Ад пуст. Все бесы здесь

Безумие. Вот что витало в воздухе, вот чем пропитались стены. Безумие, словно десятки змей, заползало в трещины между кирпичами и половицами, оседало на мебели и обоях вместе с домашней пылью. Выгрызало червоточину в относительно мирной жизни. Филипп Бонье чиркнул спичкой; свеча в его мелко подрагивавших руках медленно загорелась. Аккуратно поставив её на стол между стопками древних фолиантов, кожаных мешочков и беспорядочных листов бумаги, он протянул ладони над хилым пламенем. Ему было холодно среди душных болот Луизианы, дневного палящего солнца и чересчур задержавшегося лета. Его бил озноб. Филипп знал – рядом бродили призраки. Или он просто сходил с ума – в два раза быстрее, чем обычно. Он чувствовал, что за ним наблюдали. Пристально, не сводя глаз. Ходили по пятам, дышали в затылок. Это началось несколько дней назад – с тех пор, как начались случаи одержимости и он столкнулся с ними лицом к лицу. Филипп дергано оборачивался назад, просыпался среди ночи и обвешивался амулетами. Чувство преследования никуда не девалось – он был в шаге от того, чтобы поведать доктору о своей паранойе и развивающемся нервном расстройстве. Филипп одергивал себя и не оставлял попыток помочь себе магией. Он не хотел присоединяться к тем беднягам, запертым в Хотел-Дью. Прилипчивые призраки не были редкостью – всякий раз, когда вызываешь душу усопшего – или, наоборот, пытаешься выгнать туда, откуда она выползла – будь готов к тому, что ей в нашем мире понравится. Филипп думал, что к нему пристал один из тех духов, что вились вокруг Энн-Луизы, но этот не пытался его съесть – по ощущениям он просто наблюдал и чего-то ждал. Филипп знал, как избавляться от таких приставучих призраков и намеревался сегодня же взяться за дело. Он начал с самого простого: пошарив по многочисленным ящикам и полкам, разложил перед собой на столе небольшой кусок кожи, несколько пучков засушенных трав, камешки с выцарапанными на них защитными символами веве и пару маленьких пузырьков с золотисто-янтарными маслами. Он собирался сделать еще один талисман гри-гри. Филипп коснулся трех болтавшихся на шее мешочков, нанизанных на куски бечевки. Гри-гри были не вечны – отдавая свою энергию, они приходили в негодность, превращаясь в безделушки на шнурках. Если за Филиппом увязался призрак, и ему резко стало хуже от шептавшегося вокруг зла, значит, его сделанные с особым мастерством и едва ли не математической точностью амулеты отжили свое и нуждались в замене. Выдохшиеся мешочки гри-гри закапывали в землю. На заднем дворе Филиппа раскинулось настоящее кладбище талисманов. Он всегда носил на себе по два-три, не снимая их даже во время сна и редко когда во время купания. Может, они ему и не всегда были нужны, и не всегда помогали, но Филипп слишком привязался к этой магии, ведь без амулетов на шее, он чувствовал себя обнаженным и уязвимым. И сейчас, когда он медленно снимал с себя колючую бечевку, это чувство только усиливалось. Конечно же, злобный дух вряд ли сцапает его и утащит в Ад, едва он избавится от старых амулетов, но менее тревожно от этого не становилось. Филипп только сильнее почувствовал чье-то призрачное присутствие. Разгладив кусок кожи, он насыпал на него немного сушеных молотых листьев из первого пузырька, добавив к ним приготовленные камушки. Опустив веки, одними губами произнес нужное защитное заклинание, после чего принялся дальше колдовать над талисманом, добавляя остальные ингредиенты. – Тебе это не поможет. Филипп вздрогнул всем телом, разлив масло. Опрокинутый пузырек звякнул о деревянный пол, разбиваясь на осколки. Призрачный шелестящий голос доносился из темного угла между дальним концом письменного стола и шкафом, набитым книгами и колдовской утварью. – Кто здесь? – Филипп тут же схватился за флягу со святой водой. Он почувствовал, что это был тот же призрак, которого он ощущал рядом в последние дни. От него несло той же концентрированной тьмой. – Все, что осталось от меня в мире живых, ты купил у старьевщика, – призрак, наконец, показался. Филиппу даже не было необходимости взглянуть на него, чтобы понять, чья не упокоенная душа это была. Себастиан Морель, грешное дитя черного раба и французской креолки, стоял сейчас перед Филиппом. Его полупрозрачная кожа оставалась бронзово-золотистой, тяжелые сальные темные кудри падали на плечи, на лоб и точеные скулы. Выделяясь из призрачной фигуры, горели только его темные глаза. На призраке была грязно-белая сорочка с длинным рукавом, льняные брюки и башмаки с отклеивавшимися подошвами. О росте Себастиана сказать было сложно – он ведь не стоял, а парил в футе от пола. Но, кажется, он был невысок. – Какого дьявола тебе от меня нужно? – Филипп сильнее вцепился во флягу, силясь не показывать свой страх. И это не ускользнула от внимания Себастиана. – Да ты же напуган так, что дрожишь, словно осиновый лист в урагане! И, прошу, убери эту мерзость, – он показал на флягу со святой водой, – я вовсе не пришел за твоей потерянной, тоскливой, испуганной и запертой на сотни замков душонкой. Нехотя Филипп опустил флягу на стол, однако, она все еще оставалась у него под рукой. Так, на всякий случай. Он сжал челюсти. «Тоскливая, потерянная, запертая на сотни замков душонка». Призраки бывали особенно чуткими. И, к сожалению, иногда они были правы. В том числе и тот, что сейчас маячил возле стола. – Как ты до меня добрался? Я же… – Обвешался гри-гри и с головы до ног обложился колдовскими штучками, – закончил за Филиппа Себастиан. – Я пока был жив тоже этим занимался все время. Потом наскучило, и я придумывал и находил способы обходить любую магическую защиту. Раньше Филипп предпочитал обществу людей общество призраков и считал общение с духами куда более приятным. Даже если и так, то точно не с этим. Все призраки, с которыми Филипп мирно общался до этого, говорили с ним по делу и не беспокоили его днями напролет. И от них не несло тьмой так, как от Себастиана. – Ты так и не ответил, какого дьявола тебе надо, – повторил свой вопрос Бонье, с трудом поборов в себе желание снова потянуться за святой водой. – Мне нужно, чтобы ты помог мне воскресить меня, – без обиняков ответил Себастиан. Филипп едва не поперхнулся воздухом от его прямолинейности. Еще больших усилий ему стоило не засмеяться от абсурдности просьбы. Каждый колдун знал, что воскрешение у Вуду возможно только одним способом – превращение трупа в зомби, подчиняющегося своему хозяину. Это и не назовешь воскрешением, но формально-то зомби не был полностью мертв… Призрак терпеливо выжидал ответа. Филипп, опешив от таких заявлений, совсем не знал, что сказать и какое-то время, смотря в одну точку перед собой, думал об этом, выбирая нужные слова для нахального духа. Он, конечно, был в курсе, что призраки хотят вернуться к жизни, но не до такой же степени, чтобы приставать ко всем с просьбами о воскрешении. – И как же мне это сделать? – не без насмешки спросил Филипп. В нем зрело возмущение от непонимания – сначала этот жуткий призрак вьется вокруг него со своей клокочущей внутри тьмой, а теперь пристает со странными просьбами. – А, главное, зачем мне тебе помогать? – Затем, что адскую плотину прорвало, и только мы в силах не дать волнам гнили захлестнуть мир живых, – с серьезной интонацией ответил Себастиан. Филипп готов был взвыть: и этот туда же. – Ради всего святого! Почему все вокруг только об одном этом и говорят – о лопнувшей преисподней и полчищах бесов? Звучит как бред сумасшедшего даже для меня, – на самом деле Филиппа эти разговоры о грядущем бедствии по-настоящему настораживали, если не сказать пугали. Вот только, он боялся себе в этом признаться. По привычке, он всегда уходил в отрицание, ведь призракам свойственно ошибаться, вот только... он кожей чувствовал тьму. А интуиция никогда его не обманывала. – А как же ты тогда объяснишь всех духов и одержимых, столько зла вокруг? Я знаю – ты чувствуешь, – парировал Себастиан. «Хватит копаться в моей голове!» – мелькнула яростная мысль. – Призраков всегда было много, – Филипп не хотел признавать его правоту. Хотя бы из-за того, что его напрягало то, сколько призрак знал о нем. – И только затолкав всю гадость обратно в ад, и закупорив ворота, мы сможем помочь Энн-Луизе, пока ее душу не съели призраки, – добавил Себастиан. – Откуда ты знаешь про нее? – резко спросил Филипп. Значит, дух начал давить на больные места. Мертвый сукин сын. – Наблюдал за тобой с тех пор, как ты притащил к себе домой мою рукопись. И с тех пор, как ад начал трещать по швам и моя душа вместе с десятками других вырвалась на волю. – Ладно, – Филипп уже готов был согласиться с этим бредом про открытую преисподнюю, лишь бы прояснить, почему этот Себастиан решил пристать именно к нему. Не только же из-за того, что у него оказалась чертова рукопись. – Но почему именно я? С чего ты взял, что я смогу помочь тебе восстать из мертвых и совершать великие дела? – У тебя очень мощный дар, – Себастиан пристально посмотрел на Филиппа. Бонье стало не по себе от его взгляда. – Но ты сам еще не понимаешь, насколько. Филипп нахмурился, не понимая, что имел в виду призрак. – Я просто чувствую призраков и всякую дрянь. А еще мне становится погано, когда они вьются вокруг меня, – сказал он с нажимом, имея в виду Себастиана. Тот пропустил колкость мимо ушей, будто она его не касается. – Пока ты не изучил свою магию, она причиняет тебе больше вреда, чем пользы, и ты вешаешь на себя амулеты – будто удавки и петли – защищаясь от самого себя. – Много ты знаешь о моей магии, – без особой злобы ответил Филипп. Он поймал себя на том, что ему уже даже стало немного интересно, что же еще такого выдаст Себастиан. – Я тоже был таким, как ты. Мое колдовство тоже вредило мне, пока я не понял его до конца и не научился им владеть в полной мере. Но когда я познал свою магию, стало уже поздно, – призрак таинственно замолк. – Ты можешь управлять тем, что чувствуешь, Филипп. – То есть, ты хочешь сказать, что я могу управлять призраками? – усмехнулся Бонье. Было бы здорово, если бы так и оказалось. Тогда он смог бы прогнать этого Себастиана туда, откуда он взялся, без ритуалов и амулетов. – Не все так просто, – покачал головой Себастиан. Призрачные волосы разметались по его полупрозрачным плечам. – Ты должен сам это понять, когда будешь готов. И, надеюсь, еще будет не слишком поздно. Не дай своей же магии растерзать тебя. Закончив говорить и не дав Филиппу и слова вставить, призрак исчез. Растворился в воздухе, будто его и не было. Духи любили такое – говорить загадками, а потом исчезать. А ты сиди и мучайся, ломая голову над тем, что же они имели в виду. Наверное, это было единственным доступным после смерти развлечением над ныне живущими. Филипп удрученно посмотрел на недоделанный талисман и разлитое масло. Тут же, на столе, как раз рядом с маслянистей блестящей лужицей лежала злосчастная рукопись Себастиана. У Филиппа пробежала шальная мысль о том, чтобы просто сжечь ее – призраки цеплялись за вещи, которые принадлежали им, пока они были живы и питались отпечатками своей жизненной энергии, оставленной в них. Поэтому предание огню вещей покойников было еще одним способом избавления от призраков. К слову, самым эффективным способом. Однако Филипп не стал воплощать свою мысль в действие. Как бы он не противился этому, но в его разуме вцепились, вцарапались слова духа. Может, он однажды снизойдет до того, чтобы объяснить их?.. А сжечь книгу он всегда успеет. Филипп собрал осколки пузырька, вытер стол и закончил делать амулет. Потом смастерил еще два. Он делал это почти на автомате, руками, заучившими одни и те же движения. Он не думал о чем-то конкретном, потому что если бы он перестал сдерживать свои мысли, они бы потоком его захлестнули и не давали покоя больше, чем любой призрак. Закончив с амулетами и расставив пузырьки с остатками трав и масел по местам, Филипп отправился в постель. Сон долго к нему не шел, но в этот раз был немного спокойнее, чем в прошлые разы, однако чувства бодрости утром это не прибавило. Призрак Себастиана не появился ни на следующий день, ни через два дня. Почему-то он больше не просил воскресить его. Филипп не понимал почему, но подумал, что Себастиан дал ему время на размышления. Сделал великодушный жест со своей стороны и оставил несчастного в покое, чтобы тот переварил все то, что на него свалилось. А свалилось, как оказалось, немало сюрпризов. Эти два дня Филипп только и думал что о своих способностях, обо всем том, что мелькало в разговоре призрака и о том, что делать дальше. И об Энн-Луизе. Он не был уверен, что она поправится в Хотел-Дью – все-таки, девятнадцатый век был веком науки и медицины, а не магии и колдовства, поэтому перед проклятиями и призраками врачи были бессильны. Всем, на что могла рассчитывать Энн-Луиза, были ее собственные силы и случайность, которую грамотнее было бы назвать чудом. Филипп чувствовал себя ответственным и виноватым за ее состояние – изгнанием ведь занимался он, и, может быть, допустил роковую ошибку, к которой был слеп до сих пор. Проснувшись утром и сварив себе привычный горький кофе, Филипп подумал о том, что сегодня же стоит навестить Энн-Луизу. Теперь ее состояние действительно волновало его – в свете таких частых рассказов о высвободившихся бесах и тумане зла, нависшем над Новым Орлеаном. Филипп чувствовал его и вдыхал, как обычные люди ощущают туман над болотами в холодное утро в сезон дождей. На сборы не ушло много времени, и едва успел исчезнуть с языка горький привкус кофе, Филипп уже стоял на пороге. В этот раз он не стал заходить к мадам Лорейн, дабы известить о своем визите к ее дочери. Он не хотел лишний раз ее беспокоить, и, главное, не хотел снова чувствовать на себе ее полный надежды взгляд. Полный надежды, которую он, возможно, не способен оправдать. Медсестра в Хотел-Дью снова посмотрела на него с подозрением, когда он опять представился двоюродным братом мисс Энн-Луизы Лорейн. Филипп ненадолго замялся и будто бы стушевался – уж не представился ли он ее дядей в прошлый раз? Но нет, хотя бы в своем вранье он еще не запутался. Медсестра непреклонно заявила, что больная очень слаба и ей сейчас нужен покой и отдых. Пришлось потратить больше времени на уговоры, но, в конце концов, она сдалась и провела Филиппа по тому же коридору, оставив у двери в палату Энн-Луизы. Он постучался, но не услышал никакого ответа с другой стороны двери. Подумав, что «больная», должно быть, спит, он аккуратно толкнул дверь и бесшумно вошел. Энн-Луиза лежала на кровати, сложив руки на груди. Веки ее были опущены, а кожа бледна – едва ли не сливалась с цветом простыней и ночной рубашки. Филипп задержался у порога, не решаясь потревожить ее покой. – Ах, Филипп, это снова вы, – Энн-Луиза приоткрыла глаза и повернула голову в его сторону. Ее обескровленные пересохшие губы изогнулись в жалкое подобие приветственной улыбки. Филипп ей в ответ сдержанно улыбнулся уголками губ, подошел ближе к ее кровати. Теперь он увидел, что с их предыдущей встречи Энн-Луиза заметно побледнела и осунулась; даже ее зеленые глаза горели уже не так ярко, а под ними залегли темные тени. Ее грудь мерно и медленно вздымалась при каждом вдохе, который будто бы давался ей с трудом. – Как вы себя чувствуете? – Филипп осторожно присел на край кровати, чуть скрипнувшей под его весом. – Я так устала, будто всю неделю без продыху работала на плантациях, но на деле же, я почти не вставала с кровати, – она говорила будто бы с трудом, словно каждое слово ее утомляло. – С каждым днем я будто угасаю, и порой моих сил недостаточно даже для того, чтобы держать ложку. Филипп сжал зубы, проступили желваки. Каким же он был дураком, раз только сейчас, видя, как угасает маленькая невинная жизнь, наконец-то понял, что духи были правы!.. Призраки поедали ее, с каждым днем оставляя все меньше. Филиппу хотелось остановить их, вырвать Энн-Луизу из призрачных когтей и вернуть в мир живых. Он подумал и о других бедолагах через стенку – они тоже раньше были одержимы и сейчас их тоже ели призраки. На всем, к чему прикасались духи – будь то предмет, место или человек – они грубыми мазками оставляли свою умирающую энергию, по которой другие души умерших могли их найти. Теперь призраки искали «помеченных» людей, чтобы слететься на них, как птицы слетались на кормушки… Не выдержав, Филипп накрыл ладонь Энн-Луизы своей рукой, некрепко и бережно сжав ее пальцы. Она была не против – даже слегка улыбнулась с закрытыми глазами. Внезапно Филипп достал из кармана сюртука маленький кожаный мешочек гри-гри, и, держа его, намотав шелковый шнурок на пальцы, склонился над Энн-Луизой. – Это талисман, он должен помочь. Его носят на шее, – неловко проговорил Филипп. Каким-то чудом ночью, при свете свечи маг нашел на своей одежде рыжевато-каштановый волос Энн-Луизы – частичка физической оболочки человека была главной составляющей талисмана, без которой он не работал. Одного волоса, конечно, маловато для сильного амулета от призраков, но это хотя бы должно было помочь выиграть время до тех пор, пока не найдется что-то более действенное. – Матушка часто брала у вас такие от болезней и от сглаза. Говорила, что работает, – Филипп воспринял эти слова Энн-Луизы как согласие принять от него талисман. Она отняла голову от подушки, чуть приподнявшись. Аккуратно, даже слегка с трепетом, Филипп надел ей на шею шелковый шнурок и отстранился. Энн-Луиза легла обратно на подушку, повертев в пальцах кожаный мешочек. В нем перекатывались маленькие камушки и шелестели засушенные травы. – Спасибо, – сжав гри-гри в кулаке, она подняла глаза на Филиппа. – Мне, право же, словно бы стало лучше. Спасибо, спасибо. – Энн-Луиза была слегка взбудоражена. – Не стоит благодарностей, – ответил он привычной фразой. Энн-Луиза сама хотела верить в то, что один маленький, жалкий талисман поможет ей и спасет от шайки взбесившихся духов. Рука Филиппа нашла ладонь Энн-Луизы, которую она сама ему протянула. Ее кисть была маленькой и узкой – почти детской, но донельзя изящной. А еще бледной, будто столовый фарфор, и холодной – только от пальцев Филиппа, согретых колдовством, она стала чуть теплой. Точно так же в Энн-Луизе теплилась жизнь. Филипп держал ее за руку до тех пор, пока она не уснула. И лишь тогда он покинул палату, напоследок окинув скромное убранство комнаты, состоявшего из одних лишь кровати, прикроватного столика и грязно-белых занавесок. Пока Филипп шел домой, на душе у него скребли кошки. Он злился на себя за свое неверие. Почему на долю человека обязательно должно выпасть хоть какое-нибудь горе, чтобы он отказался от своего неверия во что-либо? Потому же, почему они и ходят в церковь по своей воле, а не по воскресной службе, лишь тогда, когда кто-то умирает или появляется необходимость замолить очередной грех. И Филипп не хотел бы пополнить их ряды – его неверие могло стоить кому-то жизни, и если он станет упорствовать в нем и терять драгоценное время, то пожалеет еще сильнее. Он думал о том, чтобы провести еще один ритуал и попросить защиты у лоа – они должны справиться с простыми душами усопших. Но вряд ли тогда, когда их так много. Подумал и о том, чтобы отпугнуть духов мешочками гри-гри, святой водой и молитвами – но это не оказалось возможным. Никаких молитв и побрякушек на шнурках здесь не хватит. В подобных ситуациях таких мелочей всегда недостаточно. Так Филипп пришел к тому, что у него оставался один выход. Один способ помочь Энн-Луизе и остальным жертвам призраков, а заодно и всему городу. Один выход, о котором он и думать не хотел, но сейчас он мог стать единственным спасением и мысленно Филипп уже на него решился. Едва переступив порог дома, он сосредоточился на зависшей меж стенами и потолком тьмой. Чувствовал. Присутствие призрака ощущалось все так же. Он сейчас маячил где-то поблизости и наблюдал. – Себастиан, – тихо позвал Филипп, зная, что его услышат. Он не ошибся – перед ним тут же возник призрак, прожигая взглядом. – Я помогу тебе, если ты поможешь мне.