Ад пуст. Все бесы здесь

Филипп проснулся с тяжелой головой ближе к рассвету, выпутавшись из беспокойных и беспорядочных сновидений. Продрав глаза, он какое-то время сидел на краю кровати, щупая босыми ногами холодные половицы, смотря в одну темную точку. После ритуала изгнания прошло уже несколько дней. От мадам Лорейн не было никаких вестей, и новых случаев, связанных с одержимостью, тоже не было, да и он сам почти забыл о словах призрака. Но что-то не давало Филиппу покоя – вокруг собиралась темная энергия, и ему начинало казаться, что она принимает форму некой сущности, которая неотрывно следит за ним. Казалось, еще немного и он сам окажется в Хотел-Дью в компании лишившихся рассудка. Хотя, каждый колдун был немного сумасшедшим – это как некая закономерность. И Филипп не был исключением. Он мог целыми днями не выходить из дома и общению с людьми предпочитал общение с призраками и лоа, видел мир немного не таким, каким его видели все остальные. Филипп отчаянно старался не выделяться среди других жителей города и своих соседей, но его сущность давала о себе знать. Некоторые считали его чудаком, некоторые – шарлатаном и не относились к нему серьёзно, а некоторые регулярно к нему наведывались за травяной настойкой, амулетом гри-гри или за тем, чтобы снять очередное проклятие. Не зная, в чем причина такого паршивого самочувствия – необычайно вымотался, изгоняя духа, или в словах одержимой была доля правды – он не понимал, что делать дальше. То ли к доктору сходить провериться, то ли навешать на себя еще несколько штук амулетов гри-гри и провести пару защитных ритуалов, то ли «взять отпуск» и уехать куда-нибудь на запад, где нет ни болот, ни проклятий, ни рвущихся к живым мертвецов. В итоге Филипп решил сварить себе кофе. Поднявшись с постели, он прошаркал к печке в одной ночной рубашке и кальсонах. Высокая чувствительность к призракам и всем видам зла была с ним с рождения – досталась от бабки Изабель, ведущей свой род от первых переселенцев, которые несли в себе множество необъяснимых тайн и слухов. Сама бабка открыто называла себя потомственной ведьмой – все вокруг считали, что она от старости совсем из ума выжила, и не обращали на нее внимания, позволяя травить свои байки, раз уж они были ее единственной радостью. Один только Филипп ей верил и слушал ее сказки. Со своих первых дней он был чувствительным ребенком – он мог ни с того, ни с сего, проснувшись в своей колыбельке в любое время дня и ночи начать громко плакать. Мать намучилась и гувернантки намучились с ним, а доктор после каждого осмотра говорил, что младенец полностью здоров и причина его частого плача оставалась неясна. Бабка сразу поняла, в чем было дело, и поспешила поделиться с остальными. Ее, конечно же, не восприняли всерьез. «Ты еще скажи, что наш ребенок одержим бесами». Филипп и близко не был одержим. Также он не чувствовал смерть – ни когда кто-то умирал, ни когда, в скором времени, кто-то должен был умереть. Он чувствовал самих призраков, чувствовал их гниющую мертвую энергию, чувствовал вибрации зла. А его в мире было хоть отбавляй, еще до того, как ад начал трещать по швам – по словам духа. Став старше, Филипп начал часто болеть – даже в самый жаркий луизианский день в середине июля он мог провести в постели с жаром и лихорадкой. К чувствительности прибавилось слабое здоровье, а доктор продолжал разводить руками, не в силах раскрыть причину болезни. Тут и пришла на помощь бабка – уже лежавшая на смертном одре и почти не встававшая с кровати из-за болезни сердца, которая медленно ее пожирала. Изабель рассказала Филиппу, что, мол, призраки, ведьмы и упыри из детских страшилок – правда, но не такая уж и простая. Есть еще лоа, оживавшие разными способами мертвецы, ауры, потоки энергии и куча колдовских штучек, с которыми Филиппу предстоит разобраться, когда он подрастет. Прерываясь то на одышку, то на жадный глоток воды, бабка с полчаса рассказывала ему обо всех этих «детских страшилках на новый лад», пока он пытался разобрать ее слова через сиплое дыхание. Через несколько дней Изабель умерла. Будто передала нужные знания молодому поколению и теперь, сделав свое дело на земле, могла спокойно, с чувством выполненного долга, отойти в мир иной. С ее смертью все облегченно вздохнули, и только один Филипп был ошарашен и не знал, что со своими способностями теперь делать. Спустя несколько месяцев он рассказал об этом своей гувернантке-креолке – мальчишку полностью спихнули на его попечение после того, как родились две его младшие сестры, абсолютно здоровое и без всяких колдовских способностей. В ответ на его рассказ гувернантка только покачала головой и поджала губы, а на следующий день принесла ему маленький мешочек из плотной ткани, нанизанный на шнурок, словно большая бусина. Сказала, что это называется «гри-гри» – талисман такой. Велела носить, не снимая и добавила, что он должен помочь и защитить от злых духов. Филипп так и сделал – спрятал подарок под сорочкой и не снимал даже во время сна и купания. Но помогал он, честно говоря, паршиво. Он иногда чувствовал то ли жар, то ли холод, разливавшийся по всему телу, как неизведанное прежде миру противоядие. И этим противоядием вынужден был стать он сам. Позже, от той же гувернантки он узнал и про другие амулеты и обряды Вуду – у самой креолки не было ни способностей видеть или чувствовать призраков, ни особой осведомленности в колдовстве, она просто была городской сплетницей и интересовалась всем, что казалось ей загадочным и недоступным для понимания простых людей. Как только отец Филиппа узнал о теме частых бесед сына с гувернанткой, та была тут же уволена, а младшего Бонье ждали выговор и наказание. Он перенес это спокойно, и был уже достаточно взрослым – ему стукнуло двенадцать – чтобы самостоятельно интересоваться колдовством и более умело скрывать это от отца до тех пор, пока не покинет родительский дом. Филипп начал собирать старые книги, лечебные травы и кости животных, обвешивался амулетами и вырезал на коже защитные символы, втирая в них сушеные листья растений, имевших особую силу. Под половиком в своей комнате писал слова заклинаний и по ночам убегал из дома к болотам, чтобы провести очередной обряд. Он научился оборачивать свой дар себе на пользу, а не во вред; окреп и перестал так часто болеть. Окончив школу и пару лет проработав в мастерской отца – старший Бонье был портным – скопил денег настолько, чтобы хватило на первое время, и уехал жить на другой берег Миссисипи; почти все деньги потратил на покупку хлипкого дома у дороги к болотам. Бонье-старший втайне радовался, что сын со своими странными увлечениями скрылся с его глаз долой, а Филипп был доволен тем, что способность начала приносить ему гроши. Попивая свежий, только что сваренный кофе Филипп не помнил, когда еще – кроме детства – ему становилось так скверно от призраков. Обычно единственное, что он чувствовал – это несильное головокружение и легкая тошнота, с которой он теперь легко совладал. Он решил, что обязательно займется этой проблемой сегодня ночью – поговорит с лоа, принесет им в жертву пару цыплят и кружек рома взамен на самые свежие новости из загробного мира. Уж эти ребята точно должны быть в курсе всего происходящего. Филипп допил кофе, помыл чашку. Можно было бы погадать самому себе на гуще – просто так, забавы ради, но он решил приберечь это для клиенток, если вдруг упадет спрос на настоящее колдовство. Помимо магии Вуду в свои юные годы Бонье разучил и такие простые фокусы. Он умел гадать на кофейной гуще, на картах и по руке – последнему его научила бродячая цыганка. Когда чашка в руках Филиппа заблестела так, что он смог рассмотреть в ней свое отражение, он понял, что ему нужно чем-то занять себя на весь день то наступления темноты – времени проведения ритуала. Мысленно он заставил себе список дел – ему было жизненно необходимо делать хоть что-то. В любое время, только бы не бездействовать. Он запланировал купить свежего цыпленка и бутылку рома, разобрать барахло, которое нашел в антикварной лавке – оно, сваленное, так и валялось на прикроватном столике. И хорошо было бы зайти к мадам Лорейн – проведать ее и Энн-Луизу. Не более чем около соседский жест вежливости. Но ни в коем случае не попытка разобрать случай с одержимостью и доказать его связь болтовней призрака и своим поганым самочувствием. Нет, ни в коем разе. Он всегда уходил в отрицание – оно притупляло боль. Если и была какая-то проблема внутри него, то она, определённо, должна заснуть глубоким сном. До завтрака Филипп решил заняться антикварным барахлом – все равно фермер, владелец винной лавки и мадам Лорейн десятый сон видели, в то время как он сам вставал ни свет, ни заря от своих невнятных кошмаров. Филипп переоделся из ночной рубашки в поношенные брюки и сорочку, в которых появлялся только дома и не смел выходить за порог в таком виде – к сожалению, самая удобная одежда нечасто оказывалась презентабельной. Заправил кровать. Его тяга к порядку была очень выборочной: он исправно мыл посуду, заправлял кровать и раз в неделю относил прачке одежду и постельное белье, вовремя оплачивая ее услуги. Но в остальном господствовал хаос – для книг не хватало стеллажей, и на любой горизонтальной плоскости они были свалены в длинные кривые стопки, подсвечников не было видно за воском и копотью; амулеты, сосуды с настойками, артефакты, безделушки от всевозможных старьевщиков существовали в диком, как джунгли беспорядке. Дом Филиппа сам был как лавка старьевщика – ломился от всевозможного многообразия диковинных вещиц, истинное назначение которых – как и то, зачем они вообще в этом доме появились – знал только сам Бонье. Он взял с прикроватного столика книгу, осторожным движением смахнул с переплета тонкий слой пыли. Освободил место на столе, подвинув чернильницу, листы бумаги, стопку книг и пару пузырьков с травяными настойками. Водрузил фолиант на затертую деревянную поверхность и провел кончиками пальцев по корешку из кожи – вроде бы не человеческой. В левом нижнем углу переплета чем-то острым были выцарапаны две буквы – С. М. Себастиан Морель. Филипп достал этот «артефакт» середины восемнадцатого века в антикварной лавчонке на другом конце Нового Орлеана. Сам лавочник тоже промышлял колдовством – правда, у Бонье были подозрения насчет того, что тот попросту был шарлатаном. Единственной причиной, по которой Филипп поддерживал связь с лавочником, являлось то, что у того действительно было полно любопытных раритетных магических вещиц. До этого лавочник успел продать Филиппу парочку древних колдовских текстов, причудливый амулет от призраков – Филипп просто хотел посмотреть, как он работает – и колдовскую книгу какой-то малоизвестной ведьмы. Пустой – не считая нацарапанных инициалов – переплет сразу заинтересовал Бонье. Лавочник, у которого была подготовлена байка для каждого товара, тут же принялся рассказывать Филиппу о книге и о загадочном С. М. О жизни Себастиана Мореля было известно мало – он родился в восемнадцатом веке в результате в то время незаконной и запрещенной связи черного раба и белой девушки. Был воспитан другой женщиной – чье имя тоже осталось неизвестным. Всю жизнь прожил затворником в лачуге на болотах, видимо, занимаясь магией и написанием таких вот трудов в потрепанных кожаных обложках. Говорили, Себастиан покорил себе смерть и мог воскрешать любых живых существ – ровно так же, как и убивать силой мысли. Больше было похоже на преувеличение – скорее всего, Морель плодил зомби и умел насылать крепкие проклятия. О нем говорили немного, потому что в его же время и после появились фигуры куда более интересные для обсуждений – к примеру, Мари Лаво, мадам Лалори и Доктор Джон. Филиппа вряд ли бы заинтересовала рукопись в кожаном переплете – книга была написана именно от руки, вся сплошь в зачеркиваниях и чернильных кляксах – если бы, прикоснувшись к ней, он не почувствовал блеклый след от сгустка темной энергии. Это его заинтересовало, и, сторговавшись с лавочником на выгодную цену, он унес рукопись домой. Дома он проверил, не прицепился ли к ней призрак – духи, пытаясь задержаться в мире живых, привязывались к помещениям, в которых жили, и к предметам, которые им принадлежали. Но под кожаным переплетом никаких призраков не было. Просто иногда колдовские вещи настолько пропитывались магией и энергией своих владельцев, что сохраняли в себе их частички. И вот сейчас рукопись лежала перед Филиппом, слабо пульсируя чужой магией. Он открыл ее на первой странице. Его постигло разочарование – выцветшая бумага была погрызена крысами, чернила едва различимы, а довершала все пара крупных клякс. Со следующей страницы на Филиппа смотрела только одна надпись, занимавшая почти весь лист. «Смерть можно покорить. Жизнь – никогда». Перечитав фразу еще два раза, он ее так и не понял, и перевернул страницу. Чернила оказались такими же выцветшими, но их хотя бы можно было прочитать, пусть и с трудом. На всякий случай нашарив на столе увеличительное стекло и положив его около раскрытой книги, Филипп принялся за чтение. «Если вы это читаете – а я, право же, не могу вообразить, каким же образом моя рукопись могла попасть к вам – сейчас же бросьте, вам это не нужно. Возьмите себе более приятное чтиво – почитайте лучше Милтона, Данте, Шекспира, и никогда, никогда больше не вспоминайте об этом опусе!.. Однако, если вы все еще здесь – остались после моего последнего предупреждения, пеняйте на себя. А что до меня… Пусть я и отпугиваю возможных читателей от своей рукописи, я, на деле, так нуждаюсь в читателе! Хоть бы и в таком, что будет читать эти строки после того, как меня не станет. Да, мой возможный читатель, я написал именно так – меня не станет. Смейся, сколько тебе угодно, но даже наделенные даром держать Смерть в уздах тоже умирают! Я писал, что Смерть можно покорить – но всякая покоренная сущность однажды вырывается из плена, как всякая лошадь встает на дыбы. Смерть можно дурить, обходить стороной и играться с нею, сколько вздумается – но в один день она все равно возьмет свое. А жизнь… Жизнь же ничем не подкупить и не ублажить, она безжалостна и не предсказуема, однако мы не можем бояться ее так же откровенно, как боимся смерти – мы ее, жизнь, любим. Мне осталось недолго – за свою короткую жизнь я обдурил костлявую уже достаточно. Однако самое страшное – дело не в том, что я ее дурил – право же, не стоит за такое поступок обвинять меня, каждый из нас хоть раз мечтал отсрочить свою погибель хоть на пару денечков. Меня истончал, пожирал, глодал мои кости мой собственный дар. В один миг он стал приносить мне больше вреда, нежели пользы, но обо всем по порядку». Филипп нахмурился. Текст казался ему дневником бессвязного бреда человека, который стремительно терял рассудок. Но на последних строках он невольно вздрогнул – не так ли он отзывался о своем даре чувствовать нечисть? Он продолжил чтение. «Я спешу перенести на эти страницы все, что знаю и все, чему научился – пусть хоть часть меня останется здесь, коли мне суждено покинуть мир живых. Я воскрешал мертвецов и лишь одной недоброй мыслью убивал живых. Смерть подчинялась мне, приходила и отступала всякий раз, когда я просил. Я считал себя ее хозяином, ее господином и королем, я пьянел и сходил с ума, стоило мне подумать о том, каким могуществом я обладаю. О, каким же сказочным глупцом я оказался! За всякую магию нужно платить. И чем больше ты берешь, чем больше у тебя силы и власти, тем тебе больше платить. И чем сильнее тебя пьянит твое же колдовство, тем более жестокой и сокрушительной будет твоя плата. Я оказался в негасимом долгу у смерти и у своей магии, и платой моей станет мой же рассудок, и моя жизнь. Порою мне чудится, будто костлявая стоит за моей спиной, сжимает мне горло своими костлявыми руками и шепчет: – «Твое существование превратится в Ад еще до того, как ты туда попадешь. Ты даже не поймешь, жив ты или мертв». И право же – Ад и земля для меня стали едины. Здесь, в мире живых я схожу с ума, за стенами моей жалкой лачуги виновные убивают невинных, люди делятся на рабов и хозяев, причиняют друг другу страшную боль лишь потому, что это в их силах. Чем же это не преисподняя? Иногда мне кажется, будто костлявая права – я не отличу мир живых от преисподней. Бывает, я вовсе думаю о том, что ад однажды сольется с нашим миром, ведь они так схожи стали! Поправьте меня, если мысли стали мои чересчур наивны и чересчур безумны». Текст обрывался чернильной кляксой. Филиппу вдруг резко стало не по себе, едва он закончил читать последний абзац. Бред сумасшедшего совпадал с болтовней занявшего чужое тело духа – это так же было похоже на бред сумасшедшего. Филипп не хотел верить ни духу, ни мертвому безумному колдуну, но почему-то верил. Он видел здесь загадку и чувствовал трепетание древней магии – вокруг себя и из страниц рукописи. Его скверное предчувствие набирало обороты. Что-то должно было произойти. Закрыв книгу и отложив ее в сторону, Филипп встал из-за стола. За окном солнце поднялось уже достаточно высоко для того, чтобы жители города проснулись – значит, можно было отправиться по делам и немного развеяться. После прочтения оставался странный осадок – из-под страниц царапались остатки магии потерявшего рассудок Себастиана. Филипп удалился в ванную комнату. Умыл лицо, уложил волосы, думая, куда лучше отправиться первым делом – за цыпленком и ромом или наведаться в дом Лорейн. Сбрив отросшую за ночь щетину, и закончив приводить себя в порядок, он все-таки решил наведаться к мадам Лорейн. Это не должно было занять много времени – только быстрый соседский визит. Натянув сюртук и шляпу, без которых он редко покидал дом, Филипп вышел навстречу палящему южному солнцу. Надвинув шляпу на лоб, он все думал, когда же долгожданный сезон дождей почтит Луизиану своим присутствием. Лучше уж выходящие из берегов болота и грязь на дорогах, чем надоевшее за шесть месяцев солнце. Он старался идти медленнее, чтобы не покрыться потом – он уже успел пожалеть, что надел сюртук в середине октября – и дорога до дома Лорейн заняла больше, времени, чем обычно. Поднявшись на порог, Филипп постучался трижды и стал терпеливо ждать. Дверь открыла Дженни. – Мадам велела никого не впускать, – начала она, привычным жестом сложив руки на фартуке. Филипп посмотрел на нее с недоумением. – Что-то произошло? – Да, мсье, это касается мисс Энн-Луизы, – Дженни тут же замолкала с таким видом, будто взболтнула больше, чем ей было дозволено. Филипп заметно напрягся – ему не нужно было много времени на понимание того, что в очередной раз приключилось что-то паршивое. До того, как он успел уточнить, из столовой донесся голос мадам Лорейн: – Дженни! Кто это? Я же просила никого не впускать. – Голос властный и напряжённый. Дженни суетливо шмыгнула в глубину дома, оставив Филиппа стоять на крыльце. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, как меж ребер зреет беспокойство. До него донеслись приглушенные голоса служанки и мадам Лорейн. – Мадам, это мсье Бонье пожаловал – вероятно, хотел с вами увидеться… – Так пусти же его в дом! Дождавшись приглашения в дом от извинившейся Дженни, Филипп вошел в прихожую. Привычным движением оставил на вешалке шляпу и сюртук, снял обувь. Осторожно прошел в столовую. Хозяйка дома сидела за столом в той же позе, в которой и была в тот день, когда он пришел изгонять из Энн-Луизы неуемного духа. Только на этот раз при ней не было рома – наверное, тем же днем и закончился. – Мадам Лорейн? Что-то произошло? – осторожно спросил Филипп, присаживаясь на соседний стул. Общие приветствия он здесь счел не очень уместными. Мадам Лорейн подняла голову. Только сейчас Филипп увидел, насколько неважно она выглядела – несколько локонов, топорщась, выбились из аккуратной прически, под воспаленными глазами залегли темные тени. На ее лице отражались отчаяние и беспомощность. – Энн-Луиза… – она остановилась, будто бы сдержав всхлип. – Вчера ее забрали в Хотел-Дью, – мадам вытерла несуществующие слезы аккуратным белым носовым платком. – После… ритуала она проспала почти до самого утра, а потом начала без устали что-то повторять о призраках, о демонах, о том, что они теперь на свободе… Чепуха какая-то! – воскликнула в сердцах. – Ее трясло, будто в припадке, и у нее был жар – я подумала, у нее лихорадка с бредом и вызвала доктора. Он сказал, что ее необходимо забрать и к обеду ее уже увезли – говорили, там еще несколько пациентов так же бредят. Мадам Лорейн сникла, комкая в руках носовой платок. Филипп пытался переварить только что вываленную на него информацию. Одержимые, которые сходили с ума. Еще одна загадка. И сто лет как мертвый колдун, и беспокойный дух, и сама Энн-Луиза говорили об одном и том же. Загадки сплетались между собой тонкой шелковой нитью, но только Филипп не видел и не мог понять, откуда эта связь могла взяться. Происходящее было слишком абсурдным, слишком бредовым. – Я могу навестить ее в Хотел-Дью, если это разрешено, – осторожно предложил Филипп. – Не смею ничего обещать, но… я постараюсь понять, как можно помочь мисс Энн-Луизе. В глазах мадам Лорейн пробежала искорка надежды, за которую Филиппу тут же стало стыдно – он ни в коем разе не хотел, чтобы на него возлагали ложные надежды. Он терпеть не мог беспочвенные обещания, поэтому никогда не давал их, если не был твердо уверен в том, что сможет их выполнить. А сейчас он ни в чем не был уверен и обещать мог только одно. Хотя бы попытаться оказать помощь, ведь, возможно, он – единственный шанс Энн-Луизы на спасение. Хрупкий луч надежды в беспросветном мраке. Сам он так не считал, просто в нём всегда было потаённое чувство альтруизма, которое и толкнуло его на нынешний необычный заработок. – Я была бы вам чрезмерно благодарна, мсье Филипп, – искренне заявила мадам. Когда ее одолевали эмоции, она вдруг начинала называть всех исключительно по именам. – С вашего позволения, не буду долго с этим затягивать, – ему и правда хотелось быстрее приняться за дело. Хотя бы частично разгадать загадку, и, конечно же, помочь Энн... – он осёкся, и его неприятно кольнуло, когда он попытался представить жизнерадостную девушку забившейся в угол больничной палаты. – Да-да, конечно, – спохватилась мадам Лорейн. – Даже не знаю, чем вас отблагодарить… вы уже спасли мою милую однажды, если спасете и вновь… – Рано еще о чем-то говорить, мадам, – мягко прервал ее Филипп. Не хотел обнадеживать – иначе чувство вины сожрет его и обглодает кости. – Да-да, конечно, – повторила мадам Лорейн. Филипп понимал ее чувства, и в какой-то степени ему даже было жалко эту женщину. Двенадцать лет назад она похоронила мужа – утонул в вязкой трясине болот. Его портрет до сих пор стоял на каминной полке в тоненькой рамке. С того дня, как он умер, мадам Лорейн осталась одна с восьмилетней Энн-Луизой и без гроша в кармане – работал только один ее муж, но работал так, что после себя не оставил ни цента. Про него говорили, что он был редкостным пропойцей. Но кем бы он там ни был, матери-вдове нужно было на что-то жить. Поначалу она работала прачкой, потом писала заметки в местную газету – отчаянный шаг, который вдруг оказался удачным. Дела пошли в гору, денег стало больше, но этому предшествовали несколько лет неудач и жизни впроголодь. Мадам Лорейн была так привязана к своей единственной дочери, потому что никого другого у нее не осталось – братья и сестры разъехались, а родители скончались от старости. Лишь одна Энн-Луиза была радостью ее жизни – девочка росла очаровательно красивой, смышленой и чуткой. Изредка мадам тешила себя мечтами о том, как бы удачно выдать дочь замуж за богатого плантатора и ни в чем больше не нуждаться, но Энн-Луиза только смеялась в ответ – она была еще слишком юна и легкомысленна. За четверть часа Филипп дошел до Хотел-Дью. Он не любил больницы – в них каждый камень в кладке здания был пронизан чужой болью и пульсировал темной энергией – ведь столько болезней на деле оказывались результатами проклятий. Такое скопление горя ощущали даже простые люди, никоим образом не связанные с колдовством – каждый хоть раз чувствовал себя неуютно, прохаживаясь вдоль больничного коридора. Фасад больницы смотрел на Филиппа резными решетчатыми окнами. В здании было два этажа, оно выглядело приземистым и длинным. Парадные двери, украшенные нехитрыми витражами и тяжелыми деревянными ручками, были открыты. Собравшись, Филипп шагнул через порог на дощатый пол. Убедив дежурную медсестру в том, что он родственник мисс Энн-Луизы Лорейн – приехавший из пригорода двоюродный брат – он попросил ее провести к нужной палате. Медсестра пожала губы и кивнула ему, велев следовать за собой. Филипп так и не понял, поверила она ему или нет. Ему редко доводилось врать – пусть даже в целях, которые должны были быть благими – поэтому искусным лжецом он себя назвать не мог. Палата Энн-Луизы находилась на втором этаже, в самом конце коридора. Коридор оказался темным и мрачным, из-за некоторых дверей доносились едва слышимые стоны боли и чье-то бормотание. Филиппу стало не по себе, и захотелось побыстрее покинуть больницу. Прийти домой, стянуть сюртук и рубаху, стряхнув с себя злачную, болезненную энергию этого места… Около двери медсестра оставила его. Филипп с полминуты поколебался, прежде чем войти в палату. Он негромко постучал кулаком в тяжелую дубовую дверь. Ответом ему послужила полная тишина, и он осторожно толкнул дверь, ступая внутрь помещения. – Энн-Луиза? – осторожно позвал он. Энн-Луиза сидела на полу между койкой и прикроватным столиком. Уткнулась лицом в подтянутые к груди колени, обхватив их руками, свернулась клубочком. Огненно-каштановые волосы, которые она раньше собирала в длинную косу или закалывала шпильками на затылке, разметались по плечам, полу и белому ночному платью. Услышав, что ее позвали, девушка отняла голову от коленей. Оживившись, она с огоньком в глазах вскочила с пола. – Филипп! – она кинулась ему на грудь. Филипп растерялся, никак не ожидая такого приема. Он осторожно положил ладони на плечи Энн-Луизы, слегка привлек ее к себе. И заметил, что она всхлипывала и дрожала – билась у него на груди, словно раненая птица. – Тише, тише, – он несмело провел ладонью от ее плеча к лопатке. – Все хорошо. Она вжалась лицом в рубашку Филиппа, комкая в пальцах лацканы его сюртука. Филипп чувствовал ее горячее дыхание в районе солнечного сплетения, чувствовал звеневшую в ней жизнь… только какую-то переломанную. И не мог понять, в каком месте. Он провел кончиками пальцев по тяжелым, густым локонам Энн-Луизы. От ее близости по всему телу разливалось тепло. Уняв слезы и немного успокоившись, она отстранилась. Вытерла слезы рукавами платья, поправила всклокоченные волосы. Отвела взгляд куда-то в сторону. – Бога ради, простите меня, я сама не своя в последние дни, – пролепетала девушка, так и не подняв глаза на Филиппа. – Все в порядке, мисс Энн-Луиза. Меня не возмущают ваши слезы, меня возмущает их причина, – он попытался ее успокоить так, чтобы избежать прямого вопроса о том, что случилось. Он мог вызвать у дамы очередной приступ слез. – Понимаете, они все еще здесь, они рядом со мной – будто во мне… Боже мой! Я помню каждую секунду, как они были в моем теле, как захватили мою бедную голову… будто бы это не я – но все же я. Я же вас ударила! Бога ради, простите меня, это ведь вовсе не я была, я бы никогда! Я чувствую, что с каждым днем все теряю рассудок, а жизненные силы все покидают мое тело – а они вьются вокруг, словно стервятники! Энн-Луиза заламывала руки и дрожала, словно ее лихорадило. Ее глаза беспорядочно бегали, дыхание участилось. Лишь в этот момент Филиппу удалось ее разглядеть – она была жутко бледна, заметно осунулась и выглядела очень болезненной и увядающей. Будто несколько дней назад не резво бежала по мостовой с корзинкой продуктов из лавки Тома и букетиком полевых цветов, а провела долгие недели в тяжкой болезни, не поднимаясь с постели. – Даже сейчас они здесь, вы ведь чувствуете это, Филипп, скажите – вы чувствуете? О, Филипп, умоляю, спасите мою несчастную душу! – в отчаянии выкрикнула Энн-Луиза, тут же теряя сознание. Ошеломленный Филипп едва успел подхватить ее хрупкое тельце и вновь прижать к своей груди. Оно было таким же теплым, только теперь Филиппу это казалась теплом угасающего огарка свечи. – Сестра! – крикнул он через открытую дверь в надежде, что кто-нибудь окажется на втором этаже и услышит его. Бережно взяв Энн-Луизу на руки так же, как делал это, изгоняя из нее духов – поперек туловища и под коленями – он уложил ее на твердую больничную кровать, поправив складки на платье и разметавшиеся по подушке волосы. Филиппу стало по-настоящему жутко. Призраки никогда раньше не пожирали живых.