Ад пуст. Все бесы здесь

Себастиан улыбнулся уголками губ. – Я знал, что ты сделаешь правильный выбор. – Однако я не горю желанием возвращать к жизни призрака, о чьих истинных помыслах могу лишь догадываться, – не сдавал своих позиций Филипп. – Я сделаю это только ради мадемуазель Лорейн и остальных невинных людей Нового Орлеана, – «и я до сих пор не понимаю, зачем уж так необходимо вас воскрешать, мсье Себастиан», – уже мысленно добавил он. – Новый Орлеан… – с нотками горечи протянул призрак. – Я люблю Новый Орлеан, люблю город, породивший меня. Люблю его людей, пускай они же и едва не погубили его. Ах, как же мне паршиво от того, что я лишь бестелесный дух, лишь слепок! Я бессилен в мире живых, и это, право же, причиняет мне невероятную боль, – Себастиан закончил свою тираду, обернувшись на удивленного Филиппа. Конечно же, ему в новинку призраки, внезапно выдающие такие речи прямо перед ним. – Ты, вероятно, привык все и всегда делать в одиночку, но это не тот случай, Филипп. Одному здесь не справиться, – пояснил призрак. – Шансов спасти девушку крайне мало и это займет время, но мы начнем сегодня же. *** Пару дней спустя Филиппу пришлось свыкнуться с тем, что теперь с ним под одной крышей жил призрак – если слово «жить» вообще применимо к давно кормящим червей мертвецам. Филипп, насколько было возможно, следил за ним и все ожидал от Себастиана чего-то нехорошего. Потому что не понимал его, а непонимание всегда вызывало страх. А Филипп не понимал ровным счетом ничего. Особенно того, как измученная душа автора рукописи-дневника вдруг предстала перед ним будто бы обычным человеком, в котором призрака выдавал лишь внешний вид. Филипп пролистал рукопись до конца, но больше ни слова не было о помешательстве Себастиана – только торопливые заметки о магии, не все из которых Бонье смог расшифровать. Последняя и вовсе обрывалась на полуслове. Прочитать и переварить тексты помогал сам их автор. Указывая на нужные страницы и абзацы, Себастиан рассказывал об энергии живых существ, о том, как можно забрать ее и передать кому-то другому. Или оставить себе. Или наделить ею неживой предмет. Все это Филипп знал, но не совсем мог связать с самим действием воскрешением. И сам процесс он себе не особо представлял, но что ему оставалось кроме как довериться странному мертвому колдуну-некроманту? Все это походило на длинное, нудное введение. Либо на то, что Себастиан попросту соскучился по разговорам за целый век своей смерти и теперь готов был бесконечно чесать языком по любому поводу. Вопреки ожиданиям Филиппа, Себастиан не вызывал у него враждебности – призрак уже не наблюдал за ним, подолгу пропадал и появлялся только когда они занимались его «колдовской книгой». Правда, исчезал и появлялся он очень непредсказуемо, а настороженность Филиппа, и его первоначальное раздражение – впрочем, и то, и другое было вызвано все тем же непониманием – никуда не делись. В речи Себастиана – да и в нем самом – было что-то слишком аристократичное для незаконнорожденного полукровки. Филипп поспешил задать этот вопрос призраку, но был проигнорирован так, словно Себастиана это очень обидело. Однако позже между делом он рассказал, что его горемычная мамаша отдала своего младенца на воспитание старухе-отшельнице, жившей на луизианских болотах. Об этом подросший младенец узнал от той самой старухи. Старуха Инес была древней, как сами болота, а слухи о ней ходили настолько ужасающие, что местный народ перетирал их исключительно шепотом. Несчастная креолка знала от отца Себастиана, что старуха, вопреки жутким слухом, которые распускали креолы, иногда помогала черным рабам от недугов – и считала ее знахаркой-целительницей. Но Себастиану повезло меньше – старуха оказалась ведьмой. В любом случае, выбора у молодой матери не было – только так она могла спасти своего ребенка, который впоследствии вырос в окружении колдовских книг, по ним научившись превосходно читать и писать. Через несколько дней после того, как Себастиан родился, мать принесла его на порог лачуги. Она с полчаса стояла в полутемной гостиной, пропитанной запахами трав и куриного бульона, и, прижимая к груди мирно спавшего младенца, вытирала слезы рукавом платья – так ей было тяжело расставаться с первенцем. Младенец не подозревал, что видит мать в последний раз – завернутый в одеяло, он лишь мирно сопел. Инес печально смотрела на креолку. Своих собственных детей ведьма не видела уже много лет – все разбрелись по свету, и больше она ничего о них не слышала. Креолка сказала, что дала младенцу имя Себастиан, на французский манер. Потому что он родился в дождливый зимний день, совпавший с днем памяти мученика Себастьяна. В ответ на это Инес усмехнулась. «А Господь – или сам дьявол – шутить умеет. Я чувствую, что намучается твой сын еще, жизнь у него очень непростая будет». Молодая мать попробовала расспросить Инес о том, что та имела в виду, но ведьма промолчала. В последний раз взглянув на младенца, женщина с тяжелой душой вышла из лачуги, и дальнейшая ее судьба осталась неизвестной. Такой историей и поделился Себастиан, оставив Филиппа раздумывать над ней. Остался странный осадок, вызвавший только еще больший интерес к жизни и биографии призрака. Но Филипп относился к этому так, словно просто стало на одну загадку меньше. А дело, тем временем, так и не сдвинулось с мертвой точки. Филипп, сам упустивший столько драгоценного времени, не хотел терять еще больше. В один из разговоров он не выдержал, и спросил прямо: – Ты ходишь вокруг да около, а у нас мало времени, зачем ты тянешь? – Я так пытаюсь вспомнить, – задумчиво ответил Себастиан. – Вспомнить что? – Вспомнить, как воскрешать, – он вздохнул. Если, конечно, те, у кого нет ни легких, ни тела могли вздохнуть. – Я не все успел записать. Вернее, все, кроме самого важного. Филипп пристально посмотрел на Себастиана, физически ощущая, как истончается его терпение. – Ты хочешь сказать, что тебе память отшибло? – с нажимом спросил он. – Что же ты раньше не сказал? – Не совсем, – Себастиан покачал головой. – Я хорошо помню свою… жизнь. Только последние годы – в особенности мои знания – куда-то делись. Я приблизительно помню, как убивать и как воскрешать, но чего-то не хватает… чего-то очень важного. Чего-то, что я узнал в последний момент. Задумавшись, Филипп не сразу ответил. – А ты помнишь, как ты умер? – Нет. Помню только то, что было после, – Себастиан заметно помрачнел. «Такое невозможно забыть». – Помню Ад. – И что же ты помнишь? – Филипп так и не понял, зачем он это спросил: то ли из личного интереса к истории призрака, то ли из-за того, что благодаря наводящим вопросам Себастиан мог вспомнить что-то важное. Призрак опустил голову и отвернулся. Теперь Филипп видел только его профиль; лицо закрывали упавшие на лоб и скулы длинные волосы. Вид у него был такой, будто ему залезли в самый дальний и темный уголок души, разворошив загноившуюся рану, которая едва покрылась тонкой корочкой струпьев. – Безумие, – тихо и через силу ответил он. – Безумие, по кусочку пожиравшее мою память, пока я не вырвался. Никакого вечного огня и чертей – только самое худшее, что ты сам способен представить. Предавшись неприятным воспоминаниям, призрак исчез – так же неожиданно, как делал это всегда. Некоторое время Филипп потерянно смотрел перед собой, сцепив руки в замок. То, о чем в своей рукописи писал Себастиан. Наверное, не стоило заставлять его вспоминать это снова. *** Себастиан очень сильно отличался от всего предыдущего общения Филиппа с призраками, поэтому Бонье и относился к нему с еще большим недоверием, чем к остальным духам. Всех призраков и лоа, с которыми он контактировал до этого, он редко наделял человеческими качествами – пусть те раньше и были людьми. У них человеческие качества затирались, становились такими же призрачными, и Филипп воспринимал их сугубо как отдельный вид, субстанцию. А Себастиан был слишком… человечным. Не смотря на то, что умер век назад, он вел себя как живой человек. А живым людям Филипп не доверял куда сильнее, чем призраком – и с живыми ему было в разы сложнее. Призраки в большинстве своем имели очень скудный спектр эмоций: либо движущая ими ярость, либо вселенская скорбь. А Себастиан чувствовал все то же, что и живые – он показывал нотки обиды, раздражения, устало вздыхал, о чем-то говорил охотно, о чем-то – тяжело. Мертвец, который считал себя живым. На следующее утро после разговора Себастиан так же внезапно объявился, будто вчерашнего разговора не было. Призрак возник из ниоткуда как раз в тот момент, когда Филипп по традиции варил свой утренний кофе и едва не опрокинул кипяток на себя от такой внезапности. – Ты бы хоть предупреждал, – проворчал Бонье, проверяя, не пролился ли напиток на пол. – Извини, – Себастиан выглядел взволнованным и взбудораженным. Филипп уже понял, что призрак что-то придумал и это «что-то» распирало его изнутри, требуя, чтобы им с кем-нибудь поделились. – Я, кажется, знаю, как мне поскорее все вспомнить. Я думал и вспоминал, как я получил свои знания, и – самое простое – я подумал, что если я вернусь в места, связанные с моим прошлым, то это мне поможет. Филипп, помешивая кофе, вопросительно посмотрел на Себастиана, не совсем понимая, к чему он клонил. Его насторожил подобный настрой. Пока что он не научился понимать Себастиана до такой степени, чтобы хотя бы приблизительно догадываться, что за странные идеи посещают его косматую призрачную голову. – Мой… дом. Место, где я жил. Там должны были сохраниться те самые ведьмовские книги Инес, – сбивчиво объяснил Себастиан. – По которым она меня обучала всем основам. Филипп закончил варить кофе и начал наливать его в чашку. – Боюсь, от твоего дома за столько лет осталась либо кучка сгнивших досок, либо разграбленная то последней нитки развалина, – ответил он. – Кое-что точно должно было остаться, – настоял на своем Себастиан. – Медные сундуки, скрепленные заклятиями, вряд ли бы так просто утащили воры. Не уверен, что они бы полезли через болотную топь, лесную чащу и аллигаторов ради колдовских книжек, которые для них не представляют никакой ценности. Филипп попытался представить, что там могли быть за книги, раз они были так ценны и для Инес, и для Себастиана. Ему самому стало интересно – он прочел и собрал в своем доме сотни магических книг и рукописей, среди которых были редчайшие экземпляры. В какой-то степени он считал себя коллекционером и даже хотел взглянуть на ведьмовские книги. Разве что перспектива тащиться через вязкое болото и тучи москитов в компании странного призрака его не прельщала. В прочем, к призраку он начал привыкать. Чего не скажешь о москитах. – Позволь мне хотя бы кофе выпить, – согласился Филипп. Себастиана, кажется, удовлетворил такой ответ. Он, паря в воздухе возле окна и почти растворяясь в солнечном свете, терпеливо ждал, пока Филипп закончит с завтраком. Завтрак у колдуна, к слову, едва ли не каждое утро состоял из одного только кофе. Позавтракав и кое-как приведя себя в относительный порядок – наводить марафет для похода на болота не было смысла – Филипп в компании призрака, ставшего почти совсем прозрачным при дневном свете, направился в сторону болот. Над городом нависло раннее утро; на улицах не было никого, кроме остатков ночной прохлады. Филипп, на самом деле, не особо хотел, чтобы кто-то из соседей видел, как он идет на болото. Ему и без того хватало перешептываний и статуса чудака. Это не причиняло особых неудобств и было лишь безобидными слухами, но приятного все равно было мало. Не хотелось давать новых поводов. По мере приближения к болотам воздух становился все более вязким и влажным. Сквозь болтавшиеся на шее амулеты Филипп ощущал, как сгущается тьма. Во многих культурах и местах болота считались «нечистым» местом – и стоящая на болотах Луизиана, конечно же, не была исключением. Болота были излюбленным и идеальным местом для проведения темных ритуалов – никому, кроме комаров и аллигаторов не пришло бы в голову побеспокоить. В болотах топили десятки трупов, которые со временем всплывали в виде кусков гниющей плоти и запутавшихся в тине костях. Среди поросших испанским мхом ив и топкой земли селились колдуны-отшельники, которые спустя десятки и сотни лет впитывались в историю Нового Орлеана как городские легенды. На Юге магия была тесно связана, сплавлена с отчуждением и безумием. Филипп отмахивался от туч комаров и аккуратно ступал, тщательно следя за тем, чтобы ноги по щиколотку – или по колено, если уж совсем не повезет – не увязли в болоте. Одного беглого взгляда на свои сапоги ему хватило для того, чтобы понять, что их либо придется долго и тщательно драить, либо просто выбросить. Второе в итоге окажется проще и практичнее. Он завидовал бестелесному духу Себастиана, который парил в футе от топи и проходил сквозь заросли. И к призракам комары уж точно не приставали… Так сложилось, что Филипп раньше почти не совался на болота – только заходил на самый край, когда нужно было поймать парочку змей или нарвать вереска для очередного колдовства. Болота его не пугали – боялся Филипп совершенно других вещей. Просто ему не слишком импонировали комары, топь, заросли и аллигаторы. К тому же, он не очень любил уходить далеко от дома – лишь изредка обходил антикварные лавки в других концах Нового Орлеана. Но даже тогда он только и хотел, что поскорее вернуться домой после очередной вылазки, и предпочитал ходить к повозкам приезжих торговцев, колесившим через весь город. Тем временем Себастиан уверенно шествовал дальше в болотную чащу. Солнце все меньше пробивалось сквозь сросшиеся между собой кроны, тишина полностью поглотила звуки близлежащего города, оставив только жужжание москитов и хлюпанье трясины под подошвами. Филипп настороженно смотрел по сторонам, пытаясь запомнить, какой дорогой они шли и как выбраться обратно в город. Холодной, склизкой змеей противный страх начинал подбираться к горлу и душить изнутри. Уж не хотел ли призрак заманить его в самую гущу болот и утопить в трясине? Филипп ловил себя на том, что, не смотря на страх, он доверял призраку. А страх его был лишь для того, чтобы не терять бдительность и не предавать свойственное ему в любых обстоятельствах недоверие, к которому он привык покрепче, чем некоторые привыкают к морфию или табаку. – Мы на месте, – внезапно сказал Себастиан и проскользнул между длинных веток. Отмахнувшись от облака москитов, Филипп, раздвигая ветки, последовал за ним. Одна из веток хлестнула его по щеке, от чего он сдавленно зашипел. Провел ладонью по лицу – отделался всего-то неглубокой царапиной. Подняв голову, он увидел то, к чему продирался сквозь болота. Зрелище и близко не было грандиозным – покосившаяся, просевшая лачуга, готовая вот-вот рухнуть грудой прогнивших досок. Со съехавшей крыши до самой земли свисал испанский мох, из стен торчали стебли растений. Кажется, здесь с самой смерти Себастиана никого не было, и даже такое состояние лачуги было чудом – иное деревянное здание столько бы не простояло. – Я думаю, что эта древность свалится на нас, едва мы зайдем внутрь, – Филипп подошел ближе, придирчиво и внимательно осматривая постройку. Над ней нависла плотная аура черной магии – пускай и немного истлевшая за столько лет, но все еще ощутимая. – Тебе-то ничего – ты уже призрак, а вот мне… не хотелось бы к тебе присоединяться. – Инес наложила дюжину защитных заклинаний, чтобы дом простоял подольше, – будто бы успокоил Себастиан. Призрак какое-то время не решался войти, стоя в нескольких шагах от провалившегося порога. Не нужно было много усилий, чтобы понять, что он с момента смерти не был здесь, и сейчас боролся с грозившимся вот-вот его захлестнуть и утопить потоком воспоминаний. Филипп, отмахиваясь от комаров, хотел было поторопить призрака, но в последний момент решил дать ему время справиться со своей памятью. Помотав головой – будто стряхивая с себя воспоминания – Себастиан вошел в лачугу. Аккуратно переступив порог, и тщательно выбирая менее сгнившие доски в полу, Филипп последовал за ним. Когда глаза немного привыкли к темноте, он огляделся. Над входом болтался амулет из истлевших куриных костей, кое-где на стенах сохранились очертания вырезанных ножом магических знаков и символов. Из маленькой прихожей через покосившиеся дверные проемы виднелись две комнаты-каморки. Жилище оказалось очень тесным – к каждой стене приставлено по паре шкафов, половина из которых рухнула, изрыгнув на пол все содержимое – выцветшие, набухшие от плесени книги, склянки из темного стекла, амулеты, кости животных, размокшие страницы рукописей – мало чем отличалось от того, чем был заполнен дом самого Филиппа. Правда, ведьминская лачуга до того ломилась от всех колдовских штучек, что для самих жильцов тут едва оставалось место, в то время как в доме Филиппа всем этим была занята только гостиная и его рабочий кабинет. Кухня, ванная, спальня и гостевая спальня оставались вполне обычными – только кое-где незаметно выглядывали парочка талисманов и защитных знаков. Филипп не знал, куда себя деть и остался стоять возле одного из сгнивших шкафов, не решаясь ничего трогать – слишком сильно все было пропитано тьмой. В это же время Себастиан уверенно обшаривал комнату. Пройдя сквозь стену, он оказался в кладовой, дверь в которую было не видно за одним из шкафов. Из любопытства Филипп последовал за ним. Толкнул дверь – от несильного толчка та отворилась. Себастиан не обратил никакого внимания ни на звук, ни на движение гнилых досок. Он сидел около раскрытого медного сундука, скользя полупрозрачными пальцами по затертым корешкам книг. Подойдя ближе, Филипп украдкой заглянул ему в лицо. Брови сведены на переносице, губы сжаты в тонкую полоску – призрак был сосредоточен и не замечал ничего вокруг. Приглядевшись, Филипп заметил, что он погружен в воспоминания – судя по его лицу, тяжелые. Он выглядел так, словно впал в транс, а на лице отражалось ни то сожаление, ни то грусть, ни то просто наплыв малоприятных картинок из прошлого. Филиппу стало еще любопытней, какой же была жизнь Себастиана в одном доме с ведьмой и о чем он, все-таки, думал. Филиппу хотелось узнать больше о том, что собой представлял загадочный дух – почему-то он чувствовал, что надолго связан с ним одним делом, которое можно было смело и иронично назвать спасением мира. Только вот здесь ничего героического и великого не было – только страх, незнание, что делать и как поступать, отчаяние и крупица надежды. И он разделял этот страх и отчаяние с едва знакомым призраком. В нескольких милях люди страдали одержимостью, открывались врата Ада, мертвые пожирали живых, весь Новый Орлеан висел на волоске от трагедии, и только Филипп и Себастиан – двое случайных существ, невесть каким образом выбранных и сведенных судьбой, пытались спасти заживо гниющий мир. Теперь они причудливейшим образом были связаны, и с этим уже ничего не поделать. Оставалось только отчаянно пытаться спасти.