Ад пуст. Все бесы здесь

После происшествия на заброшенном кладбище Филипп несколько дней чувствовал слабость во всем теле, несильный жар и головокружение. Он не подавал виду, но большую часть свободного времени проводил в постели, и был несказанно рад тому, что он, никогда не считавший себя первоклассным и особо выдающимся магом, смог успешно провести такой сложный и редкий обряд. Было ли это случайностью, или же он действительно обладал какой-то необычайной силой, о которой ранее говорил Себастиан, Филипп не знал. Но часто возвращался к размышлениям. И теперь, когда Себастиан перестал быть призраком и не сможет уйти от разговора, растворившись в воздухе, Филипп устроит ему допрос и заставит ответить на все загадки, которыми тот говорил. Филиппу нравилось наблюдать за тем, как бывший призрак постепенно привыкал ко вновь обретенному телу. Для него оказалось неожиданностью, что от физической оболочки, оказывается, вообще можно отвыкнуть. Бывало, Себастиан в изумлении осматривал свои руки, переставшие быть прозрачными; рассматривал свое отражение в зеркале так, словно видел впервые. Иногда, забывая об утраченной способности проходить сквозь стены он, задумавшись на ходу, врезался лбом в дверной косяк и на смешки Филиппа отвечал насупленным взглядом, прикладывая к месту ушиба холодный медяк. После подобных инцидентов Себастиан бывал замеченным перед зеркалом – разглядывал бытовые увечья так, словно чувствовать физическую боль для него было в новинку. Каждый раз его поведение вызывало у Филиппа усмешку. Себастиан не всегда помнил и о том, что человеческому телу необходим сон – поэтому в изнеможении отключался прямо сидя за столом посреди книг и рукописей, а проснувшись, с удивлением отмечал, что затекшие спина и шея жутко болят. Филипп, собираясь идти спать, заглядывал в кабинет, и, если обнаруживал заснувшего за столом Себастиана, бесцеремонно расталкивал его и выпроваживал в гостевую спальню, но чаще всего находил его в таком положении уже утром. Порой Филиппу казалось, что Себастиан, на самом деле, сущий ребенок, и никак не мог быть могущественным колдуном, окутанным ореолом таинственности, внушающим ужас и благоговение; прошедшим сквозь ад, безумие и воскресшим из мертвых. Соседство призрака – как, впрочем, и сам призрак – пугало Филиппа, но видя его человеческую оболочку, наблюдая десятки мелочей, которые делали Себастиана таким же человеком, страх перед постоянным, неконтролируем присутствием потустороннего утихал. Филиппу даже становилось спокойнее, если не вспоминать о том, что творилось вокруг. Его дом, всегда тихий и безмолвный за пределами гостиной, словно бы ожил. Филипп начал привыкать к вечерним разговорам с Себастианом, к его тихому, усыпляющему шепоту, когда он читал свои книги поздно ночью или рано утром; и к тому, что впервые за долгое время он живет не один. Ведь после того, как он покинул родительское поместье и поселился в небольшом доме в городе, ни одна живая душа не занимала гостевую спальню. Да и мертвые, впрочем, тоже особенно не задерживались, поэтому комната стояла пустой, и лишь раз в месяц хозяин дома вспоминал, что она вообще есть и вытирал пыль со старой мебели. Еще одним звуком, наполнявшим дом, был шелест выцветших страниц. Филипп проявлял все больше интереса к книгам Инес, написанным от руки и переплетенным вручную, но он едва разбирал половину написанного. Кое-где чернила существенно расплылись или выцвели, большие фрагменты текста были написаны на латыни – Филипп, к своему стыду, знал ее не настолько хорошо, чтобы свободно на ней читать. Однако это было еще полбеды – порой целые страницы были зашифрованы так, что сам Себастиан разбирал их с трудом и мог целый вечер корпеть над одним абзацем. Когда у Филиппа был перерыв между клиентами, желавшими пообщаться с мертвыми родственниками, а Себастиан ненадолго отлип от книг, Бонье услышал историю о колдовских книгах, пролившую немного света на личность Инес, но в то же время окутавшую ее еще более густым ореолом тайны. Рукописи Инес были ее главным сокровищем, над которым она чахла, словно дракон, не подпуская к ним никого. И лишь по ночам, под светом полной луны и жалкого огарка свечи она в гордом одиночестве перелистывала их страницы, и, то и дело поскрипывая пером, дополняла их. Одним из главных качеств маленького Себастиана было любопытство – оно и заставило его впервые открыть ведьмины книги. Но Инес была слишком умна для того, чтобы хранить особо опасные фолианты там, где их мог достать ребенок. Они хранились везде, в самых укромных местах – в шкафах под самым потолком, под скрипящими половицами, некоторые были вшиты в матрас, заперты на ключ в ящиках стола, спрятаны в кладовой среди множества банок и хлама. Самые таинственные и опасные переплеты хранились на маленьком чердаке, который зарос паутиной и плесенью. Их Инес особо тщательно берегла, и, не смотря на старость, лезла по хлипкой деревянной лестнице на чердак всякий раз, когда они были нужны. Книги хранились в нескольких чугунных сундуках, защищенные от сезонов дождей, от плесени и грызунов. Инес всегда носила с собой связку ключей, среди которых были и от сундуков. На ее тонкой дряхлой шее болтался кусок бечевки, скрывавшейся под платьем – ведьма никогда с ним не расставалась, даже когда мылась или спала. Себастиану строго-настрого запрещалось ходить на чердак и приближаться к сундукам. Вот здесь-то любопытство и сыграло с мальчиком злую шутку. Однажды ночью, когда Инес храпела, развалившись на скрипящей кровати, он незаметно к ней подкрался, перерезал ножом бечевку и схватил ключи. Быстро и бесшумно метнулся к лестнице, взобрался на чердак, и, замирая в предвкушении, начал подбирать к замку нужный ключ. Однако Инес даже сквозь сон почувствовала, как с ее шеи срезали бечевку и спустя мгновение проснулась. И поняла, что к чему. Она тут же поспешила к драгоценным сундукам, не смотря на внешнюю старческую немощь, подняла Себастиана за шкирку и оттащила от запертых на замок книг. Себастиан, слушая грозный выговор, выронил ключи на деревянный пол. Не отпуская его и не переставая сыпать бранными проклятиями, Инес подняла ключи и спрятала в карман платья. Притащив Себастиана в дом, старуха вдарила ему кочергой по пальцам так, что фаланги посинели, и он едва мог ими двигать – чтоб неповадно было лезть, куда не следует. Себастиан едва мог удержать деревянную ложку и чуть не хныкал от боли, касаясь синяков, но урок он усвоил и больше залезть на чердак не пытался. Инес отнюдь не была жестокой, излишне холодной или строгой, но за нарушение порядков могла наказать. Через пару дней после происшествия она сжалилась и залечила раны Себастиана с помощью неведомых настоек и заклинаний, а после нашила на свои немногочисленные платья по внутреннему карману и стала хранить ключи там. Еще через десять лет Инес умерла, взбираясь на чердак – прогнившая лестница подвела и треснула на предпоследней ступеньке; старуха не удержалась и упала затылком вниз на камни. Это была нелепая, жалкая смерть для могущественной ведьмы, прожившей около двух или даже всех трех сотен лет. Себастиан, которому на тот момент едва исполнилось восемнадцать, выбежал из дома на грохот, но уже не успел – при нем старуха испустила свой последний вздох. Деньгами, которые они с Инес заработали на отчаявшихся бедолагах, которым могло помочь только колдовство, он едва смог оплатить услуги гробовщика. Похороны прошли тихо – Инес просто зарыли на том самом кладбище для бедных, где совсем недавно Филипп проводил ритуал воскрешения. Не было ни службы, ни гостей – в городе не любили ни Инес, ни Себастиана – жуткую ведьму и ее малолетнего прихвостня, от которого у горожан мурашки по коже пробегали, стоило ему пройтись по улице. После смерти Инес Себастиану стало не по себе в ее доме – маленькая лачуга казалась огромной. Но больше ему жить было негде. Ему ничего не оставалось, как медленно возвращаться в обычное течение жизни – проводить ритуалы, общаться с духами, взывать к лоа, помогать отчаянным и отчаявшимся людям, чтобы было на что есть. Лишь спустя время он понял, что теперь запрет на посещение чердака снят – и через пару недель, раздобыв новую лестницу, он перенес все сундуки в дом и, наконец, дорвавшись до запретного плода, погрузился в «опасные и запрещенные» книги. Именно они его и научили большей части того, что он знал на момент своей смерти – даже не смотря на то, что разобрать половину из них он так и не успел. Он успел понять, почему Инес так не хотела, чтобы эти книги попали к нему в руки – пока Себастиан не был хорошо осведомлен о своем могуществе, оно никак не могло ему навредить. Иногда Себастиан даже думал, что Инес умерла не просто так, и что это странное совпадение. Потому что она не могла умереть просто так, да еще и таким нелепейшим образом. Ее гибель показала Себастиану, что перед ликом смерти равны все – и простые люди, и древние могущественные ведьмы. Против этой простой истины он и взбунтовался, что привело к трагедии – но к какой именно, его память стерла вместе с последними месяцами жизни. У людей это называлось защитной реакцией мозга, который стирал воспоминания о пережитом ужасе – у призраков, которым довелось побывать и бестелесной сущностью, и существом из плоти и крови, вероятно, тоже было нечто похожее. Филиппа в равной мере интриговала как личность Себастиана, так и личность Инес – они оба были чем-то непостижимо загадочным, а его ко всему таинственному тянуло так же, как совсем юного Себастиана к ведьмовским книгам. Проявляя к ним все больше интереса, Филипп старался ненавязчиво подводить разговор к прошлому недавнего призрака, дабы услышать новые истории о полулегендарной ведьме. И, чего греха таить, он надеялся, что разговоры о прошлой жизни вернут Себастиану его память – Филипп понял, что ключ к разгадке происходившего у них под носом именно там. Ему становилось невероятно досадно от того, что решение проблем, то, что поможет остановить надвигающийся кошмар, находилось так близко, но было недостижимо. Самая важная часть знаний и способностей Себастиана были запечатаны его собственной памятью, поэтому Филиппу только и оставалось, что самому предполагать, насколько могущественной может быть магия его вынужденного сожителя, опираясь в первую очередь на его же рассказы. Именно над последними он особо долго размышлял. Благодаря все той же Инес, единственному близкому человеку, который был в жизни Себастиана, он рос в окружении старых книг и артефактов, откровенно жутковатых ритуалов и непредсказуемых лоа. С призраками он общался чаще, чем с другими людьми, едва научившись читать, он взялся за старухины книги; а едва научившись ходить, говорить и понимать он стал помогать в ритуалах. Первое время они его жутко пугали – почувствовав духов впервые, Себастиан тут же убежал в свою каморку, зарылся в постель и, плача, дрожал до самого рассвета. Несколько дней он не приближался ни к чему, что в доме было связано с магией. Инес не трогала его – она знала, что магия должна сама прийти, и она придет. Ведьма чувствовала, что Себастиан добьется многого, чувствовала в его маленьком тельце биение древней силы и едва пробудившихся удивительных способностей – за все долгие годы интуиция ее не обманула ни разу; дар провидения всегда был подвластен ей. Надо было только подождать, пока Себастиан подрастет, окрепнет, и его тело – и он сам – сможет принять всю ту мощь, которая на него обрушиться. Его дар, его бремя, его проклятие. Инес хотелось оградить ребенка – хотя бы на то время, пока он еще ребенок – от неизбежного. Иногда даже у ведьмы может проснуться сентиментальность. Долго ждать не пришлось – первый испуг после встречи с духами сменился интересом. А потом Себастиану стало интересно испытать этот страх еще раз – понять и изучить то, что его так сильно испугало. Его завлекало и завораживало все пугающее, неизвестное. На этой почве развился его острый интерес к смерти – ведь сложно было придумать что-то более неизведанное и пугающее. Себастиан имел дело со смертью каждый день – призраки, чужие мертвые родственники, убитые для ритуалов петухи, человеческие и звериные кости по всему дому Инес – все было так или иначе связано с ней. Сама черная магия была неразрывно связана со смертью. Себастиан мечтал познать смерть – жизнь его мало интересовала. С жизнью было все понятно, а смерть... Смерть была как дно обрыва, как вход в темную комнату. Как позже оказалось, Себастиан понял, насколько ценным даром является жизнь только после того, как умер, но много лет назад он думал совершенно иначе, много еще не понимая. О жизни говорили все, но о смерти никто ничего не мог сказать – лишь скупой факт того, то все мы когда-нибудь умрем. Себастиан хотел изучить это явление, как ученый скрупулезно изучает найденный побег доселе неизвестного науке растения. В самых своих дерзких мечтах он хотел подчинить себе смерть, научиться управлять ею, как Инес могла управлять призраками и лоа. Он вынашивал в себе эти отчаянные идеи, не решаясь поделиться ими с Инес. Правда, Себастиан не подозревал того, что Инес и без того знала о том, что у него очень сильный дар, только до определенных событий не могла разгадать, какой именно. Никогда раньше она такого не видела. В другой раз она бы испугалась, но то, что Себастиан был всего лишь ребенком, скинутым на ее попечительство, сильно усыпило ее бдительность. Единственное, о чем ей стоило беспокоиться – это как бы Себастиан не причинил вред самому себе. Или, совсем ненароком, другим людям. Но ее беспокойства не были беспочвенными, и однажды это все же случилось. Инес и Себастиан вели затворнический образ жизни, все время проводя в доме на болотах. Раз в неделю-две они выбирались в город за едой и всеми необходимыми вещами. По такому случаю Инес надевала свое подготовленное специально для выхода в город платье – черное, с пышным кринолином и красивой брошью. К нему в пару шли такие же черные перчатки, зонт и туфли на низком каблуке. Выходя в город, Инес менялась на глазах – выпрямляла спину, затянутую в корсет, слегка чопорно поджимала губы и становилась похожа на обыкновенную, почтенную пожилую леди. Однако это ее никак не спасало – в округе все знали, кто она такая, и разве что, проявляя уважение, замолкали, когда она проходила мимо, но едва она исчезала, как тут же продолжали шептаться. На окраине Нового Орлеана ее знали все, а дальше окраины она никогда не заходила. На Себастиане всегда была скромная белая сорочка – обычно льняная, и башмаки, которые он каждый раз начищал до блеска. Видя мальчишку рядом с Инес, на него без стеснения показывали пальцами и обсуждали за спиной. Если поначалу выходы в город казались ему праздником, то потом он мечтал провалиться в землю от стыда каждый раз, когда ступал на мостовую. Ему было обидно и гадко на душе. Став постарше, он начал сам ходить в город по поручению старухи. Он пытался дружить и играть с другими мальчишками – но его в компании принимали очень неохотно, потом и вовсе гнали в шею, обзывая приспешником дьявола, а он только сильнее сжимал кулаки от обиды. Однажды, как это обычно бывает, у своевольного и начинающего проявлять характер Себастиана лопнуло терпение. В компании мальчишек был один задира – рыжий, тощий, долговязый мальчишка с громким голосом лет двенадцати от роду. Он был самым старшим в компании; Себастиан не помнил точно, как его звали – то ли Джон, то ли Джек, то ли Джим. Он громче всех смеялся над ним и раззадоривал остальных ребят. Однажды днем, проходя мимо стайки ребят с бумажным пакетом и с буханкой хлеба, куриной ножкой и свежими фруктами, он услышал брошенные в спину ненавистные окрики. «Дьяволенок», «упырь болотный», «колдун», «шарлатан», «затворник». Обида забурлила внутри Себастиана, он остановился посреди дороги. Он чувствовал, как энергия раззадоривает мальчишек, как живо они выкрикивают оскорбления, чуть не приплясывая на месте. Его будто пронзило стрелой ненависти к каждому из них – в особенности к рыжему задире. Сощурив глаза, он посмотрел в его сторону, сцепил зубы и сжал пакет сильнее. Рыжий вдруг на пару мгновений затих, а Себастиан почувствовал что-то странное – будто его собственная тень вдруг поднялась с земли и прыгнула на него, закутав во что-то темное, густое и зловещее. Это тут же прекратилось. Поняв, что он просто стоял столбом, Себастиан поспешил тут же скрыться подальше от ребят. Того, что рыжий внезапно схватился за живот и согнулся пополам, сказав, что ему нехорошо, он уже не увидел. Под удивленные взгляды ребят мальчишка, держась за живот, проковылял домой, и, свернувшись калачиком, лег в постель. Через две недели, промучившись в миазмах неожиданно подступившей болезни, он умер. Тут же поползли слухи о том, что «тот странный мальчик с болота» его проклял. Об этой внезапной смерти узнала и Инес – она узнавала обо всем, что происходило на окраине. Себастиану влетело – но не так сильно, как за чердак. Инес ограничилась выговором и строгими запретами, а потом провела воспитательную беседу о том, что необходимо научиться контролировать свои силы. Так Себастиан узнал, что он может не только возвращать жизнь, как было с мертвой птицей, но и забирать ее. Но он еще не подозревал, насколько его опьянит собственный могущественный дар, как не знал о том, что смерть никогда никого не прощает – особенно тех, кто пытается с ней совладать.