиграть немного времени. Призрак разразился жутким смехом. Филипп чуть помедлил, доставая флягу. – О, дорогой мой – Ад трещит по швам. Его врата истончаются и рвутся – столько в него стекло дряни из вашего мира, что он не выдерживает и вся мерзость рвется обратно. – Да-да, конечно. «Ад пуст, все бесы здесь». Ты Шекспиром при жизни зачитывалась? – Филипп навалился на одержимую, уперевшись ей в живот коленом, не давая возможности пошевелиться. За недоверием и едкостью он скрывал то, что слова духа отпечатались в его памяти, что-то в нем задели. Но сейчас он об этом думать не мог – если отвлечься хоть на мгновение, появится риск быть задушенным этими изящными девичьими ладонями, которыми управлял озлобленный на все живое призрак. – Не верь сколько хочешь. Скоро сам увидишь, как мир живых станет новой преисподней – если не уже, – и вновь кривой оскал, что резал воздух, как стрела, умело выпущенная из лука. Филипп никак не отреагировал на этот выпад призрака – был занят тем, что старался снова не оказаться прикованным к полу. Одержимая пыталась скинуть его с себя, царапалась и норовила попасть ногтями по его лицу – пока что у Филиппа получалось уворачиваться. С несколько минут они метались по полу, поочередно пытаясь то скинуть с себя противника, то подмять его под себя. Филипп, вдобавок к этому, пытался открыть флягу со святой водой так, чтобы одержимая ему не помешала. Когда в лицо не совсем то, что было у Энн-Луизы брызнула святая вода, крик призрака оказался по-настоящему нечеловеческим - дьявольским. Филиппу оставалось только надеяться на то, что сама Энн-Луиза этой страшной боли не почувствовала. Одержимая закрывала исходящее паром лицо руками, выла и каталась по полу. Встав на ноги, Филипп крепко схватил ее за руки, поднимая с земли. Перехватив под коленями и поперек туловища, отнес отчаянно сопротивлявшееся и брыкавшееся тело на кровать, положил на матрас. Пока что одержимая только продолжала стонать и корчиться от боли, ничего не предпринимая. Филипп снял со своих брюк кожаный ремень, обхватил запястья Энн-Луизы, отняв их от ее лица, и привязал к железным прутьям у изголовья кровати – чтобы обездвижить и хотя бы относительно спокойно провести ритуал изгнания. В ходе нехитрой манипуляции одержимая едва не оцарапала его щеку и пару раз лягнула ступней в область печенки. Руки были обездвижены, но оставались еще ноги. Не давая себе времени на раздумья, Филипп начал рвать простыни на длинные лоскуты, после чего каждым из них за лодыжки привязал ноги одержимой к прутьям изножья кровати. По его быстрым и нехитрым расчётам, он должен был успеть закончить изгонять духа до того, как одержимая справиться с завязанным на двойной узел ремнем и тряпками. Филипп встал напротив кровати. Энн-Луиза выгибалась всем телом, ерзала на матрасе, всклокочивая простыни, пыталась высвободить хотя бы одну руку. Лучше было не медлить. Он прочитал заклинание, прочитал молитву, стараясь не смотреть на одержимую. Процесс изгнания выглядел совсем не похожим на что-то, что могло радовать глаз – тело изламывало в таких неестественных позах, будто в нем и вовсе не было костей. Глаза закатывались так, что видны были только белки, а гортань извергала леденящие кровь в жилах вопли. Признаться, они пугали до чёртиков всех, кто был рядом – тех же мадам и служанку, молившихся в столовой – но не Филиппа. Из его уст, как песня, привычно лились заклинания. Это была колыбельная, лекарство для израненных душ. Потому что каждый неупокоенный призрак – это израненная душа. Растворившись облаком пыли в собственном крике, дух покинул одержимую, растворившись в воздухе. Тело Энн-Луизы обмякло. Убедившись в том, что призрак испарился из помещения, и концентрация темной энергии пошла на спад, Филипп кинулся к постели. Осторожно, едва касаясь кожи, приложил пальцы к жилке на шее – девушка была жива. Пульс бился раненой птицей. Филипп выдохнул с толикой облегчения и принялся развязывать узлы на тряпках и ремне. Высвободив запястья и лодыжки Энн-Луизы, Филипп продел ремень обратно в петли и поправил брюки. Задержался, чтобы накрыть ее одеялом и расправить всклокоченные простыни. Зачем-то заправил за уши взлохмаченные локоны, будто бы нечаянно коснувшись щеки кончиками пальцев. Энн-Луиза приоткрыла глаза, и, скользнув по нему невидящим взглядом, снова утонула в глубоком сне. Филипп поднял с пола флягу, положил ее в чемоданчик и, бесшумно закрыв дверь, вышел из комнаты. Его взгляд зацепился за зеркало в коридоре. Он подошел ближе, разглядывая свое отражение и оценивая, насколько плохо он выглядел. Некогда аккуратно причесанные волосы напоминали воронье гнездо, расхристанная рубашка измялась, выскользнула из-под пояса брюк; воротник завернулся и помялся сильнее всего. На запястьях проступали синяки от железной хватки завладевшего телом духа – Филипп поспешил спрятать их под рукавами. Он, как мог, привел себя в порядок – пригладил волосы, заправил полы рубашки и расправил воротник. И спустился вниз, в столовую. Мадам Лорейн сидела за длинным обеденным столом, почти не шевелясь. В руках она держала икону и стакан с последним глотком рома на донышке. Картина печальная и неволей пробирающая. Когда вошел Филипп, она встрепенулась, подняв голову. – Мадемуазель Энн-Луиза в порядке. Скорее всего, она проспит до утра и ничего не вспомнит, – он покривил душой. Были случаи, когда одержимые даже после изгнания чувствовали последствия призраков в их телах – болели, сходили с ума, истощались и даже умирали. Насколько Филипп знал, почти всех жертв последних случаев одержимости упекли в больницу Хотел-Дью. Про себя он усмехался нелепо-ироничному совпадению – «hotel dieu» в переводе с французского означало «божий дом». Но Бог пока еще никому из этих бедолаг не помог. – Спасибо, – отчаянным шепотом поблагодарила его мадам Лорейн. – Не знаю, что бы я без вас делала, мсье, не знаю, как вас отблагодарить… – Не стоит благодарностей, я был рад помочь вам и вашей прелестной дочке, – Филипп состроил вымученную улыбку. Мадам Лорейн вздохнула, повертев в руках стакан. Ром ударился о стеклянные стенки – точно маленький шторм внутри куска стекла. – Если что-нибудь еще случится – пришлите за мной Дженни. Однако я уверен, что с Энн-Луизой все будет в порядке, – добавил он то ли из вежливости, то ли для того, чтобы окончательно успокоить эмоциональную женщину. – Непременно, – согласилась она, продолжая вертеть в руках стакан. – Мне пора. Хорошего вам дня. – Филиппу, в самом деле, не терпелось поскорее покинуть дом. Изгнание вытянуло из него все силы, и он чувствовал себя уставшим и помятым. – И вам того же, мсье. Берегите себя, – она наконец-то поставила на стол многострадальный стакан. Филипп вышел из столовой, почувствовав что-то вроде облегчения. Общение с людьми его зачастую очень утомляло, другое дело – призраки, которых не нужно изгонять, лоа, астральные сущности и старые книги. Когда Филипп оказался у себя дома и закрыл дверь на все три замка, он первым делом скинул башмаки, шляпу и сюртук, расстегнул первые несколько пуговиц на рубашке, налил себе полный стакан ирландского виски и забрался с ногами на кровать, откинувшись на подушки. Жаркое полуденное солнце не пробивалось сквозь плотно задернутые шторы, создавая приятную полутьму. Филипп сделал глоток приятно обжигающего нутро напитка, прикрывая глаза. Стало немного легче. Немного спокойнее. Пристроив стакан на прикроватном столике между редчайшей книгой-рукописью черного мага, жившего и умершего около сотни лет назад, и ворохом амулетов, растер руками запястья, массируя и разгоняя кровь в тех местах, которые так рьяно сжимала одержимая. Синяки немного саднило от прикосновений к ним. «Одержимая». Это все, к чему возвращались мысли Филиппа даже в то время, когда он пытался отдохнуть. И он почти не думал о самой Энн-Луизе – он думал о словах призрака. Прихлебывая виски, он мысленно одергивал себя. Если верить во все, что болтают призраки, то свихнешься очень быстро. Бестелесные мертвые злопыхающие твари могли взболтнуть что угодно – что завтра умрет чья-то бабка, что в следующем месяце весь скот сляжет от оспы или что грядет катастрофа. Чтобы запугать и отвлечь, а для пущего эффекта могли и сами устроить все, как в своих россказнях. Поэтому призраков слушать не стоило – они редко говорили что-то дельное и это нужно уметь чувствовать. Филипп чувствовал, но не знал, что именно. Он не хотел признаваться себе, но он был немного согласен с духом, захватившим тело Энн-Луизы. На земле едва ли было меньше мерзости, чем в глубинах Ада – не стоило забывать, что все это попало в преисподнюю из мира людей. Но Ад ведь не бесконечен – там, в отличие от человеческого мира, никто не умирал, чтобы оказаться в ином месте и освободить клочок земли для другого. Филиппу вдруг стало страшно об этом думать. С несколько недель его мучило скверное предчувствие, которое в последние дни только росло – он всегда чувствовал призраков и темную энергию. Он становился слабее, когда вокруг ее собиралось слишком много. Поэтому в последние дни он быстрее выматывался и хлестал крепкий виски, чтобы не чувствовать себя вяленой рыбой. После половины третьего стакана мысли Филиппа стали отрывистыми и незавершенными. Он размышлял о речах призрака и тут же запрещал себе это делать, прокручивал в голове каждое слово и мысленно фыркал на то, какими глупостями он занимается. Вовремя навалилась сонливость, замедлив ход мыслей и опустив тяжелые веки. Теперь все, что мелькало в нетрезвой голове Филиппа, имело вид редких вспышек в кромешной тьме. Ад трещит по швам. Стены преисподней истончаются. С такими мыслями и с зажатой в руке бутылкой он заснул неспокойным сном.