Ад пуст. Все бесы здесь

Теперь на столе в кабинете Филиппа очередной стопкой возвышались еще несколько книг. Несколько пахнущих болотами, распухших от влаги и плесени, выцветших и дышащих древностью гримуаров. Не смотря на то, что Филипп занимался магией уже долгое время и на своем веку повидал всякого, при виде книг у него мурашки по коже шли. Ему доставались только отголоски темной ауры их прошлой хозяйки, но даже они были сильны. И он боялся представить, насколько могущественной ведьмой была Инес. Он уже успел немного узнать о ней из рассказов Себастиана – правда, рассказывал он с большой неохотой и лишь отвечал на вопросы парой предложений. Тем не менее, Филиппу удалось узнать, что Инес была потомком печально знаменитых салемских ведьм – Себастиан бы не удивился, если бы она сама оказалась одной из них; она казалась ему настолько древней, что вполне могло оказаться, что она топчет землю уже больше двух столетий. Инес говорила, что тогда повесили только самоуверенных шарлатанок – настоящая могущественная ведьма никогда бы не позволила простым людям одержать верх над ней, поэтому все «настоящие» ведьмы бежали из Салема, как только запахло жареным. И некоторые из них бежали в Новый Орлеан. Места лучше для ведьмы не найти – непролазная болотная топь, пронизанная тонкими ниточками древнего колдовства, привезенного с колонистами и черными рабами, и люди, слишком занятые истреблением друг друга вместо ведьм. Инес осела в Новом Орлеане, городе призраков, колдовства и мертвецов. Она помогала рабам, исцеляя их от оспы, тифа и гангрены в обмен на рассказы о магии Вуду и их местных обычаях – потому что считала, что настоящая ведьма должна быть открыта любому колдовству и должна постоянно совершенствоваться, познавая новое. После этого короткого рассказа они больше не разговаривали о самой Инес. Филипп остался со своими размышлениями и догадками, Себастиан – с горькими воспоминаниями. Каждый вечер они сидели в кабинете Филиппа или в гостиной. Себастиан возился с ведьмовскими книгами и рукописями Инес, вчитываясь в заплесневелые страницы. Вероятно, чтобы вернуть память, ему стоило протащить себя через еще один ад – липкую пучину собственных воспоминаний. Филипп готовил настойки и мешочки гри-гри для клиентов – конец света концом света, но есть на что-то нужно было. Пять свечей в бронзовом подсвечнике разгоняли ночной мрак, а в воздухе витал запах трав, старой бумаги и виски, который Филипп иногда прихлебывал. Иногда Себастиан внимательно наблюдал за его работой, и в один вечер возмущенно заметил: – Ты шарлатан, мсье Филипп. – А? – только и смог спросить Филипп, растерявшись от прямоты призрака. – Думаешь, ткань, набитая всякой ерундой способна защитить? Обладает достаточно мощной магией для этого? Сила магии в жертве, которую за нее предлагают, а не в том, что ты напихаешь и перемешаешь, – сбивчиво дополнил Себастиан. Филипп уже хотел возмутиться в ответ на то, что наглый призрак, обитающий в его доме начал еще и совать нос не в свои дела, но в последний момент поумерил свой пыл. – Я не шарлатан. Просто показываю людям то, что они хотят видеть и говорю то, что они хотят услышать, – усмехнулся Филипп. – Хотели бы они видеть мага, который закапывает кости на перекрестках, режет петухов и ягнят на заднем дворе для ритуалов? Сомневаюсь. Людям не нужен ужас; людям не нужна правда. Им только нужно, чтобы кто-то решил их проблемы приемлемым для них способом. Призрак слушал, не решаясь прервать. Филипп тем временем продолжал. – Твоя главная ошибка, Себастиан, в том, что ты думаешь, будто всем правит магия. Будто достаточно просто быть самым могущественным колдуном Нового Орлеана и тихо жить в жалкой лачуге на убогой окраине у самых болот. Надеясь, что все будут признавать тебя. Правда в том, что всем правят деньги, а не магия. Себастиан задумался, и только спустя пару минут размышлений ответил. – Наверное, мне еще предстоит многое понять о девятнадцатом веке. Все же сложно быть мертвым сотню лет. За книгами и нечастыми беседами прошло еще несколько дней. Все было настолько обычным и спокойным, что по-настоящему пугало Филиппа. Не было никаких ритуалов, никаких решительных действий – только леденящий душу покой. Филипп даже не смог поговорить с лоа – им бы не понравилось присутствие призрака или его следа в доме. Да и теперь он уже не был уверен в том, что лоа могли бы сказать что-нибудь дельное о треснувшем Аде. Покой был страшнее всего, потому что спокойствие всегда означало затишье перед бурей. Никто пока не мог знать, что за буря обрушится вскоре и насколько сокрушительной окажется. Помимо необычайного спокойствия, Филиппа удивляло и то, как легко обосновался в его доме – и, кажется, в его жизни – Себастиан. Он буквально поселился в кабинете, и, кажется, совсем не намеревался оттуда уходить. Даже возникало ощущение, будто призрак был там всегда, как книжная полка или трещины в потолке. Филипп поражался наглости духа, который сам искренне верил в то, что никаких наглых поступков не совершал. Часто ему хотелось прогнать призрака подальше от своего уединения, и вернуться к прежней размеренной жизни, в которой он никого не пускал дальше гостиной. Но всякий раз одергивал себя – ради судьбы родного города можно и потерпеть призрака в своем доме. Который постепенно становился все более привычным и вызывал все меньше недоверия. – Как твоя память, возвращается? – спросил Филипп, когда закончил с настойкой для соседки через улицу. Ее дети слегли с корью, и она очень просила его придумать что-нибудь за два доллара и пятнадцать центов. – Да, – задумчиво и отстраненно ответил Себастиан, не отрываясь от книги. Филипп так же отстраненно кивнул. Они с Себастианом редко разговаривали, и была в их общении некая отстраненность – будто каждый из них, словно рак-отшельник, существовал в отдельном мире, из которого очень неохотно вылезал. Время от времени Себастиан расщедривался на длинные рассказы о своей жизни – наверное, ему все же жутко хотелось с кем-нибудь поделиться закоулками своей призрачной души. Ведь разве он видел в своей жизни что-то кроме лачуги на болотах, старых книг, темного колдовства и старухи-ведьмы? Разве был у него шанс с кем-нибудь поговорить за те сто лет, что он был мертв? Но даже в разговорах он был так же осторожен, как следовало бы во время сложнейших и опаснейших ритуалов. – Ритуал воскрешения должен будешь провести ты, – внезапно заявил Себастиан. Филипп опешил, едва не выронив из рук склянку с настойкой. – Ты… почему я? Я… я не смогу, это же один из сложнейших ритуалов, и у меня нет способностей к воскрешению, – взволнованно затараторив, он посмотрел на призрака так, словно тот умом тронулся. – Потому что твоя магия очень сильна. Я сказал, что тебе нужно время, чтобы это понять… но у тебя нет времени. У нас нет времени. – Ты с ума сошел? – Филипп все же озвучил свою догадку. – Если что-то пойдет не так… малейшая оплошность может привести к катастрофе. В лучшем случае, мы оба погибнем. – Я все тебе объясню и буду рядом, – ответил Себастиан. – Если ты перестанешь сомневаться в своей силе и будешь предельно внимателен, то все получится. Филиппа уже привычно возмутили слова призрака. Сначала он, значит, без приглашения является в его дом и в его спокойную жизнь, рассказывает о грядущем нашествии беспокойных духов и демонов. Потом тащит на болота в ведьмовскую лачугу за половиной дюжины заплесневелых гримуаров, а теперь еще просит провести тяжелый и опасный ритуал воскрешения, о котором сам Филипп не знает ничего. Он глубоко вздохнул, немного уняв свое возмущение. – Прекрати говорить своими загадками. Я не сомневаюсь в своих способностях, потому точно знаю, что воскрешать мертвых мне не дано. Я лишь чувствую призраков и тьму… тебе самому охота идти на такой риск? Если я допущу ошибку, ты можешь просто исчезнуть – даже твой дух. – Я тебе доверяю, – Себастиан оторвался от книги и посмотрел на Филиппа. Ему стало не по себе от этого странного взгляда. – Нижняя книга в стопке на твоем столе. Там есть некоторые вещи, которые тебе стоит прочесть. Филипп совсем перестал понимать призрака, но все же взял книгу. Кончиками пальцев раскрыл и перелистнул набухшие влагой и плесенью страницы. Текст он едва различал – чернила поплыли и смазались. – Как твое воскрешение поможет нам что-то сделать с треснувшим Адом? Я до сих пор даже не знаю, что мы будем делать – закрывать врата Ада? Проводить ритуал изгнания духов в адских масштабах? – он раздраженно и вопросительно посмотрел на Себастиана, с нотками насмешки взывая к ответам. Себастиан присел на край стола – точнее, он парил в дюйме от его поверхности – с таким видом, будто собирался терпеливо объяснять простые истины пятилетнему ребенку. Филипп невольно отодвинулся от него – от призраков всегда несло ледяным дуновением смерти. – Я писал о том, что мы можем подчинять себе то, что чувствуем. Я чувствую жизнь, чувствую смерть – и могу подчинить их своей воле. Могу забрать жизнь, могу подарить. Но сейчас я лишь дух, слепок человека, и без телесной оболочки я бессилен, – Себастиан прервался. На лице Филиппа недоверия и непонимания только прибавилось. – Ты чувствуешь тьму. Ты можешь ее приручить, заставить льнуть к твоим рукам, словно домашнего пса. – И сейчас ты скажешь, что я должен сам понять свои способности, в одиночку к ним прийти? – подняв бровь, добавил Филипп. – Да. Тебе ли не знать, что магические способности приходят сами и в самый неожиданный момент, поэтому все, что ты можешь сделать – просто положиться на свои силы, каков бы ни был риск. Магия – это ведь всегда риск, разве нет? – закончил Себастиан. Подперев щеку кулаком, Филипп задумался. Призрак прав. Магия капризна и непредсказуема – ты можешь жить всю жизнь, даже не подозревая о ней, но потом вдруг замечаешь, что можешь разговаривать с духами или читать чужие мысли. Сегодня ты можешь с легкостью выполнить сложнейший ритуал, а через неделю получить серьезные раны, вызывая духа своей мертвой бабушки. Магия плотно переплеталась с риском и непредсказуемостью, которые Филипп так не любил. Во всех моментах своей жизни, не касавшихся колдовства, он их старательно избегал. Только вот он не хотел признавать, что у настоящего мага не бывает моментов жизни, которые не связаны с колдовством. Магия пронизывает каждую их секунду, шепчась где-то на уровне затылка. – Я топчу землю двадцать семь лет и ни разу не подчинил своей воле ни одного призрака, не считая изгнания молитвами и заклинаниями. А от тьмы спасаюсь парочкой жалких амулетов на шее, – сказал Филипп, невидящим взглядом пялясь на страницы раскрытой книги. – А разве ты когда-нибудь пробовал заниматься чем-то, кроме изготовления талисманов и настоек для суеверных соседок? Способности, может, и приходят сами, но пойти им навстречу тоже можно, – ответил Себастиан, и Филипп снова почувствовал себя пятилетним ребенком, которому терпеливо объясняли простые истины. Беседа закончилась на этой ноте. Филипп вчитывался в книжные строки, но каждый абзац приходилось перечитывать по десятку раз – он не мог думать ни о чем, кроме слов Себастиана и своих скрытых способностях. Он и правда всю жизнь только и делал, что обвешивался защитой от тьмы и зарабатывал на жизнь на своих суеверных соседках. И где здесь было настоящее колдовство? То древнее, ужасающее своей мощью, о котором говорил Себастиан? Для Филиппа в какой-то момент магия стала обычной рутинной работой – такой же, как ремесло бакалейщика Тома или отца-портного. Ему так было спокойней. Ни потрясений, ни риска для жизни. Спокойная, размеренная домашняя магия. Но только вот настоящее колдовство не может быть спокойным. Филипп заменил сгоревшие свечи, налил себе еще немного виски в стакан. На стенах дрожали тени, за окном сгущалась ночь. И нечто куда более темное. – Себастиан, – внезапно позвал Филипп. Призрак, уже успевший вернуться на свое место около сложенных на полу книг, вновь оказался на крае его стола. – Как ты узнал о том, что можешь воскрешать мертвых? – Птичку жалко стало, – пространно выдал призрак. Филипп удивленно выгнул бровь и недоверчиво посмотрел на Себастиана с навязчивой мыслью о том, что тот его дурит. – Серьезно? – Я нашел возле лачуги мертвую птицу, и это вышло совершенно случайно, – начал Себастиан, разогнавшись на длинный рассказ с парой отступлений. Инес согласилась взять к себе младенца с именем Себастиан только потому, что чувствовала исходившую от него мощную темную силу. Рожденные во грехе незаконные и некрещенные дети нередко становились пристанищем для бесов и неуспокоенных духов – беззащитные разумы и тела ничто не защищало. Но Себастиан не был похож на ребенка, в котором просто сидела темная сущность. Его невинное личико и маленькое тельце будто были сотканы из тьмы, а он мирно спал, ни о чем не подозревая. Инес в первый раз столкнулась с магией, которую не могла понять, поэтому и решила оставить младенца при себе. Такая сила не должна была оставаться без присмотра. Когда Себастиан стал старше, выяснилось, что он наделен даром смерти. Он мог управлять самой смертью – с помощью своего дара заставить любое существо погибнуть или воскреснуть. Но он был еще слишком мал, чтобы понять и изучить свой дар. Однажды, когда ему было лет пять от роду, Себастиан возился на крыльце дома – Инес выпроводила его, чтобы не мешал разговаривать с духами. Мальчишка внимательно изучал листики клевера и свисавший со ставен испанский мох, как вдруг среди сорняков нашел тело мертвого пересмешника. Перья слиплись от крови, когти были скрючены и жалобно поджаты. Себастиану, как всякому другому ребенку, стало жалко мертвую птицу – дети в его возрасте впервые задумывались о смерти и сникали или пугались при виде ее неопровержимых доказательств. Себастиан опустился на корточки, взял пересмешника в ладони и долго смотрел на него, сглатывая ком в горле. Он отчаянно шептал какие-то слова, и зажмурился, думая о том, как птица вдруг зашевелится и ринется ввысь. Через несколько минут он почувствовал, как в его руках что-то затрепыхалось, и распахнул глаза. Увидев, как пересмешник начал шевелить лапами и крыльями, а потом и вовсе взлетел, Себастиан так и замер с открытым ртом, глядя в небо до тех пор, пока птица не скрылась вдалеке. Потом он рассказал об этом Инес. Она не смогла скрыть своего удивления и после того случая вплотную занялась Себастианом: заставляла работать со своим даром, умерщвляя и оживляя мух и тараканов, помогать ей проводить несложные и неопасные ритуалы, делать талисманы и настойки. Способности Себастиана все больше ее интересовали. – Позже выяснилось, что воскрешая милых птичек и некоторых людей, я отдавал им часть своих жизненных сил. К счастью, я понял это до того, как истощился полностью, – Себастиан немного стушевался и опустил взгляд. Филипп заметил, что о своем прошлом, связанном со способностями, он говорил с меньшей охотой, чем на иные темы. – Тогда я прибегнул к ритуалам, заклинаниям. Изучал их, соединял, создавал. Пытался обмануть смерть другими способами. «То, о чем говорилось в его рукописи», – думал Филипп. «Неужели он сошел с ума от того, что просто увлекся своим колдовством, и от того начал нести весь этот бред про смерть, которая за ним явилась? Неужели со мной под одной крышей живет обезумевший колдун, которого от его безумия спасает лишь частичная потеря памяти? Я думаю, что мне, ко всему прочему, прибавилась еще одна загадка, которую нужно разгадать». – Филипп, ты меня вообще слушаешь? – выдернул его из размышлений голос Себастиана. – А? Да, безусловно, – Филипп дернулся и спохватился, поспешно пытаясь отыскать потерянную нить разговора.