68 Голодные игры - переписывается.

      Первая колесница тронулась с места — сначала очень медленно, постепенно набирая скорость. За ней по очереди потянулись другие и вот уже мы все катили по огромной, залитой светом площади, окружённой трибунами. С двух сторон толпились люди — тысячи, десятки тысяч, и все смотрели на нас. Гул стоял такой, что вибрация шла через пол колёсницы, пробираясь мне в ноги. Они кричали, визжали, смеялись, размахивали руками, флагами, какими-то сверкающими безделушками. Эта публика неистово и бешено радовалась нам и я вдруг подумала: точно как дикие животные, почувствовавшие запах крови. В 4 Дистрикте так себя ведут шакалы — они тоже сбегаются на раненую добычу и буквально хохочут в предвкушении её добить. Лица же нашей публики тоже светились предвкушением: через пару недель почти все мы, кого они сейчас приветствуют, будем мертвы, а им всё равно. Для них это праздник. Они смотрят на нас, как на красивых кукол в витрине, прямо сейчас выбирают себе любимчиков и ни на миг не думают о том, что за этим всем стоит. Я вдруг поймала себя на том, что сжала зубы и угрюмо всматриваюсь в толпу. О нет, я совсем забыла о выражении лица. На секунду я замерла, затем тряхнула головой, вытолкнула из неё все мысли и расплылась в широкой улыбке. Улыбка же эта легла на моё лицо, как маска. Решив, что сейчас самое время, я кое-как отодрала одну руку от поручня и помахала капитолийцам. Публика взорвалась. Теперь они кричали ещё громче, если такое вообще было возможно. Кто-то подпрыгнул на месте, другой бросил в воздух горсть лепестков. Возможно, добиться их расположения будет не так уж и сложно. Подул лёгкий ветерок и моё тяжёлое платье затрепетало, тонкие слои ткани заволновались, переливаясь белым, голубым, зелёным — будто я действительно стояла посреди бушующего океана. Я знала: со стороны это выглядит завораживающе. На миг я отвлеклась от своей задачи, раздавать воздушные поцелуи, улыбаться, кокетливо махать рукой и прочей нелепицы, и посмотрела на Уильяма. Он стоял рядом, чуть приподняв подбородок. Его босые ноги уверенно упирались в пол колесницы, спина прямая, плечи расправлены. Загорелый торс, покрытый лёгким блеском, переливался в свете прожекторов, словно бронза, каждое движение подчёркивало линии мышц. В свободной руке он всё ещё держал золотой трезубец — тяжёлый и сверкающий.  Солнце почти скрылось за горизонтом, сделав небо тёмно-голубым. Прожекторы били со всех сторон, заливая площадь светом. В этом сиянии Уильям выглядел особенно впечатляюще: его густые, чуть вьющиеся бронзовые волосы трепал ветер, глаза блестели, губы были сжаты в лёгкой полуулыбке. Он кивал толпе, иногда величаво поднимал руку или слегка махал, и каждый раз в ответ раздавались восторженные визги девушек. Я вдруг поняла: за всё это время я ни разу не подумала о том, насколько красив Уильям. Сейчас он был похож на Финника как никогда. Та же безупречная красота, та же лёгкая полуулыбка, которая могла сбить с толку, и то же излучаемое спокойствие, но не настоящее, а тщательно выстроенное, как мне было известно. Вдобавок ко всему, Уильям выглядел таким добрым и радостным, что я едва узнавала его после нашего общения в поезде. Это совсем не то лицо, что я наблюдала последние 24 часа: вечно напряжённое и угрюмое. Игра ли это? Конечно же игра. И всё же… Все его движения, каждый брошенный публике взгляд так и дышали какой-то внутренней уверенностью и было тяжело усомниться в их искренности.  Я смотрела на него всё дольше, не отрываясь, ловя каждую деталь. Вероятно, почувствовав мой взгляд, Уильям медленно повернулся ко мне. Его глаза встретились с моими, сейчас они казались мне глубокими и тёмными. Он склонил голову, чуть приподнял уголки губ и слегка кивнул, будто напоминал, что расслабляться нельзя. Тут мои мысли ушли совершенно в другое русло. Не успела я искренне порадоваться за успех земляка, как мне вдруг стало страшно: его заметят, безусловно заметят. Публика его уже любит. А что тогда со мной? Надо думать о себе! Я одобрительно кивнула ему в ответ и вернулась к исполнению своих обязанностей местного временного идола. Если вы полагаете, что кататься на колесницах — это весело, вы очень ошибаетесь. Уже через несколько минут я начала ощущать, как усталость прокрадывается в тело: каждое неровное движение колёсницы отдавалось резкой тряской и чтобы не потерять равновесие, я судорожно сжимала поручень, так сильно, что пальцы начали неметь, а костяшки побелели. Прожекторы, расставленные по обе стороны площади, били слишком яркими и разрушали всю красоту ночи своим светом. Ощущение было, будто тебя поджаривают сквозь лупу. Я чувствовала, как пот проступает на спине и шее, а кожа под плотным платьем начинает зудеть. И всё это время, несмотря на явный дискомфорт, я должна была улыбаться. Мои губы уже чуть подёргивались от напряжения, уголки рта постепенно деревенели, но я мысленно повторяла: терпи. Ни одна тень недовольства, ни одна морщинка усталости не должна выдать меня. Публика смотрела, камеры работали, а значит — я изо всех сил пыталась держаться так, словно мне нравится каждая секунда этого изматывающего парада. Наконец мы подъехали к дворцу президента — огромному, возвышающемуся зданию из белого камня с позолоченными колоннами, словно корона на краю площади. Лошади, выдрессированные заранее, послушно остановились на своих местах, колесницы ровно выстроились в полукруг, и наступила напряжённая, почти мёртвая тишина. И вот на балконе появился он — президент Сноу. Высокий, худой мужчина с идеально прямой спиной, в чёрном сюртуке с высоким воротом. Его густые белые волосы были зачесаны назад, открывая суровое, морщинистое лицо с острыми скулами и пронзительным, ледяным взглядом. Белоснежная борода была подстрижена ровно, почти идеально, как по линейке. На губах его играла холодная улыбка, но больше выделялись его глаза. Они властно смотрели на нас сверху вниз. На лице президента появилось надменное выражение. Мне стало не по себе. В этот момент до меня дошло: передо мной стоит человек, который держит на своих руках кровь всех детей Панема. Убийца — вот кто передо мной. Президент Сноу медленно подошёл к краю балкона, положив длинные, тонкие пальцы на перила. Толпа взревела, но он поднял руку и мгновенно наступила тишина. Его голос зазвучал в микрофоне: чуть глухой, обволакивающий, с фальшивым оттенком мягкости, как у змеи. Он тоже вытягивал каждую «с» дольше нужного. — Приветствую вас, трибуты 68-х Голодных игр, — произнёс он, чуть наклонившись вперёд. — Сегодня вы стоите перед лицом всей страны. Сегодня вы — лучшие из своих Дистриктов, гордость тех, кто послал вас сюда. Вы — напоминание о единстве Панема, о мире, который мы заслужили дорогой ценой. Он сделал короткую паузу, улыбнувшись уголками губ. Как можно улыбаться одними губами? Глаза его по-прежнему оставались холодными. — Вы подарите нам незабываемое зрелище. Мы будем следить за вами, мы будем восхищаться вами. И пусть судьба выберет, кто из вас достоин вернуться домой Победителем. Судьба, как же, — пронеслось у меня в голове. Он чуть отклонился назад, а толпа взорвалась криками, аплодисментами и восторженными воплями. Я едва расслышала его последние слова, они тонули в грохоте, треске микрофона и рёве голосов. У меня так и чесались руки схватить вожжи и погнать лошадей прочь, хоть куда, хоть в тренировочный центр, просто подальше от этого ледяного взгляда Сноу, даже если я понятия не имела, куда именно гнать. Но я стояла смирно, вцепившись в перила колесницы. На лице у меня красовалась уже прилипшая к нему улыбка.  Вдруг я заметила, что вокруг снова стало тихо. Настолько, что даже мой собственный вздох прозвучал бы громко. Я медленно подняла глаза на балкон. Президент стоял, задумчиво глядя на нас, в одной руке у него был поднятый бокал с тёмным вином. — Я надеюсь, — начал он, а его голос эхом разнёсся по площади, — что тот великий смысл, что несут в себе игры, не обойдёт стороной никого. Ни тех, кто живёт в Дистриктах, ни тех, кто находится в Капитолии. Он улыбнулся и поднял бокал чуть выше. — Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет с вами. И тут что-то грохнуло, так громко, что перекрыло даже барабанную дробь, что сопровождала нас всё это время. Я вздрогнула, сердце забилось чаще, но Уильям рядом усмехнулся и чуть наклонил голову, указывая взглядом вверх на небо над дворцом. Я посмотрела туда и увидела первый залп. Салют. Огромные огненные цветы рассыпались в ночном небе, раскрашивая его красным, синим, золотым и многими другими оттенками. Толпа взревела, снова аплодируя, визжа и размахивая руками. Мне хотелось обдумать слова президента, но на это просто не было времени. Я знала: стоило мне хоть на миг задуматься, хоть чуть-чуть рассредоточиться и я упущу главное. Нужно снова смотреть на публику, снова улыбаться, снова быть той, кого они хотят видеть. Лошади по очереди тронулись с места, одна колесница за другой, и мы начали движение в сторону тренировочного центра. За спиной всё ещё грохотали взрывы. Салюты, один за другим, раскрашивали уже полностью чёрное небо своими яркими вспышками. Я украдкой оглянулась и на миг задержала свой взгляд на небе: как же красиво… Но эти огни не в честь нас, они в честь шоу. Однако, возможно, это последнее из того прекрасного, что мне суждено увидеть в моей жизни, поэтому я ещё лишние пару секунд наблюдаю за падающими огнями. Когда мы проехали сквозь очередные ворота, я почувствовала, как лошади наконец-то замедляют шаг. Музыка, что всё это время гремела в ушах, стала стихать, переходя в приглушённый фон. Окружающий мир вдруг стал намного меньше, теснее и тише. Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли, пока последняя вспышка салюта за спиной разрывала небо. Когда кони остановились, я слезла с колесницы. Рука моя была как каменная и я принялась разминать её, когда ко мне подошли несколько человек. Среди них была та самая девочка из 2. Махнув своими волнистыми волосами и посмотрев на меня сверху вниз она выдавила подобие улыбки. — Диана, Дистрикт 2, — сказала она. За спиной её стояли трое человек. Парень, который сошёл с той же колесницы, что и Диана, её земляк. Он лишь оценивающе смотрел на меня и интереса абсолютно никакого не выказывал. Рядом, почти вплотную, стояли трибуты 1 Дистрикта. Девочка — примерно моего возраста, с густыми тёмными волосами, аккуратно уложенными в сложную причёску, и смуглой кожей, на которой сверкали золотистые отблески макияжа. Её губы были изогнуты в лёгкой, почти ленивой полуулыбке. Рядом с ней стоял парень-волонтёр: бледный, высокий, с широкими плечами и мощными руками. Его взгляд, ледяной и колючий, скользнул по мне на миг и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не нужно было слов, не нужно было движений, один его взгляд заставлял замереть, будто он уже мысленно продумывал, как будет ломать чужие кости. — Мы хотим пригласить тебя в традиционную команду профи, — заявила Диана. Уильям тоже сошёл с колесницы и подошёл к нам. — И чем же именно я заслужила такую честь? — стараясь как можно дольше протянуть время спросила я. Мой мозг усиленно работал. Этого предложения я ждала и опасалась. Вступать ли мне в команду профи? Финник и Мэгз не давали нам пока никаких инструкций на этот счёт. Откуда мне знать, какие у них на меня планы? Наверное, они не думали, что такой разговор произойдёт между трибутами так скоро. Возможно, именно на это и рассчитывала Диана. — А я вам не приглянулся? — подняв брови осведомился Уильям. Его тон был шутливым, сам он держался очень расслабленно, но от него исходила все прежняя уверенность и все присутствующие нехотя перевели свой взгляд на него. И где это он научился так себя преподносить? — Конечно, наше предложение относится и к тебе тоже, — спустя секунду ответила Диана.  Я уверенна, что решила она это только что, на моих глазах. — Что ж, я думаю мне и моей землячке стоит подумать о вашем предложении, — чуть улыбнувшись сказал Уильям.  — Подумать? — с усмешкой переспросила Диана.  —  Можем ли мы дать вам ответ на третий день, после окончания тренировок? — поинтересовался Уильям.  Я в недоумении взглянула на него. Мое молчание не могло оставаться незамеченным, но мне было нечего добавить. Гениально, просто гениально.  — Вы же понимаете, что тут полно других трибутов, которые будут рады присоединится к нам без раздумий? — холодно спросила Диана.  — Несомненно, — кивнул Уильям. — Но мы — не другие трибуты и дадим вам ответ в конце третьего дня тренировок, если вам все ещё будет интересна наша кандидатура.  — И зачем же нам так долго вас ждать? Чтобы вы смогли спокойно обговорить все со своими няньками? — вмешался бледный парень из 1.  Меня вдруг как громом поразило. Кем они себя возомнили?  — Чтобы узнать, стоите ли ВЫ нашего внимания, — резко отчеканила я.  Тишина.  Мои слова так и звенели в воздухе, когда к нам подошли наши менторы. Диана обернулась на шаги и наткнулась прямо на Финника. Бледный парень все ещё смотрел на меня. На этот раз с легким интересом и чем-то ещё... Уважением? Нет, это что-то другое. Похоже, что в начале разговора он не воспринимал меня в серьез, а теперь...  — Что ж, — выдавила Диана. — Справедливо.  Она развернулась и направилась к своим менторам, вся компания поплелась за ней. Финник молча проводил Диану взглядом.  — Что... — начал было он, но Мэгз прервала его, схватила нас за руки и потащила к лифту.  Там нас уже поджидали стилисты и Каломира. Мы все зашли внутрь, Каломира нажала на кнопку 4 и двери за нами закрылись. — Они хотели завербовать нас в союзники, — не выдержав сказала я, как только лифт тронулся с места. Каломира фыркнула от возмущения. Финник угрюмо посмотрел на меня: — И что вы им ответили? Я обернулась на Уильяма.  — Что мы подумаем и дадим наш ответ в последний день тренировок, — как ни в чем не бывало ответил тот. — Могло быть и хуже, — со вздохом сказала Мэгз. Двери лифта распахнулись и мы все вышли наружу.  — Могло, но не стало, — ухмыльнулся Уильям. — Вы бы видели как Селин поставила их на место. — Что? — вся команда уставилась на меня.  — Они уже начали думать, что мы ничего не стоим и лишь треплемся по чем зря, но мисс ее высочество развеяла их сомнения своим резким заявлением, намекая, что не они тут главные, — сказал Уильям и многозначительно посмотрев на меня прошёл к столу.  — Я только закончила разговор, если бы не Уильям, ничего путного бы не вышло, — буркнула я, но меня почти никто не услышал. Наш этаж оказался таким роскошным, что было тяжело отвести глаз. Тут были комнаты для Каломиры, для подготовительной группы, для стилистов, для менторов — всё тщательно разделено, всё продумано. Наши личные покои находились в самом дальнем отделении этажа. У входа располагалась просторная гостиная: мягкие диваны, низкие столики, огромный экран телевизора, встроенный прямо в стену. Из неё плавно открывался проход в столовую с длинным стеклянным столом, сверкающей посудой и тонкими высокими стульями. Всё вокруг было отделано мрамором: белые стены с голубыми прожилками выглядели идеально. Полы блестели, отражая свет мягких ламп, а потолки были высокими, с изящными узорами. Вокруг чувствовалась холодная красота, безупречная, но чужая, как будто я шагнула в ледяной дворец, созданный не для человека, а для идеальной картинки. Однако цвета напомнили мне мой дом, родителей, малыша, который ещё не родился. К горлу стал подступать ком и я приложила все усилия, чтобы стряхнуть с себя это настроение. Сейчас не самый подходящий момент расклеиваться, нужно пройти этот день достойно до самого конца. Мы все уселись за широкий стол, на нём уже стояло столько всего, что глаза разбегались. Блестящие серебряные подносы были завалены золотистыми булочками, политые маслом овощи сверкали, как лакированные. Рядом стояли огромные блюда с жареной рыбой и тарелки с морепродуктами, украшенными ломтиками лимона и зеленью. Были пирамидки из фруктов, яркие, сочные, неестественно крупные, и целые горки пирожных с аккуратными завитками крема. Между всем этим стояли высокие графины с соками, вином и какими-то сверкающими розовыми и голубыми напитками. Даже хлеб был особенным — белоснежный, мягкий внутри, с хрустящей корочкой снаружи. Всё выглядело так вкусно, что желудок предательски сжался и я начала накладывать себе еду — всё больше и больше, пока вдруг не поймала себя на мысли: а что, если я растолстею настолько, что не влезу в платье для интервью? Я усмехнулась про себя. Вот до чего меня довёл один день в Капитолии: тут ты боишься не за жизнь, а за лишний сантиметр на талии. Дома меня не баловали сладкими десертами. Еды у нас, конечно, было больше, чем у многих в нашем Дистрикте, но всё равно она была простая: хлеб, овощи, рыба, иногда крупы, редко — что-то действительно вкусное и изысканное. Сладости дома были почти роскошью, чем-то, что мы позволяли себе лишь по праздникам. — Что ж, — начала Мэгз, — пора нам обсудить ваши возможности на арене. Вы хотите переговорить с нами по отдельности или вместе? Уильям молча уставился на меня, я чуть заметно кивнула и он, повернувшись к нашим менторам, озвучил свою идею, которую предложил мне в поезде. Финник удивлённо взглянул сначала на Уильяма, потом на меня. — Понимаете ли вы, что в этих играх все союзы временные? — спросил он. — Да, — ответил Уильям совершенно спокойно. Финник и Мэгз переглянулись, но оспаривать наш договор не стали. Вместо этого они попросили нас рассказать, что мы умеем. Уильям оживлённо описывал свои навыки рыболова, которые приобрёл за годы работы с отцом на лодке. Он говорил о том, как метко бросал гарпуны, как плавал на большие расстояния даже в холодной воде, как нырял за раковинами и морскими ежами. Он знает, как быстро и крепко плести морские узлы, управляться с сетью, а таская тяжёлые ящики с рыбой при погрузке и разгрузке лодки, он накачал свои руки и спину. Теперь эти мускулы явно выглядели весьма «кстати» и он это знал. Я же, наблюдая за этим разговором, напряжённо размышляла. Если у Уильяма есть ещё какие-то скрытые навыки, о которых он не говорит, то точно не морские. Всё, что можно было получить на лодке, он уже выложил. Значит, если мне и стоит опасаться его скрытых умений, то искать их нужно в других сферах. Я решила слушать дальше, каждое слово сейчас было важным. Но вот он продолжал свой монолог, увлечённый, искренне, казалось бы, делясь историями своей жизни, а я всё больше и больше сомневалась в своей теории. Может ли быть такое, что он действительно был искренен в поезде? Что, когда намекал мне на возможность стать союзниками хотя бы на первое время, он говорил это не ради игры, а ради настоящего плана? А вдруг нет? Вдруг он хочет, чтобы я именно так и думала? Чтобы я расслабилась, доверилась, позволила себе поверить, а потом получила внезапный удар в спину. Я крепче сжала руки на коленях, глядя на него исподлобья, будто пытаясь пролезть к самой сути сквозь его слова, через его улыбку, через ровный голос. После жатвы становится почти невозможно понять, когда начинаются игры конкретно для тебя. Не официально на арене, а здесь, в головах, в доверии, в первых манёврах. И ты никогда не знаешь, кто из твоего окружения первым начнёт эту игру, если только этот человек не объявляет об этом открыто, как это сделала Диана с её прозрачными словами и недавним предложением, где между строк читалось абсолютно всё. Я сидела, кусая губу, совершенно растерянная. Что же выбрать? Честно ответить Финнику на все его вопросы, раскрыть свои сильные и слабые стороны ничего не утаивая? Или оставить важные детали при себе, зная, что любая информация может обернуться против меня? Всю жизнь я отличалась чрезмерной честностью и всегда говорила правду, даже тогда, когда это вредило мне самой. В школе я не могла позволить себе списывать, даже если вокруг списывали все. Я не умею хитрить, не умею идти на компромисс со своей собственной совестью. Даже в тех редких случаях, когда приходилось врать ради кого-то, меня потом долго мучило чувство вины, где-то на задворках сознания. Неужели за эти несколько дней я могла так измениться? Неужели я, ради своего выживания, готова отступиться от всего, что ранее считала своими принципами? И если да… Что тогда от меня останется? Один сплошной инстинкт самосохранения? Это и есть та самая цена игр — превращение человека в существо, которое думает только о том, как прожить ещё один лишний день? Игры — жестокое испытание, которое вынуждает терять свою человечность, но если я смогу сейчас, хоть на маленьком клочке своего сознания, сохранить хотя бы часть себя, я должна это сделать. Пока я ещё могу себе это позволить.  Мои мысли уносились всё дальше и дальше от общего разговора, голосов вокруг я почти не слышала. В голове крутилось одно: в каком состоянии я вернусь — если вернусь? Да, я хочу выжить. Я хочу вернуться домой, увидеть родителей, обнять их ребёнка, снова почувствовать запах родного океана, пройтись по песку босыми ногами, но если я вернусь пустым, исковерканным сосудом, в котором уже не останется той прежней Селин, то буду ли я вообще собой? И если нет — есть ли тогда вообще смысл возвращаться? Меня пронзила страшная мысль: значит, задача ещё сложнее, чем я думала. Я должна спасти не только своё тело, но и своё «я». Свою Душу, свой разум, свои принципы, которые делают меня мной. Одна только возможность жить дальше, но с исковерканным сознанием и пустотой внутри казалась мне пугающей. — Где ты летаешь, жемчужина? — вдруг донеслись до меня слова Финника. Я вздрогнула и подняла голову. Оказывается, я застыла с ложкой в руке, а все присутствующие уставились на меня. Особенно на этом фоне выделялись глаза Уильяма.  — Что? — тупо заморгав переспросила я. Все засмеялись. — Вот уж чего мне от вас сейчас не нужно, так это рассеянности, — сказал Финник. — Я задумалась, — ответила я, стараясь звучать как можно более безразлично, будто это не имело никакого значения. — Можем мы узнать твои таланты? — мягко спросила Мэгз. Решив ничего не утаивать, я собрала всю свою решимость и начала рассказывать. Я объяснила, что на тренировках меня научили разбираться в травах. Я знала, какие растения помогут при ранах, а какие отравят. Рассказала, что умею лазать по деревьям, скалам, канатам, что неплохо кидаю ножи и ни разу не пострадала на практике с острыми бумерангами. Честно сказать, бумеранги с заострёнными концами — это то ещё оружие. Одно неловкое движение и ранения получат оба, и нападающий, и жертва. Я призналась, что таскать топоры у меня выходит плохо: они тяжёлые и мне трудно сохранять с ними равновесие. Инструктор в академии заставил меня пройти и битвы на мечах «ножи — это хорошо, но ты должна уметь больше» и, хоть меня довольно часто хвалили, я всегда чувствовала: это не моё оружие. Однако эти нюансы я решила опустить. Зачем им лишние детали? Пусть думают, что я просто ещё один трибут с неплохой базой. Я всё продолжала говорить и рассказала, что могу быстро бегать на короткие дистанции.  Все продолжали смотреть на меня почти не моргая, слушая каждое слово. Я чуть перевела дух и продолжила, стараясь говорить ровно, без лишних эмоций: — Если говорить о конкретных предметах, которые мы проходили в академии, то я могу сказать вот что: в медицине я не профи, но меня учили основам — обработка ран, первая помощь, перевязки, остановка кровотечения… В общем, могу помочь себе или союзнику, если что. В выживании я уверена. Знаю, как добывать пищу, очищать воду, могу быстро соорудить простое укрытие. Ну и, конечно, с водой у нас в 4-м проблем нет: плавать, грести, нырять, это всё я умею с детства, — тут я позволила себе едва заметную улыбку. — Ориентируюсь на местности хорошо, даже без карт, по природе, по звёздам, по деталям. Мэгз шумно выдохнула и покачала головой. Финник смотрел на меня с таким выражением лица, будто я была не человеком, а бомбой замедленного действия. — И, пожалуй… Я умею держать голову холодной. Нас учили справляться со страхом и стрессом. Не обещаю быть лидером, но если надо выжить и приспособиться — я могу. На этом я остановилась, почувствовав, что хватит. Я сказала всё главное, но оставила кусочек себя при себе. Это — моя маленькая страховка. Все продолжали тупо на меня глазеть. Внутри у меня всё сжалось. Вот и всё, подумала я. Теперь они знают, что я умею. Остальное мне придётся показать уже там, на арене. — А можно поинтересоваться, чего именно ты НЕ умеешь? — пошутил Уильям. Выдумывать гениальные стратегии и запутывать в них людей, подумала я, но вслух этого не сказала и просто сконфуженно улыбнулась. — Два курса тренировок дают о себе знать, — пожал плечами Альва, которого очень впечатлил мой рассказ. Мэгз тоже осталась довольна моим описанием. Остаток ужина мы провели слушая, как Каломира с восторженной улыбкой рассказывала, что многие в Капитолии оценили мой сегодняшний образ — как волны на платье, переливы ткани, вся эта «морская магия» заставили зрителей буквально влюбиться в эту тематику. Она всё время подчёркивала, как «необычайно удачно» мы с Уильямом смотрелись вместе: он — сильный, суровый, с золотым трезубцем в руке, а я — лёгкая, почти сказочная, как нимфа. Женская половина зрителей, по словам Каломиры, была просто очарована обаянием Уильяма и в зале то и дело слышались визги восторга, когда он бросал кому-то взгляд или махал рукой. После ужина нам показали повтор нашей прогулки на колесницах, запись, где мы видели себя со стороны в сиянии прожекторов, в невероятных костюмах, на фоне грохочущей толпы. Я смотрела на экран и не могла понять, в чём дело: это вроде бы я, но в то же время будто чужой человек. На моем лице столько фальши, сколько не было за всю жизнь. Я не могла поверить, что это всё случилось сегодня, что это случилось со мной. Вскоре нас отправили спать — впереди была первая тренировка и никто не хотел, чтобы мы выглядели уставшими. Я ушла в свою комнату, в груди уже начинало подниматься знакомое ощущение. Жажда одиночества. Оно всегда подкрадывалось ко мне после слишком долгого контакта с людьми и бурных событий, когда мозг уже не может всё переварить. Закрыв за собой дверь в комнату я, наконец, осталась одна.