Ад пуст. Все бесы здесь

Филипп проснулся, едва успев коснуться головой подушки – вернее, был варварски разбужен. На часах было примерно десять вечера. И ничего не оставалось, как разлепить глаза и, щурясь, вглядеться во тьму. Как и ожидалось, напротив кровати парил в воздухе призрачный силуэт Себастиана. – Вставай. Мы идем раскапывать мои кости, – сказал он с такой интонацией, будто предлагал прогуляться до бакалейной лавки. – Себастиан, какого дьявола? Ты вообще в курсе, который час? – охрипшим со сна голосом возмутился Филипп. В тот момент он очень жалел, что у призрака не было человеческого тела, которое можно было хорошо так встряхнуть или приложить обо что-нибудь. – Ты хочешь идти раскапывать могилы средь бела дня? Чтобы нас увидела половина Нового Орлеана? – Это не может подождать хотя бы до сумерек? Живым людям нужен ночной сон, если ты вдруг успел забыть, – Филипп потер виски. Последнее, чего ему сейчас хотелось – это вставать с постели и куда-то идти, пусть даже ради спасения человечества. – Нужно начинать ровно сегодня в полночь – в полнолуние, – настоял Себастиан. Сонному Филиппу понадобилось некоторое время на то, чтобы вспомнить, что сегодня действительно день ритуала воскрешения. Он глубоко вздохнул, страдальчески проведя рукой по лбу, чтобы убрать растрепавшиеся во сне волосы и мысленно задать себе главный вопрос – зачем он на все это согласился? Очевидно, ради спасения новоорлеанцев от нависшей над ними беды – героический поступок, который оправдает все средства. Но пока что Филипп не мог в полной мере оценить масштабы катастрофы и осознать, что он действительно может стать героем. Земля не разверзлась, открыв всеобщему взору горящие огнем пучины Ада, демоны из ночных кошмаров не разгуливали по улицам Французского Квартала, и только загадочные случаи болезней и смертей, болтающийся рядом призрак и сваленная на столе стопка распухших от влаги гримуаров напоминали о том, что что-то неладно. Люди же ничего не замечали. Происходящее казалось то частью ежедневной рутины, то, напротив, лишь раздражающим фактором, выбивавшимися из размеренного течения дней. Людям, чей уклад жизни устоялся и не терпел изменений, свойственно стремиться оставаться все в той же раковине, не замечая происходящего вокруг. Филипп занимал место именно среди тех людей, у которых порядок стоял превыше всего – изгнание демонов, снятие порчи и колдовство у него так же было по расписанию. Поэтому оказалось так сложно принять действительность, в которой все шло наперекосяк и необходимо было срочно предпринимать хоть что-то – этот фактор пугал Филиппа едва ли не сильнее, чем твари из разверзнувшейся Преисподней. Филипп не был героем; в нем не было ни необходимых для этой участи благородства, храбрости, желания спасти всех и вся, жажды риска и готовности пожертвовать собой. Филипп был простым смертным – пусть даже колдуном, водящимся с призраками – человеком, привыкшим жить спокойной, размеренной жизнью и помогать другим в часы, отмеренные для приема клиентов. Он не примерял на себя образ героя даже в своих самых тщеславных мечтах – и сейчас то, что Себастиан выбрал себе в напарники именно его, казалось Филиппу сущим вздором. Однако выбора не было – беда приходит тогда, когда к ней никто не готов; перед ликом смерти все оказываются равны, и даже герои не могут быть готовы к своей участи. Бежать в пекло с распростертыми объятиями могут лишь безрассудные дураки, остальным же остается собрать всю свою волю в кулак, взять страх за горло и идти вперед, преодолевая трудности. Значит и он, Филипп, тоже может попытаться. – Хорошо. Дай мне несколько минут, и пойдем, – он решительно встал с постели. Призрачные глаза проводили его взглядом, полным удивления и радости – Себастиан был уверен, что привычные внутренние терзания Филиппа продлятся дольше. Он действительно уложился в условленные несколько минут. Чуть дрожавшими пальцами натянул брюки и застегнул рубашку, накинул сюртук – даже в Новом Орлеане ночи были прохладными. В холщовый мешок он сложил все нужное для ритуала, отобранное Себастианом лично: его дневник – якорь, держащий призрака в мире живых; старая книга заклинаний, принадлежавшая Инес; лопата, кусок мела, спички, несколько огарков свечи и кухонный нож – мысль о том, что придется зарезать черную курицу для жертвоприношения лоа, холодила Филиппу душу всякий раз, когда приходилось к этому прибегать. Он с толикой жалости посмотрел на клеть с дремавшей в ней птицей, будто бы извиняясь перед ней и убеждая себя, что она погибнет во время благого дела. Ко всем прочим предметам Филипп добавил мешочек с сушеными травами, которые сам заготовил. Пихта годилась для защиты от кладбищенской нечисти, а можжевельник и болиголов усиливали магию. Его успокаивала мысль о том, что в сегодняшнем ритуале будет хоть что-то хорошо ему известное. Улицы заливал мягкий, холодный свет полной луны, когда Себастиан и Филипп вышли за порог дома. Город спал, его глаза-окна были закрыты и темны, замерев в своем безмолвии – только ветер тихо шуршал в кронах деревьев да облезший уличный кот шмыгнул в глухую подворотню. Но Филипп все равно опасливо оглядывался по сторонам – если вдруг кто-то из соседей мучается бессонницей и случайно увидит, как он среди ночи идет по улице с клеткой и с мешком, из которого торчит черенок лопаты, или курица внезапно проснется и начнет кудахтать, то он вряд ли сможет объяснить им, что к чему, не породив прорву жутких и нелепых слухов. Он шел быстро, едва поспевая за парящим над мостовой призраком и жалея, что нельзя нанять извозчика – дорога была неблизкой, и пункт назначения лежал почти за чертой города. Это было в той же стороне, где стояло поместье Бонье, но Филипп старался об этом не думать. Двери родительского дома были закрыты для него уже много лет, с поместьем его уже ничего не связывало и то, что безымянное кладбище, где хоронили бедняков и колдунов, находилось в той же стороне, было лишь случайностью. Где же ему еще быть, кроме как не на самой окраине? – Ты боишься? – внезапно спросил Себастиан, нарушив ночное безмолвие. Филипп вздрогнул от неожиданности. – Чего? – на самом деле, он не знал, что ответить. Конечно, он боялся – воскрешение давно умершего покойника со вселением его души в тело было одним из самых опасных ритуалов. Мага, который его проводил, могло затянуть в мир мертвых без возможности вернуться, его тело и душу могли растерзать на куски голодные и разъяренные лоа, на него мог накинуться разъяренный, съехавший с катушек покойник. Но самым пугающим для Филиппа было то, что даже если сделать все аккуратно, с математической точностью, не допустив в заклинаниях и ритуальных действиях ни единой ошибки, все равно что-то могло пойти не так. Однако показывать Себастиану свой страх он вовсе не собирался. – Страх… Это одна из тех вещей, что делает вас людьми, – медленно, задумчиво протянул призрак. – Как и умение переступать через него. «Ну вот. Мы идем доставать покойника из могилы, резать черных куриц и проводить самый опасный ритуал, который может стать для нас обоих последним, а он философствовать задумал», – с досадой подумал Филипп. – Не бойся. Я буду рядом и буду помогать… пока смогу, – Себастиан повернулся к нему. – Тоже мне, успокоил, – вздохнул Филипп. – И вовсе я не боюсь. Себастиан изобразил на своем лице что-то похожее на улыбку. – Я почему-то тебе не верю, – сказал он. – Ты ведь часто думаешь о дочери той женщины, которая приходит к тебе за амулетами? О мадемуазель Лорейн? При упоминании Энн-Луизы в груди заныло. Да, Филипп думал о ней, вспоминал ее скромные улыбки, темные локоны, выбившиеся из-под шляпки, тихое шуршание нижних юбок; вспоминал и ее бледное, осунувшееся лицо, пустые глаза и костлявые руки, плетьми лежавшие вдоль тела. И, заливаясь краской, вспоминал эпизод в больнице, когда она вопреки всем правилам приличия и своей застенчивости прижалась к его груди, словно маленькая раненая птичка, отчаянно бьющая крыльями. В горле горчило чувство вины за то, что он не смог уберечь Энн-Луизу, не справился со своей работой. В их последнюю встречу на Филиппа смотрели глаза, полные страха, полные возлагаемых на него надежд, которые никак нельзя не оправдать. Прелестное, беззащитное создание в лице мадемуазель Лорейн хотелось защищать, оберегать от всех бед. Ради спасения невинной души можно пойти на рискованный ритуал, на сделку с призраком – так будет правильно; так, наверное, и должен поступить человек, вроде Филиппа. – Весьма, – нехотя ответил он, и внезапно перевел тему: – И если ты вздумаешь надуть меня и оставить на произвол судьбы умирающую девушку и весь Новый Орлеан после того, как обретешь тело, уж я-то постараюсь, чтобы ты потерял его столь же быстро и стремительно, как получил. Себастиан оставался спокоен – только темные брови чуть поползли вверх. – Так ты боялся, что я использую тебя в корыстных целях и покину, – прошелестел призрак. – Бог и Дьявол мне свидетель, этого не случится – я честный, и, быть может, слегка наивный призрак, который верит в спасение мира и искренне желает ему посодействовать. Я хорошо помню Ад, мсье Филипп, и не желаю подобной участи всем жителям Нового Орлеана. – Я очень надеюсь, что лгун из тебя еще худший, нежели спаситель мира, – ровно сказал Филипп, оглядываясь по сторонам. Мостовая заканчивалась, сменяясь утоптанной лошадьми грунтовой дорогой – они постепенно покидали город. – Я бы мог оскорбиться, но сейчас это совершенно не к месту, – с нотками обиды ответил Себастиан, мысленно записав недоверие в список людских пороков. Дальше они шли в молчании. Расстояние между домами и фермами постепенно увеличивалось, темными пятнами едва виднелись плантации на отшибе. По обе стороны от дороги становилось все больше ив, кипарисов и сосен; пахло болотом. Филипп знал эту дорогу – в детстве по ней он ездил с отцом в город на двуколке. Значит, когда они пройдут чуть дальше, он сможет издалека увидеть поместье Бонье. При мысли о доме в душу затесалась скулящая тоска. Нет, Филипп был доволен своей жизнью и не скучал по родительскому дому, томясь и не находя себе места. Но когда что-то напоминало ему о поместье, он не мог не вспоминать с теплой грустью залитую солнцем веранду, теплые скрипящие половицы, белые доски фасада, смех и перешептывания служанок, мамин фарфор, который она берегла как зеницу ока и всякий раз протирала сама, не доверяя никому из прислуги; утренний аромат свежих булочек с кофе и спрятанные под кроватью амулеты. Некоторые моменты хороши лишь как воспоминания, слишком приятные сердцу, чтобы по ним тосковать. Рощица закончилась, запах болота постепенно растворился в ночной прохладе. И, действительно, если повернуть голову и вглядеться в ночную тьму, можно увидеть силуэт поместья Бонье, стоявшего на небольшом холме, у подножья которого лежало дикое поле. Невольно Филипп остановился и замер, будто смотря на картинку из детства. – Что-то случилось? – обеспокоенно спросил Себастиан. – Там, на холме… Дом, где я жил в детстве, – ответил Филипп, почему-то чувствуя неловкость перед призраком. – Ты жил рядом с кладбищем, кишевшим мертвыми колдунами и нечистью, – с легким удивлением протянул Себастиан. – За последний век новоорлеанцы так стремительно перестали быть суеверными – в мое время никто бы не построил дом ближе, чем на две мили от этого места. Филипп усмехнулся. – В моем детстве мальчишки постарше по ночам на спор бегали на то кладбище, соревнуясь, кто из них самый храбрый. Никто не признавался, но всех оно жутко пугало, – он помрачнел, невольно вспомнив, что в детстве его пугало отнюдь не кладбище. Позади дома Бонье раскинулась заброшенная хлопковая плантация, давно поросшая сорной травой. Филипп любил подолгу смотреть на нее из окна своей комнаты на мансарде – травяное море, теряющее свои границы где-то за пределами видимости, завораживало его. Ему было очень тревожно смотреть на бескрайний простор, теряющийся за горизонтом – тревога шевелилась где-то под сердцем, словно ядовитая змейка, но Филиппу нравилось это чувство. Возвышаясь над полем, посреди чертополоха и пожухлой травы одиноко стояла деревянная церквушка. Доски прогнили, порог просел, в стенах зияли дыры, но почему-то она до сих пор сохранилась. Непонятно было, зачем посреди плантации нужна церковь и когда она была построена, и почему не сровнялась с землей как пристройки, доски которых уже давно сгнили в земле. Своей загадкой церковь завораживала так же, как и само хлопковое поле. Однажды вечером, когда Новый Орлеан окутывали душные закатные сумерки, Филипп, возвращаясь домой после целого дня беззаботных игр с соседскими мальчишками, решил свернуть в сторону поля. Сорняки доходили ему до колен, а заброшенная церковь темным силуэтом упиралась в горизонт. Поддавшись внезапному порыву, Филипп что было прыти побежал, пытаясь в сорняках и хрустя мелкими веточками под подошвами башмаков. Он не знал, куда и зачем бежит. Пока он несся сквозь поле, он чувствовал себя непонятно – одновременно и одиноким, и окруженным людьми со всех сторон – как это поле. Змейка тревоги в груди вытянулась струной и задрожала. Перед ним возникла церковь – от нее пахло нагретыми на солнце гнилыми досками и пылью. Филипп резко остановился, уставившись на нависшую над ним постройку. Она казалась ему громадной и величественной. Он был не в силах отвести глаз от ее терявшегося в стремительно наступившей после заката тьме силуэта – он словно гипнотизировал. Филипп сделал шаг вперед, к провалившемуся порогу. И тут у него внезапно закружилась голова, постройка слилась с окружавшей ее тьмой. К горлу подступила тошнота. Филипп пока еще смутно понимал, что это означало – он только чувствовал что-то потустороннее. Потом он услышал скрипы изъеденных плесенью половиц и шепот незнакомого наречия, раздававшийся из нутра церкви. Его окутал ужас – змейка в груди обвилась кольцами вокруг ребер. Филипп хотел было закричать – но голос отнялся, и его хватило лишь на громкий вздох. В следующее же мгновение он, не видя ничего перед собой, бежал. Шатаясь из-за головокружения, путаясь в сорняках, исцарапывая руки и ноги о чертополох, падая лицом в землю и снова поднимаясь. Он не понял, что произошло, что его притянуло и что его испугало, но усвоил одно – когда чувствуешь то самое, надо бежать. Филипп с опозданием явился домой, когда совсем стемнело, и над городом нависла ночь. Он стоял на пороге дрожащий, с опущенной головой, разбитыми коленками и в грязной одежде. За столом сидели и ужинали мать, отец и две его младшие сестры; в столовой было светло, тепло и безопасно, и Филипп пытался переместиться от жуткой церкви в это уютное место. Мама встала из-за стола и ахнула, метнувшись к нему, начала не смолкая ругать его и выражать свое материнское беспокойство, осматривая его одежду и ушибы с царапинами. Сестры любопытно смотрели на него, выглядывая из-за стола и о чем-то перешептывались. Мать все пыталась выяснить, где он был и почему пришел поздно, да еще и в таком виде. Филипп усердно молчал – он не знал, как ей рассказать. Она еще попричитала, на пару с отцом поругала его, а после накормила ужином и отправила в постель. Филипп долго не мог уснуть – он все думал про поле и про церковь. Сначала что-то неизвестное будто звало и тянуло его туда, в поле – ему было так легко, так хорошо! А потом наваждение будто бы растворилось, как дымка, и он увидел, что на самом деле было в поле. Точнее, почувствовал – он ведь ничего не увидел, и ничего не понял. Может, ему и вовсе почудилось. Лишь спустя года он узнал, что его заманивало к себе древнее, темное колдовство – но чьим оно было, так и осталось неизвестным. Оно было похоже на яркий след, на слепок чьей-то магии. На следующий день у соседей пропали два ягненка и черный петух. Их похищение свалили на койота – не смотря на то, что на болотистый юг койоты вряд ли забредали. Другого объяснения все равно было не найти. Филипп продолжал каждый день смотреть на поле из своего окна, уже не мечтая подойти поближе. Пейзаж казался ему тревожнее, чем раньше, но тревожная неизвестность притягивала детский ум, наделенный фантазией и желанием разгадать любую тайну. Еще через день пропали две дочки четы Бейкер, жившей через другую сторону от поля. Жители города искали их с неделю, прочесывая окрестности с факелами, но поиски оказались тщетны. Филипп сразу понял, что внезапное исчезновение девушек как-то связано с тем страхом, обосновавшимся в старой церкви. Его начали мучить головные боли, пропал аппетит; он стал отказываться от еды, говоря о тошноте. Ночью того же дня, в который стало известно о пропаже двух мисс Бейкер, Филипп смастерил свой первый талисман гри-гри – тот, который дала ему гувернантка он давно потерял, когда играл на улице с другими ребятами. Амулет забирал боль, но не забирал страх. Тогда Филипп понял, что далеко не все подвластно магии. И сейчас, спустя много лет, он снова стоял возле дикого поля. Взрослый, не один раз видевший тварей более жутких чем то, что могло обитать в старой церкви; опытный колдун, обвешанный всевозможными амулетами. Но где-то под сердцем все так же шевелился детский страх. – И тебя тоже, лучшего колдуна Нового Орлеана и без пяти минут некроманта, пугало старое кладбище? – с любопытством и беззлобной насмешкой спросил Себастиан, когда они продолжили идти. – Не ты ли полчаса назад говорил о том, что страх – едва ли не один из столпов человечности? – к своему удивлению, Филипп начал подтрунивать над призраком. – Я не о том говорил, – начал пояснять Себастиан. – Я говорил о страхе, который пронизывает до глубины души, заставляет слабых сжаться в комок и застыть от ужаса, а сильных – собрать всю свою силу и начать действовать. А дети боятся всего на свете, но потом их страхи выпадают вместе с молочными зубами. Призрак всегда так рьяно старался выразить, изъяснить свои мысли как можно четче, чтобы его поняли, словно он просто переложил их из своей головы в чужую. Это вызывало у Филиппа тщательно сдерживаемую улыбку. – На самом деле была еще одна жутковатая история, которую все друг другу пересказывали – старухи, негры, дети. Вынужден признаться, она пугала меня похлеще какого-то там кладбища. – Она была настолько страшной? – с интересом спросил Себастиан. Филипп подумал о том, что успеет ее рассказать до того, как они придут на кладбище, да и рассказ не позволит ему потеряться в пучине мыслей о предстоящем ритуале и о детских страхах. Забивая голову беспокойными мыслями, делу не поможешь. Он начал свой рассказ. – Легенда о ветхой церкви на заброшенной плантации была похожа на десятки других баек, которые рассказывали южане, но от этого не казалась менее жуткой. Говорят, на месте плантации было древнее индейское кладбище. Первые колонисты пренебрегли этим фактом, и превратили запустевшее поле в хлопковую плантацию. Через время начали происходить странные вещи – скот начал болеть и гибнуть, стали пропадать без вести чёрные рабы и даже их хозяева. Переселенцы запаниковали, и в приступе всеобщего страха не придумали ничего другого, кроме как построить церковь прямо посреди поля. Однако это не слишком помогло делу – рабы заметили, что по ночам из церкви доносились нечеловеческие вопли, леденящий душу смех, возня и виднелось пламя костров. Люди и скот снова пропадали. Тогда все жители поселения решили собраться вместе и узнать, что происходило в церкви – святом, божьем месте – по ночам. Выяснилось, что в церкви проводил зверские ритуалы один безумный колдун, чьё имя благополучно стёрли из истории. Безумец собирал вокруг себя призраков, разговаривал с мёртвыми, приносил в жертву животных и людей. Его повесили на следующий день, а последними его словами были «Ладан, иконы, молитвы и кучка деревяшек не уберегут вас от зла, потому что зло среди вас, зло в вас самих, вы сами – зло!» Замолчав, чтобы перевести дыхание, он перевел взгляд на Себастиана. На секунду на его призрачном лице проскользнуло задумчивое выражение, такое, словно он пытался что-то вспомнить, или рассказ о чем-то ему говорил. Но внезапная задумчивость пропала столь же стремительно, как появилась. Филипп не придал этому значения, подумав, что Себастиан лишь пытается вспомнить, рассказывали ли эту байку в то время, когда он был жив. – Но даже после того, как погиб колдун, чертовщина не прекратилась – слишком много тёмной магии собралось в тех местах, поэтому плантацию забросили. Спустя десятки, сотни лет у колдуна оставались последователи, которые поддерживали в заброшенной церкви концентрацию тьмы. Вот так заканчивается эта история, – завершил Филипп. О своем похождении к проклятой церкви, которое заставило его убедиться в правдивости концовки, он решил призраку не рассказывать. – По правде говоря, большая часть этой байки, прошу прощения, не иначе как бред сивой кобылы. Я месяцами рылся в истории города, проверял всевозможные архивы и записи – склады того, что горожане так стремились забыть – и там не было ни слова о бесчеловечном колдуне из старой церкви, которого вздернули. Хотя я находил истории о многих ведьмах и колдунах, куда более жестоких и примечательных. Так что если эта байка и правдивая, то деяния колдуна сильно преувеличивают. Может, его даже и не вешали – этот эпизод придумали лишь для того, чтобы показать доблестных южан, победивших в схватке со злом. – Удивительно, но я никогда об этом не слышал, – задумчиво сказал Себастиан. – Видимо, этого дети стали бояться уже после того, как я умер. В мое время они боялись лишь ведьм, призраков и своих разъяренных отцов. Внезапно Филиппу захотелось спросить Себастиана о том, чего же в детстве боялся он сам. Он ведь тоже когда-то был живым, когда-то был ребенком… Эта мысль все еще удивляла Филиппа, когда он смотрел на призрака. Такими немыслимыми и невозможными казались простые и обыденные вещи в совместительстве с его полупрозрачным телом, сотканным из дымки – будто тумана, нависшего над луизианскими болотами. Себастиан был чем-то неземным; чем-то, что не принадлежало тривиальному миру живых и не могло когда-либо ему принадлежать. Филипп уже собирался открыть рот, чтобы задать свой вопрос, но в нескольких футах впереди увидел несколько покосившихся деревянных крестов и наполовину провалившихся в землю, поросших мхом надгробий. Вот они и на месте. Время пришло. В клетке, словно чувствуя скорую смерть, проснулась курица и заметалась от стенки к стенке. Филипп, кажется, прекрасно понимал, что она чувствует, и даже немного разделял ее чувства. Ему тоже было страшно. Но, в отличии от курицы, у него было куда больше шансов остаться в живых и это, по идее, должно успокаивать. Себастиан бродил – точнее, парил в половине фута от земли – между заброшенных могил, разросшихся кустов багульника и высоких сорняков. Филипп украдкой наблюдал за ним – на его лице отражалось что-то, что ему было не под силу прочитать. Будто скорбь грызла его душу, и при этом вид у Себастиана был такой, словно его либо одолевали неприятные воспоминания, либо он отчаянно пытался найти в глубинах памяти что-то неприятное, но важное. Словно оно могло поджидать среди темноты и буйства диких растений. «Он ведь совсем не помнит, как умер», – вспомнил Филипп. – Вот. Это здесь, – негромко сказал призрак, остановившись возле могилы, поросшей багульником. Надгробие поросло мхом, обтесалось дождями и ветрами. Даже подойдя поближе и наклонившись, Филипп не смог прочитать надписи на нем. Угадывалось лишь имя призрака – фамилию и последние цифры дат поглотил мох. Филипп увидел только то, что обе даты были примерно началом восемнадцатого века, и Себастиан, должно быть, умер совсем молодым. «Наверное, очень странно стоять напротив собственного могильного камня. Страннее может быть только раскапывать собственные кости», – пронеслось в мыслях у Филиппа. Первым делом он достал из холщового мешка кусочек мела, начертил защитный круг и знаки веве, рассыпал сушеной пихты; а растерев ее вместе с можжевельником и болиголовом, ссыпал в маленькую бутылочку на шнурке, висевшую на шее рядом с амулетами гри-гри. Прежде всего, стоит позаботиться о собственной безопасности, а уж потом – раскапывать могилы. В Новом Орлеане жители никогда не закапывали в землю своих мертвецов, предпочитая хоронить их в склепах – это было обусловлено болотистой почвой: трупы просто могли всплыть на поверхность. Однако у бедолаг, зарытых на окраине дикого поля, не было средств даже на место в склепе, поэтому их придавали земле в глухом месте, не заботясь о том, что болотистый грунт может их не принять. Быть может, это было одной из причин, почему появлялись неприкаянные души, бродящие по земле, отвергнутые как миром живых, так и миром мертвых. Филипп извлек из мешка лопату, начал копать. Земля была рыхлой и легко поддавалась, но через четверть часа непривычной интенсивной, монотонной физической работы он начал уставать, на лбу выступили капельки пота, дыхание участилось. Как же было досадно, что Себастиан – лишь душа без тела, и никак не может его заменить хотя бы на пять минут! Делая небольшие передышки, Филипп продолжал откидывать лопатой бесконечные футы земли. Темноту вокруг прорезал только свет полной луны, а тишину – кудахтанье запертой в клетке курицы и звуки падающих комьев влажной земли. Когда лопата ударилась о прогнившие доски гроба, Филипп едва сдержался от радостного возгласа. Мышцы на руках ныли, пропитанная потом рубашка липла к спине, а сюртук и вовсе пришлось снять и повесить на ветви багульника. – Вопрос только один, – переведя дыхание, начал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – как достать этот разваливающийся гроб на поверхность? – Как только у меня снова будет мое тело и как только нам снова придется раскапывать могилы, обещаю, я буду без устали орудовать лопатой и сам, в одиночку вытащу гроб, даже если внутри окажется самый свежий и самый упитанный покойник, – горячо выпалил Себастиан. Филипп посмотрел на него, как на несмышлёного ребенка. Однако он понимал, что призрак неуместно острил, потому что ему было неловко за свою бесполезность в физической работе, потому что при виде собственной могилы им овладевало непонятное, сильное волнение, и потому что ему было попросту страшно. Не без удивления Филипп отметил про себя, что уже понемногу начал понимать Себастиана и его действия. Хорошо бы только это понимание случилось в какой-нибудь менее экзотической обстановке. – Придется, видимо, спустится в могилу, проломить гнилые доски и достать то, что в гробу, – предложил Себастиан, не отрывая взгляда от разрытой могилы. Если бы он был существом из плоти и крови, у него по спине прошелся бы холодок. Филипп кивнул. Он как раз предусмотрительно захватил с собой пару садовых перчаток – изначально для того, чтобы не запачкать ладони куриной кровью, но для расхищения могил они тоже вполне годились. Ржавые гвозди и гнилые, рыхлые доски хорошо поддавались; вскрыть гроб оказалось намного легче, чем раскопать. Откинув крышку, он увидел желтоватые кости в истлевших лохмотьях. За его спиной парил в воздухе Себастиан, и Филипп кожей чувствовал его полный волнения взгляд, направленный сквозь него на останки. Для призрака они были напоминанием о том, что в мире живых он не более чем нечеткий след, полустертое имя на могильном камне – истлевшие гости и сгусток дымки. Но скоро это изменится. Себастиан почувствовал легкий укол тщеславия, подумав о том, как здорово будет вернуть свое тело, снова чувствовать землю под ногами, ветер над головой, чувствовать запахи травы и цветов, вкус пищи и воды, ощущать, как бьется сердце и несется кровь по паутине сосудов, как легкие наполняют воздух… Нет, не стоит сейчас об этом думать. Они здесь вовсе не для этого, а физическая оболочка нужна для менее корыстных целей – они собираются спасти Новый Орлеан от нашествия адских тварей, а прелестями земной жизни можно будет насладиться как-нибудь потом. Филипп осторожно, словно самый хрупкий и ценный фарфор, достал изъеденный временем скелет. Кости негромко стукнулись друг об друга. Он так же аккуратно положил их на стоптанную траву, невольно осмотрев. Все кости были целы – ни переломов, ни следов от ножей или пуль. Значит, Себастиан умер не насильственной смертью. Или не от руки человека. Пора было начинать приготовления к ритуалу. Останки Филипп заключил в круг, насыпанный перетертыми сушеными травами, кухонным ножом вырезал на земле необходимые магические символы, зажег четыре свечи, каждая из которых обозначала природный элемент – землю, огонь, воздух и воду – и расставил вокруг останков. К силам природы и их символам прибегали только в самых мощных заклинаниях и обрядах, которые не всякому магу были под силу. Порой магия выпивала из них все жизненные соки, всю энергию. Филипп старался об этом не думать. Чем больше он будет забивать себе голову страхами и опасениями, тем больше вероятность того, что он не сможет сосредоточиться на действительно важных вещах и пустит все коту под хвост. В конце концов, со всеми его амулетами и защитными заклинаниями можно быть уверенным в своих силах. После того, как все символы были начертаны, а свечи расставлены, пришло время жертвоприношения. Курица в клетке немного притихла, но когда к ней подошел Филипп с ножом в руке, снова заметалась, словно бешеная. Он повернулся к Себастиану и зачем-то спросил: – Ты… готов? – Да. Безусловно, – тихо, но уверенно ответил призрак. Филипп кивнул. Открыв клетку, он взял курицу за шею, и, зажмурившись, полоснул ей ножом по горлу. Птица в его руках забилась в судорогах, теплая кровь брызнула на рубашку и брюки, пара капель попала и на лицо. Последний раз вздрогнув в предсмертной агонии, курица обмякла в его руках. Филипп положил безжизненное тело на кровавую землю и снял испачканные перчатки. Он чувствовал, как на жертву слетаются лоа и духи загробного мира, словно мотыльки на свет фонаря. Луна, словно молчаливый свидетель, своим холодным сиянием освещала заброшенное кладбище, разрытую могилу, труп в окружении свечей и орошенную кровью землю, словно гравюру из мрачного готического романа. Филипп достал из мешка ведьмовскую книгу заклинаний. – Страница четыреста два, – напомнил шелестящий голос Себастиана, обещавшего помогать и направлять во время ритуала. Открыв нужную страницу, Филипп начал медленно, нараспев читать заклинание, боясь ошибиться хоть в одном слоге. Непривычные слова на латыни царапали горло, вырываясь наружу. Это было сильное, древнее колдовство, не имевшее ничего общего с тем, чем Филипп занимался раньше. Это было опаснее и серьезнее, чем вызвать самого Барона Субботу, чтобы поболтать и попросить могущественного лоа достать с того света друга или родственника, погибшего от смертельного проклятия. Филипп чувствовал, как сквозь него течет древняя, выпестованная веками магия. У него подрагивали руки и колени, но он не смел остановиться в чтении заклинания. На долю секунду подняв глаза от книги, он встретился взглядом с Себастианом, зависшим в воздухе над своими останками ровно посередине круга. Что-то в призрачном лице придало ему уверенности. Когда прозвучали последние слова заклятия, темнота вокруг словно сгустилась, и Филипп ясно чувствовал чье-то нечеловеческое присутствие. Ритуал продолжался, и самое сложное было только впереди. «Нужна живая плоть и кровь. Хватит клока волос и пары капель», – прозвучал у него в голове голос Себастиана, дававший ему инструкции и наставления перед обрядом. Филипп снова взял кухонный нож, тщательно оттер его от куриной крови, срезал прядь своих волос и бросил в центр ритуального круга. Потом дрожащей рукой сделал надрез на внутренней стороне ладони, и, скривившись, надавил на края раны, чтобы кровь капала на останки. Вместе с прядью волос и каплями крови живой маг, проводивший обряд, передавал мертвецу часть своих жизненных сил. Обряд включал в себя мощную магию, которая противоречила законам физики – энергия превращалась в материю; истлевшие кости, пара капель крови и немного плоти превращалось в живое тело. Для этого и магия, и отданная жизненная сила должны быть достаточно мощными, поэтому бывали случаи, когда недостаточно сильный маг лишался жизни при проведении обряда. При завершении остальное уже зависело от воскрешенного мертвеца – он либо оказывался достаточно сильным, чтобы хвататься за дарованную жизнь, либо соскальзывал обратно в небытие. Когда упала последняя капля крови и живая темнота подступила ближе, сжимаясь в кольцо, Филипп произнес завершающие слова заклинания, и без чувств упал в высокую траву, не успев даже испугаться. Последним, что он успел почувствовать, была дрожь во всем теле и ощущение, будто что-то невидимое душит его, что-то из него вытягивая. Это длилось долю секунды, а после резко прекратилось, и дальше не было ничего. Ни испуга, ни боли, только забытье. Филипп не успел даже подумать, умирает он или просто теряет сознание. Все произошло слишком стремительно. Он резко очнулся, хватая ртом воздух. Первым, что он увидел перед собой, были темные, как ночь вокруг, глаза Себастиана. Они больше не были дымчатыми и полупрозрачными, смотрели на него с искренней благодарностью и беспокойством. Только когда Филипп попытался подняться, и его подхватили чьи-то холодные руки, он понял, насколько ослаб после ритуала. – У нас получилось. У тебя получилось, – возбужденно шептал Себастиан, сжимая его плечи.