68 Голодные игры - переписывается.

      Профи были безумно рады услышать от нас соглашение на союз. Их реакция была настолько глупой, что стало смешно: громкие возгласы и самодовольные ухмылки — вот что мы от них получили, как будто только что подтвердили их и без того несокрушимое превосходство. Мы подошли к ним во время последних десяти минут тренировок — времени, когда все обычно уставшие, расслабленные и не ожидают ничего нового. Именно тогда мы, как и договорились, объявили, что принимаем их предложение, сделанное нам в первый день, после проезда по площади на колесницах. Один из профи, тот, что всегда смеялся громче всех, хлопнул Уильяма по плечу, как будто они были старыми друзьями. Диана, разумеется, одарила меня своей особенной полуулыбкой — смесью признания и превосходства, как будто она уже представляла, как вонзит мне нож в спину, но не сейчас, позже, по правилам приличия. Шума было достаточно, чтобы все в зале обратили на нас внимание. Кто-то оглянулся, кто-то переглянулся со своим земляком, а кто-то, особенно младшие, смотрели на нас с растерянностью и страхом. Теперь они видели нас частью стаи. Я бы не сказала, что все восприняли наш союз с профи с восторгом. Девочка из 12 Дистрикта посмотрела на меня так, будто я её разочаровала, как будто всё это время она была обо мне лучшего мнения. В её взгляде не было злобы, только тихое осуждение, которое почему-то ударило по мне сильнее, чем всё остальное, произошедшее за это утро. Альбинос из 3, которого я пару раз видела у техники на тренировках, поджал губы, отвернулся и со злостью метнул копьё в манекен. Остриё вошло ровно в голову, оставив в воздухе напряжённую тишину. Я поняла: теперь для остальных мы не просто чужие. Мы — свои среди чужих и чужие среди своих. Так они это видят. Вскоре после этого Финник и Мэгз навестили меня и Уильяма, прямо перед тем, как нас отпустили для индивидуальных показов. — Пройди полосу с препятствиями, — посоветовала мне Мэгз с привычной мягкостью, в которой, как я уже знала, скрывалась железная логика. Я кивнула. Я уже пробовала проходить её с мечом. Но, как я уже говорила, меч — не моё оружие. Он тяжёлый, неудобный и требует слишком много силы, а не ловкости. Мне нужно что-то иное. Конечно, я понимала, что на близком расстоянии от бумерангов и мелких ножей толку мало. Если противник подойдёт вплотную, там уже важна не меткость, а сила и быстрая реакция. Исключать такие варианты нельзя — арена может преподнести всё что угодно. Планы Уильяма оставались для меня непонятными, но впервые за всё время это меня особо не волновало. Я была слишком занята мыслями о своём собственном выступлении. Впервые мне предстояло предстать перед распорядителями в одиночку, и от их взглядов, слов и оценок зависело то, как на меня посмотрят спонсоры, и будет ли во мне замечен потенциал стать желанным победителем. Ведь если такого потенциала нет, то мне просто можно устроить случайную ловушку и вывести из игры. Всё это — забота именно распорядителей, а это значит, именно они решают, жить мне или умереть. Ровно к четырём нас отвели в небольшое помещение рядом с тренировочным залом. Все трибуты расселись по своим местам и началась самая нудная часть дня — ожидание. Почти все были очень напряжёнными и сосредоточенными: кто-то бесцельно стучал пальцами по колену, кто-то нервно мотал ногой, кто-то сидел в полной неподвижности, словно в медитации. Мы с Уильямом сели рядом с командой профи, как и договаривались. Всё выглядело так, будто мы уже давно были частью их стаи. Мы поддерживали разговор, вставляли комментарии, смеялись в нужных местах. Следуя совету Мэгз, мы с Уильямом делали всё, чтобы выглядеть командой, и только теперь я поняла на практике, насколько это важно. Профи вели себя так, будто прощупывали наши узы. Местами они шутили над одним из нас или пытались вывести на чистую воду разговорами о победе, но ни я, ни Уильям не поддавались на эти провокации. В конце концов профи остались нами довольны, или сделали вид, а может, и вовсе просто решили отложить всё самое интересное до арены. Во время разговора я узнала, что трибутов из 1 Дистрикта звали Мелисса и Арис. Мелисса выглядела так, будто её создали для витрины: миниатюрная, ухоженная, с идеальной осанкой и нарочито вежливыми манерами — просто куколка. Она говорила быстро, легко, с улыбкой на лице, и если бы не контекст происходящего, её можно было бы принять за звезду телешоу. Хоть я и понимала, что увидеть в ней безобидную овечку было бы самой глупой из возможных ошибок, всё же не могла не отметить, насколько умело она внушает доверие. Без нажима, без показной надменности — просто рассказывает о себе, открыто, будто ей совсем нечего скрывать. — Мои родители занимаются ювелирными изделиями, — с воодушевлением объясняла она. — У нас огромный дом и особенно красивый сад. Я обожаю моду, с детства рисую платья и хочу стать дизайнером в Капитолии, — тут она вдруг остановилась, слегка усмехнулась и поправила себя: — Точнее говоря, мечтала. Пока меня не выбрали на жатве. Она произнесла это без тени трагизма, как будто всё происходящее — лишь небольшое отклонение от её прежней жизни. Арис, в отличие от неё, держался в тени. Он почти не говорил, только иногда кивал, вставлял одно-два коротких слова, редко смотрел в глаза. В его молчании было что-то холодное. Не сдержанное, как у Уильяма, но отчуждённое и жестокое. У меня не возникло к нему никаких положительных чувств. Ничего дружелюбного, ничего обнадёживающего — только неприятный осадок. Слишком он молчаливый. Слишком спокойный. А, как говорится, в тихом омуте черти водятся. Земляк Дианы, Кастул, оказался на год младше меня, что делало его самым младшим среди всей нашей группы. Он выглядел младше не только по возрасту, но и в манерах, в поведении, в постоянных взглядах на Диану с ожиданием одобрения. Он буквально ловил каждое её слово и, казалось, был готов выполнить любой её приказ. Мне это показалось странным. Мы все здесь соперники: каждый из нас в любой момент может оказаться врагом, даже если пока что мы в союзе. И всё же Кастул вёл себя так, будто Диана была его наставницей, а не конкурентом. Очевидно, что он её боялся. На остальных же его страх не распространялся — он не был вежлив, если видел, что может себе это позволить. Диана между делом рассказала нам, что, помимо нас, в союз никто больше входить не будет — по крайней мере, пока. У них были планы на Дистрикт 3, но, по её словам, те «решили поиграть в одиночек». Я осторожно повернулась в сторону альбиноса. Он сидел чуть поодаль, молча глядя перед собой. Я не могла понять, думает ли он о какой-то стратегии или просто отстранился от всех. Рядом с ним сидела девочка с испуганным лицом. Она будто старалась стать как можно незаметнее, сжаться, исчезнуть насовсем. Я невольно вспомнила, как именно альбинос отреагировал на нашу новость о вступлении в союз с профи. Тогда он не сказал ни слова, но его молчание было громче любой реакции. В его взгляде была злость, презрение, и, может, даже разочарование. Возможно ли, что он думал сам объединиться с нами? Я видела пару раз, как он заговаривал с другими трибутами из менее богатых Дистриктов и сейчас, глядя на его нервную землячку, сидящую рядом с ним, я поняла: наша популярность среди остальных явно пошла на спад. Что ж, союз с сильнейшими почти всегда означает отдаление от всех остальных. Конечно же, они не видели в нас жертв, но и союзниками тоже не считали. Мы оказались прямо посередине — ни рыба, ни мясо. Прошло около десяти минут, прежде чем в динамиках прозвучал металлический, немного искажённый голос нашей инспекторши. Она назвала первого трибута: — Дистрикт 1, Мелисса МакБрайт. Мелисса ухмыльнулась нам, как будто она только этого момента и ждала с тех пор, как приехала в Капитолий. Она легко вскочила с лавки — движение было настолько изящным, что больше напоминало жест актрисы на сцене, чем участницы смертельной игры. С той же лёгкостью она заскользила к двери — да так беззаботно, как будто шла не на проверку перед лицами, которые решат, сколько у неё будет шансов выжить. Назад она не вернулась. Диана, как я и предполагала, не вызывала доверия. Совсем. Не только из-за того, как она держалась, ведь её лицо само по себе излучало холодное превосходство. Каждый раз, когда кто-то из младших трибутов осмеливался привлечь внимание, даже случайно, своим взглядом или движением, она поворачивалась в их сторону с таким выражением, будто смотрела на насекомое, заползшее в тарелку. Она явно была из тех, кто любит подавлять и, судя по поведению Кастула, она в этом преуспела. — Так каким оружием ты пользуешься? — вдруг спросила она, как только Арис вышел за дверь на свой индивидуальный просмотр. Голос её был ровный, даже слегка ленивый, но в нём чувствовался скрытый интерес. — Мечом, — не задумываясь ответила я. Диана скептически приподняла бровь. — Только меч? — Ещё я стреляю из лука, — спокойно добавила я не меняя интонации. Уильям бросил на меня предостерегающий взгляд. Он был почти незаметным, но я уловила его с первой секунды. Он явно не хотел, чтобы я раскрывалась слишком рано, даже перед мнимыми союзниками, но я не видела в его опасениях никакого смысла. Мне и так было прекрасно известно, чего пытается добиться Диана. Она проверяла меня — мою реакцию и границы. Хотела услышать не ответ, а колебание и убедиться, что держит ситуацию под контролем. Что ж… Видимо, и на арене мне придётся изображать, что я орудую только мечом. По крайней мере до тех пор, пока союз не развалится. Тогда, когда всё станет на свои места, можно будет пустить в ход ножи и бумеранги, если, конечно, они у меня будут. С ними я чувствую себя увереннее. Они лёгкие, точные и быстрые, а мечи… Мечи есть всегда. Их не нужно искать — арена ими кишит каждый год. Вскоре вызвали Диану. Она поднялась со скамьи с тем же надменным видом, с каким ходила по тренировочному залу, и неспешно вышла за дверь. Мы остались одни с её земляком Кастулом. Он сидел, молча уставившись перед собой, точно как и трибут из 3. Вся его бравада вмиг куда-то исчезла. Нога его нервно подёргивалась, но он не говорил и даже не взглянул в нашу сторону. Казалось, он просто выпал из всего происходящего. Когда вызвали и его, и он молча удалился вслед за Дианой, я повернулась к Уильяму. Он встретил мой взгляд с лёгкой, почти насмешливой улыбкой, будто спрашивал: ну и как тебе наши новые союзники? Я ответила ему кислой миной. Этого было достаточно. Обсуждать что-либо сейчас было небезопасно. Слишком много ушей, слишком много глаз. Даже стены в таких помещениях могут «прослушиваться». Мы знали это. Лучше потом, когда останемся действительно одни. Когда трибуты 3 Дистрикта покинули наши ряды, я почувствовала, как внутри начинает подниматься беспокойство. Трибуты исчезали один за другим. Теперь эта серая дверь казалась мне воронкой, которая втягивает людей внутрь. А тем временем моя очередь становилась всё ближе и ближе. Она буквально могла настать в любую минуту и хоть я прекрасно знала, что мне делать, избавиться от щекочущего внутри чувства никак не удавалось. Адреналин кипел во мне так сильно, что мне стало сложно усидеть на месте. Однако я не могла позволить себе какой-либо реакции на волнение — иначе младшие трибуты увидят. Секунды превратились для меня в часы. Они тянулись, как резина, и я не могла поверить, что с ухода земляка Дианы прошло всего ничего. В конечном итоге мне стало казаться, что стены подвала начинают давить на меня со всех сторон, мне стало трудно дышать. И вот, наконец, металлический голос из динамиков нарушил томительную тишину: — Дистрикт 4, Селин Эванс. Объявление прозвучало чётко и в ту же секунду зал наполнился противным гудением. Опять у меня в ушах звенит — точно так же, как тогда, во время жатвы. Я вздрогнула и огляделась, будто имя было не моим. Уильям легко ткнул меня локтем в бок, не резко, но достаточно, чтобы я пришла в себя. Я обернулась. Он смотрел на меня спокойно, почти мягко. — Удачи, жемчужина, — сказал он и слегка улыбнулся. В этой улыбке было что-то знакомое и, как ни странно, успокаивающее. Он снова напомнил мне Финника. То же непринуждённое выражение лица, а бирюзовые глаза смотрят вглубь твоей души. Я поднялась с лавки и вышла из зала ожидания. Мои шаги глухо отдавались по коридору. Сам он был коротким, но темноватым. Из такой катакомбы точно не сбежишь. Я вышла в тренировочный зал — теперь он казался мне совсем другим. Слишком просторный и освещённый кучей ламп. Ни шума, ни смеха, ни грохота оружия. Только пустота и ощущение взгляда сверху. На балконе, в ложах для распорядителей, сидели десятки людей. Их стол был завален едой, напитками, фруктами, как будто это был банкет, а не отбор участников на игры. Некоторые из них разговаривали друг с другом — непринуждённо, чуть громче, чем следовало бы, будто забыв, что кто-то внизу собирается бороться за выживание. Моя жизнь для них — всего-навсего фоновое развлечение. Я бросила взгляд наверх и поблагодарила судьбу за то, что я из 4 Дистрикта, а не из 12. Мы были всё ещё в начале списка. Распорядители ещё не устали и не опьянели вином. Пока кто-то из них смотрит у меня есть шанс. Я направилась к столу с оружием, чувствуя, как с каждым шагом сердце стучит всё сильнее от волнения. Всё внутри меня напряглось до предела, но снаружи я держалась весьма уверенно. Я быстро оглядела ассортимент и сделала выбор: ремень с ножами, два бумеранга и меч. Это был перебор, возможно, даже показное снаряжение, но я хотела, чтобы с самого начала они поняли — я умею обращаться с разным оружием. Вооружившись до зубов, я направилась в центр зала. Каждая клетка моего тела знала, что за мной сейчас наблюдают десятки глаз, от которых зависит не просто оценка, а вся моя дальнейшая судьба. Я встала в середине секции борьбы, все распорядители теперь смотрели на меня, даже те, кто изначально не обратили особого внимания. Осталось самое сложное — внутреннее равновесие. Руки мои будто потяжелели на тонну, дыхание участилось и я почувствовала, как сердце стучит уже не в груди, а где-то в горле. Я закрыла глаза и сделала то, чему нас учили в Академии, когда нервное напряжение мешало сосредоточиться. Практика успокоения. Сначала глубокий вдох через нос. Медленно, пока лёгкие не наполнятся полностью. Задержка на четыре счёта. Затем — медленный выдох через рот. И снова — вдох. Медленно, очень медленно. Раз, два, три, четыре. Задержка. Выдох. Я сделала так три раза, затем сосредоточилась на ощущениях: мои ступни касаются пола — я стою ровно и твёрдо. Руки всё ещё тяжёлые, но подвижные. Я попыталась прочувствовать всё своё тело — от макушки до пят. Я здесь, не в мыслях и страхах, а в моменте. Я открыла глаза и впервые почувствовала себя по-настоящему уверенной в этом зале. Главный распорядитель игр сидел чуть поодаль, на возвышении. Его глаза внимательно пробежались по мне сверху вниз. Он не улыбался, не показывал ни малейшего интереса, просто оценивал. — Вы можете начинать, — громко и отчётливо произнёс он.  Его голос эхом разошёлся по залу, отразившись от стен и зависнув на секунду в воздухе. Я кивнула, развернулась и направилась к полосе препятствий. На ходу я старалась ни о чём не думать, кроме своей цели. Любая лишняя мысль — это потеря концентрации, а я не могу себе этого позволить, ведь у меня есть всего несколько минут, чтобы убедить их всех, что я заслуживаю лучшего на этих играх. Им нужно зрелище. Я устрою им зрелище. Я зашла за стеклянную дверь, ведущую к активной полосе, и на панели управления выбрала режим: проверка на самооборону и борьбу. Этот набор задач должен был продемонстрировать не только точность, но и скорость, реакцию и координацию. Прежде чем начать, я обернулась. Вокруг, чуть выше уровня пола, я заметила камеры, десятки камер. Они двигались плавно, отслеживая каждое моё движение. Все они были направлены на меня, возможно, уже записывая кадры, которые потом покажут публике. Видимо, им нужен был крупный план, так как одна из камер чуть ли мне в лицо не заехала. Я увернулась от неё и встала ровно в центре, спиной к одной из дальних камер — так, чтобы каждый мой шаг, каждый поворот, каждое движение было видно с разных ракурсов. Свет в зале внезапно погас и помещение погрузилось в полную тишину. Несколько секунд не было слышно ни одного звука, ни одного движения — только моё дыхание. И вдруг, с такой резкой неожиданностью, что даже моя подготовка не спасла меня от внутреннего переполоха, за спиной и чуть выше вспыхнула искра. Из темноты вынырнула голограмма: трибут, бегущий прямо на меня. Мужчина без лица, а на поясе у него десятки ножей. Его движения были быстрые, целенаправленные, он мчался прямо на меня и уже был готов нанести удар, но у меня тоже был свой арсенал и я не собиралась ждать, пока он приблизится. Резким движением я выдернула один из ножей с пояса и метнула его точно в грудь голограммы. Всё произошло за доли секунды. Фигура дрогнула и рассыпалась в воздухе, исчезнув с лёгким всполохом. Не успела я выдохнуть, как снова услышала шорох за спиной. Почти на автомате я обернулась и в следующую секунду на меня налетел новый противник. Голограмма была другой: огромный человек, в отличие от предыдущего — безоружный. Он атаковал в рукопашную, с явным расчётом на силу. Несмотря на то, что это была голограмма, удар по ощущениям был вполне реальным. Меня отбросило на шаг назад, но я сразу восстановила равновесие. Его рука метнулась к моему плечу, но я успела нырнуть в сторону, пригнуться и ударить коленом в бок. Мой противник пошатнулся. Он развернулся, пытаясь схватить меня сзади, но я успела вывернуться, зацепив его ногу и заставив немного потерять устойчивость. Мы крутились на одном месте, как в танце. Он бил — я блокировала. Наконец он не выдержал и рванулся вперёд, я же отступила на пару шагов и нанесла удар локтем по рёбрам. Не давая мне времени передохнуть, он снова пошёл в атаку, силясь схватить меня обеими руками и прижать к полу. Я едва вывернулась, почувствовав, как его пальцы сжались на моём предплечье. Освободившись, я поднырнула под его рукой и резко пнула в колено. Он согнулся, и тогда я развернулась и ударила его по лицу рукояткой ножа, который всё это время держала в правой руке. Голограмма затрещала, распалась и исчезла. Я осталась стоять на месте, тяжело дыша, все ещё в полной боевой готовности. Если распорядители ждали зрелища — они его получили. Не зря я когда-то дома училась боевым искусствам, хоть тогда эти уроки и казались мне пустой тратой времени. Я не получала от них удовольствия, то были скучные, изматывающие дни, а результат — синяки на руках и боль в мышцах. Но, как в воду глядели мои учителя. Сейчас, в этом зале, всё это наконец встало на свои места и приобрело смысл. Я вытащила нож одной рукой, а другой успела отразить очередной замах противника, который нёсся на меня сбоку. Лезвие его оружия просвистело в сантиметре от моей кожи. Сильным, отточенным движением я провела ножом по его предплечью и оставила глубокую, пусть и виртуальную, царапину. Он тут же ослабил хватку, и мне не нужно было большего приглашения, я вывернулась и выскользнула из-под его руки. Времени на передышку не было. Воин замахнулся на меня и я, выхватив очередной нож, воткнула его прямо в живот голограммы. Следующий появился мгновенно. Трибут с копьём метнулся в мою сторону и мне пришлось резко уйти вбок. Копьё пролетело в опасной близости от моего уха и я почувствовала, как волосы на моём затылке встали дыбом. Он замахнулся снова, но я уже пришла в себя и резко шагнув вперёд, ударила его снизу вверх. И снова голограмма исчезла, рассыпавшись световыми частицами. Не прошло и секунды, как система выбросила нового противника. На этот раз не с оружием. Он был выше меня, одет в лёгкую форму, и по его движениям я поняла: это проверка на скорость и реакцию. Он погнался за мной, в буквальном смысле. Я сделала несколько шагов назад, потом к стене, где начиналась вертикальная полоса. Быстро просчитав путь вверх, я подпрыгнула, ухватилась за выступ и подтянулась. На арене это могло быть дерево, обломок здания, скала, но суть одна. Я всё ещё демонстрировала разные стороны своей подготовки. Трибут прыгнул за мной, но не успел. Я находилась выше него. Мышцы мои дрожали от напряжения, но тело двигалось автоматически — слишком хорошо я знала, как вести себя в таких ситуациях. Наверху я задержалась на секунду, чтобы оценить обстановку. С другого конца площадки на меня уже мчался новый противник — трибут с луком, целящийся прямо в меня. Он начал выпускать стрелы одну за другой. Теперь моих противников было двое. Каждая стрела летела точно и быстро, но я увернулась от них в последний момент, уходя в сторону, будто чувствовала, где они окажутся ещё до того, как трибут выстрелит. В тот же миг, не теряя ни секунды, я выхватила два ножа и метнула их в первого противника один за другим. Первый удар пришёлся в грудь, второй чуть ниже, в живот. Голограмма тут же рассыпалась искрами, исчезнув в воздухе. Затем я снова увернулась от очередной стрелы и, нащупав бумеранг за пазухой, швырнула его в голограмму. Практически сразу после этого, с двух сторон, меня снова атаковали два противника: слева с мечом, справа безоружный, подготовленный к ближнему бою. Я замахнулась бумерангом, что был у меня в руке, и резко метнула его в сторону правого противника. Он полетел, рассекая воздух с едва слышимым свистом. В то же время я обернулась и подняла меч, отбивая удар слева. Металл, пусть и виртуальный, сошёлся с силой, звон от столкновения пронёсся по залу. Я сделала шаг назад. Бумеранг, который я бросила чуть раньше, вернулся точно по траектории и влетел мне в ладонь. Я поймала его чётко за середину рукоятки, а затем пошла в ответную атаку. Первый удар пришёлся сверху. Я поймала его на лезвие, скрестила клинки и металлический звон снова прокатился по залу. Трибут тут же нанёс второй удар, на это раз слева и резче, но уже менее точно. Я отклонилась, отступила на шаг и нанесла контрудар по диагонали. Клинок скользнул по его мечу, отведя его в сторону, и я снова встала в позицию. Трибут был сильнее физически, это чувствовалось в каждом столкновении, но я была быстрее. Когда он попытался пробить мою защиту серией ударов, я, вместо того чтобы отбивать их все, ушла вниз, почти присев, и ударила его по ногам. Голограмма отшатнулась и я использовала эту паузу, чтобы обойти её сбоку. Наш бой теперь напоминал танец. Мы кружили вокруг друг друга. Его меч снова пошёл в сторону моей головы, я блокировала атаку и резко ударила локтем в его корпус, заставляя воина потерять равновесие. Финальный момент наступил быстро. Он рванул вперёд, надеясь сломать мой ритм. Я шагнула в сторону, провела мечом по его предплечью и в ту же секунду голограмма распалась. Первый же трибут рассеялся как раз в тот момент, когда я была занята ближним боем. Он даже не успел атаковать — удар бумеранга оказался достаточно сильным. Свет погас и я осталась одна, тяжело дыша. Послышался короткий гудок. Металлическая дверь, через которую я вошла, открылась, впуская внутрь яркий свет. Я вышла из тренировочной зоны и, щурясь, подняла взгляд на ложу распорядителей. Некоторые из них одобрительно кивали, вяло, но вполне заметно. Другие продолжали говорить между собой, обсуждая, вероятно, не меня. Я не остановилась и направилась к ряду с манекенами. Там, не теряя ни секунды, я достала оставшиеся ножи и начала бросать один за другим по три на каждого. Все попадания пришлись почти прямо в цель. Затем я подняла руку с бумерангом, метнула его в грушу для тренировок — та отлетела в сторону, с глухим стуком ударившись о стену. Я снова обернулась на распорядителей. На меня смотрело больше лиц. Глаза их уже внимательнее следили за моими движениями. Я всё ещё чувствовала, что сделала недостаточно, чтобы они запомнили моё имя. Для финала нужно было что-то яркое. Что-то, что просто нельзя проигнорировать. Я огляделась. Пустой зал, тишина, на мне ремень с последним бумерангом. Я подняла взгляд на грушу, стоявшую в другом конце площадки — самую дальнюю, на краю их поля зрения. Мимо неё, казалось, никто даже не проходил. Отлично. Я отступила на несколько шагов назад, выровняла дыхание и, резко повернувшись, метнула бумеранг через плечо даже не глядя на цель. Всё было построено на моих инстинктах и тренировках. Бумеранг описал дугу, пролетел мимо камер и врезался в грушу с таким звуком, что от неожиданности несколько распорядителей вздрогнули. Я же в полном молчании шагнула вперёд, вышла на середину зала и опустилась на одно колено перед всеми распорядителями. Получилось скорее не как обычный поклон, а как жест, означающий контроль распорядителей надо мной. Тишина. Я не понимала, чего они ждут и уже начала опасаться, не рано ли закончила свой показ, как в зале, наконец, раздался знакомый голос главного распорядителя: — Мы благодарим вас за ваше представление. Вы можете идти. Голос был ровным, без эмоций, но в нём уже не было той сухости, с которой он звучал в начале. Хотя, может, это мне только кажется. Я почувствовала, как напряжение медленно начинает отпускать меня. Пальцы мои немного дрожали, но я не позволила себе ни одного лишнего движения. Всё ещё собранная, я сняла с пояса пустой ремень, ножей на нём не осталось. Повернувшись к распорядителям я кивнула, спокойно и с уважением, как и подобает трибуту и, не оборачиваясь больше, вышла из зала. Теперь всё было сделано. Осталось только ждать результата. Остаток времени я провела в своей комнате. Ни с кем не разговаривала, не выходила, даже еду не тронула. Просто сидела на кровати, поджав ноги и уткнувшись подбородком в колени, будто в оцепенении. Мысли мои настойчиво возвращались к дому. Я пыталась представить, чем сейчас занимается моя семья. Видели ли они моё появление на колесницах? Как отреагировали на мой образ? А мама… Как она выдерживает всё это? Уверена, что она была у экрана с самого начала. Я могла представить себе каждую деталь, но меня сильно угнетало то, что я не могла ничего узнать о них наверняка. Трибутам не разрешено писать или звонить своим семьям, нам вообще запрещены любые контакты с внешним миром, сплошная изоляция. Последние дни я была полностью поглощена подготовкой, стратегиями, людьми вокруг, оценками, страхом. Всё мое внимание было только на том, чтобы выжить. У меня даже не было возможности полностью осознать ситуацию до конца, мне до сих пор казалось, что всё это происходит с кем-то другим, а не со мной. Всё давило на меня. Этот город, полный фальши и роскоши, от которой мутит. Эти люди с их безумными улыбками и фразами, от которых стынет кровь в жилах. И, конечно же, мысли об играх — как постоянный фон, от которого не отделаешься. Каломира постучала в дверь, её голос, как всегда, звучал легко и раздражающе весело: — Селин, ты уже опаздываешь к ужину! Но мне не хотелось идти. Мне ничего не хотелось. Сейчас я хотела только одного — остаться одной. Хотя бы на пару часов, чтобы никто не смотрел на меня, не спрашивал ни о чём, не ждал от меня ничего и не требовал. Мне просто нужна тишина. К сожалению, моя идиллия длилась недолго. Вскоре раздался новый стук, более настойчивый. Через пару секунд дверь открылась. Стучавший даже не дождался моего согласия. Вошёл Финник. Он не выглядел раздражённым, скорее, сосредоточенным и чуть печальным. Неужели он переживает за меня? Вот чего я уж точно не ожидала. Однако, возможно, его и Мэгз можно понять. Я ушла с показов, не сказав никому ни слова, и зашла к себе в комнату настолько тихо, что мои менторы даже не заметили моего возвращения. Только когда Уильям появился в зале и сообщил, что я поднялась раньше него, они поняли, что я не пропала и была у себя всё это время. Финник закрыл за собой дверь и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который обречён. — Всё нормально? — неуверенно спросил он. Я кивнула. Внешне я действительно выглядела довольно спокойно, но внутри… Мне совсем не хотелось вдаваться в подробности своего состояния. Не хотелось объяснять Финнику, что его драгоценная жемчужина, как он меня недавно назвал, дала слабину, несмотря на все их надежды и довольно неплохой результат работы над моим имиджем. Я села ровнее и сделала вид, что просто отдыхала всё это время. Финник не стал усаживаться сразу. Он стоял рядом, глядя на меня как-то по-другому, не так, как раньше, и я никак не могла понять, что изменилось. Как же я устала гадать, что происходит. — Можно сесть? — спросил он. Я удивилась, но снова кивнула. Он присел на край кровати и пару секунд молчал, уставившись куда-то вперёд, будто собирался с мыслями, а потом сказал: — Не надо цепляться за прошлое. Я замерла. Я была уверена, что он скажет что-то формальное, что спросит о просмотре, о том, как я себя чувствую физически или что-то в этом роде. — Цепляться? — переспросила я нахмурившись. Слово задело меня. Словно он увидел то, чего я сама старалась не замечать. — Не надо гадать, чтоб понять, о чём ты сейчас думаешь, — сказал Финник всё ещё не глядя на меня. — Селин, я был на твоём месте не так давно. Я знаю, что ты чувствуешь. Он говорил спокойно, но в голосе звучало нечто большее, чем сочувствие. И тут я почувствовала, что говорю с настоящим победителем Голодных игр, что передо мной человек, который прожил всё это сам и помнил каждую свою эмоцию в этот период перед играми и чувствовал всё точно так же, как сейчас чувствовала я. — Не думай о том, что ты оставила в 4. Сейчас ты здесь. Твоё внимание должно быть тут, а не там. Они живут своей жизнью, твои родные и знакомые. У тебя же свой путь и в данный момент тебе нужно думать о том, что происходит вокруг, а не о том, что было раньше или могло бы быть, — сказал он. Я молчала, но его слова отзывались в моей совести. Как же точно он описал моё подвешенное состояние. Очень похоже говорил и мой отец, однако в устах Финника эти слова звучали иначе и дело было не только в его интонации. Я вдруг поймала себя на мысли, которая раньше почему-то не приходила в голову. Он ведь мой ровесник. Может быть, старше на несколько месяцев, полгода максимум, а ощущение, будто между нами целая пропасть лет. Он выглядел старше, держался увереннее, говорил как взрослый и, что удивительнее всего, мыслил глубже, чем кто-либо из знакомых мне семнадцатилетних детей 4 Дистрикта. Финник всё ещё не смотрел на меня, и мне показалось, что его слова предназначались не только для меня, но и для него самого. — Здесь и сейчас — всё, что у тебя есть. Это жестоко, я знаю, но всё остальное теперь просто тень. Иллюзия. Дороги назад в любом случае уже не будет, каким бы ни был исход твоей игры, — сказал он уже чуть мягче. Финник повернулся ко мне, взгляд его был почти суровым, но за этой суровостью скрывалось что-то ещё. Говорить мне не хотелось, горло моё предательски сжалось. Увидев моё выражение лица, Финник продолжил: — Понимаешь, ты не можешь утешить свою мать, если провалишься здесь, и не сможешь помочь отцу, если станешь просто очередным именем на мраморной плите. Если ты всё ещё хочешь внести свой вклад, если ты и правда беспокоишься о них и любишь их, и хочешь уменьшить их страдания, то сейчас — самое время раскрыться во всей своей красе для всей публики. Я сам всё это понял довольно поздно, когда уже стоял в центре арены и вдруг осознал, что никто не придёт ко мне на помощь. Что я — всё, что у меня есть и моё выживание зависит только от меня. Я опустила глаза. Правда была неприятной, но что поделать. Я неловко кивнула, не в силах сказать ни слова. — Если ты будешь постоянно думать о своих бедах… — тут Финник коснулся пальцами моего виска и я вздрогнула, — у тебя не останется времени ни на что другое. — Но как… — прошептала я. — Как перестать думать? Финник чуть склонился вперёд, его голос стал совсем тихим: — Скажи мне, Селин, когда на море бушует буря, что делает опытный моряк? Сетует ли он на ветра и волны, на гром и молнии? Или он пытается сделать всё, что в его силах, чтобы выжить, а остальное отходит на второй план? — Финник посмотрел на меня и, поняв, что отвечать я не собираюсь, продолжил: — Так вот, лучший способ выжить — это научиться быть рядом с бурей, а не бороться против неё. Эмоции тебе не враг, но если им дать власть над собой, они тебя сожгут изнутри. Я не говорю тебе отказаться от них вовсе, но ты должна уметь их контролировать. Он перевёл взгляд на окно, за которым вечерний свет уже начинал меркнуть. Я всё ещё смотрела на своего ментора. — Пусть чувства как приходят, так и уходят. Не гони их нарочно, просто наблюдай, отмечай для себя, что именно ты чувствуешь. Это может быть страх, горе, обида, злость, вина… Но постарайся не сливаться с этим. Тебе нужно научиться отпускать. Финник снова посмотрел на меня, теперь уже прямо в глаза. — Это то, что я делал каждую ночь, пока был на арене. И знаешь, помогает. В какой-то момент ты понимаешь, что перестаёшь быть пленником своих эмоций и можешь действовать более чётко и рационально. Финник грустно улыбнулся мне, ободряюще пожал мою руку, встал и, направляясь к двери, бросил через плечо: — Ты не обязана быть каменной. Просто постарайся быть сама себе опорой. Я посмотрела ему вслед, когда он поднялся, но прежде чем он успел дотянуться до ручки двери, вдруг позвала его: — Финник… Он обернулся. — Как ты победил? На своих играх. Мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но Финник меня услышал и замер на месте. Некоторое время он молчал, словно выбирал, с чего начать. Потом медленно повернулся ко мне. — Победа… — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни торжества, ни гордости. Ничего от того Финника, которого мы видели по телевизору. — Смотря, что в твоём понимании «победа». Финник смотрел куда-то вдаль, я же смотрела прямо на него.  — Я не был самым сильным участником или самым жестоким. Я просто понял раньше других, как работают игры. Я использовал то, что у меня было: обаяние, ловкость, скорость, умение читать людей. Люди в Капитолии — они любят красивую картинку, а ещё они любят делать ставки. Финник поднял на меня уставший взгляд. — Я стал для них тем, против кого они не захотели поставить. Я сыграл свою роль почти идеально. Очаровал зрителей — этим и выжил. Убивать мне тоже приходилось, тут у трибутов нет выбора абсолютно никакого, — Финник чуть улыбнулся. — Ну, если только ты не Вайресс из 3 Дистрикта. Его взгляд чуть смягчился. — Если ты думаешь, что в этом всём есть какая-то формула — нет, Селин, её нет. Есть только ты и то, что ты готова сделать ради того, чтобы выжить. В играх побеждают не сильнейшие, я это доказал в своё время. Побеждают те, кто умеет играть по чужим правилам вопреки своим взглядам и при этом остаются достаточно в своём уме, чтоб не растерять последние крупицы себя среди всего этого хаоса. Я продолжала молча наблюдать за Финником. В 4 мы с ним почти не пересекались до той самой жатвы, когда его имя прозвучало из уст жнеца. А после и подавно — он исчез из нашего Дистрикта так, будто и не жил в нём никогда. Я сама не интересовалась им особенно. Ни кумиром он для меня не был, ни предметом любопытства. Даже то, что мы были на одном посвящении в первый класс, напрочь вылетело из головы, пока однажды мама не напомнила мне об этом в разговоре. Когда его выбрали, весь наш Дистрикт словно ожил. За ним следили все — старики и дети, рыбаки и торговцы, женщины у лотков и мужчины на пристанях. Каждый шаг, каждое появление Финника на экране арены, всё это обсуждалось как главное событие сезона. В том году, кажется, впервые за много лет наш народ по-настоящему сплотился в период игр: ведь Финнику было всего 14, но почему-то у всех была надежда на то, что выживет именно он. Я помню, как отец вместе с другими жителями отдали деньги на пожертвования. Не жалели ни медяков, ни продуктов, лишь бы доставить ему на арену то, что могло спасти его жизнь. Его трезубец. Настоящее оружие, дорогое, такого почти невозможно достать в пожертвованиях. Даже для самых щедрых спонсоров Капитолия сумма казалась заоблачной, но люди нашли выход — каждый дал понемногу. И это было не просто оружие — это была наша общая надежда, усиленная в огромное количество раз. Наш вклад в его победу. После выигрыша Финника Дистрикт 4 расцвёл на какое-то время. Нас наградили, Капитолий решил сделать жест доброй воли. Нам прислали корзины с изысками, привезли новую одежду — красивую, но через чур яркую и модную. На фоне наших привычных серых и синих тканей она казалась почти волшебной. А главное — еда. Лишняя порция на семью. Мои родители и так не были в нужде, но даже для нас это было как праздник. Капитолий знал, кто подарил ему хорошее шоу, а значит, и о нас, зрителях, вспомнили. Однако после игр Финник почти сразу исчез. Его забрали в столицу и представили как настоящего героя. Вернулся он не скоро. Говорили даже, что он теперь живёт там, в Капитолии. Что его там любят, что он купается в роскоши, но когда он всё-таки вернулся, то несколько человек стали поговаривать, что он уже не был прежним. Финник сам никогда не говорил о том, что происходило с ним в столице и дома его никто не спрашивал. Так было проще для всех. На экранах же он всегда выглядел идеальным. Улыбался и шутил без конца. От одного его взгляда девушки Капитолия, да и у нас дома, замирали. Мне же он казался самодовольным, влюблённым в Капитолий и в себя самого. Я, как и многие, думала, что ему всё это действительно нравится. Что он стал частью той системы, которая нас же и уничтожает. Я даже и не задумывалась, что всё это может быть маской. Что за ней может скрываться человек, которому так же тяжело, как и нам, а может, даже и ещё хуже. Финник всё ещё стоял посередине комнаты. Он тоже о чём-то думал, может, даже вспоминал свои игры. И вдруг его взгляд переместился на меня — глубокий, выжидающий и внимательный. Я не знала, откуда во мне взялась эта искренность, но слова вырвались сами собой: — Как можно не думать о том, что ты оставил, если речь о тех, кого ты любишь? Финник не отводил взгляда от моего лица, даже не моргал, только чуть заметно наклонил голову, как будто мой вопрос ему показался слишком знакомым. — А какой в этом смысл? — тихо спросил он. Ни раздражения, ни насмешки в его голосе я не услышала. — Я ведь не могу просто взять и… — начала я, но не успела договорить, Финник меня перебил: — Отпустить? Почему ты не можешь их отпустить? Они живы, здоровы, у них всё хорошо. За них беспокоиться сейчас не стоит. Лучше думай о том, как тебе отсюда выбраться живой. Тогда, в случае твоей победы, и наш Дистрикт получит свои привилегии, и твои родители осчастливятся твоим возвращением. Его слова снова задели меня. Теперь мне казалось, что я сильно ошибалась в нём, что Финник вовсе не тот, за кого я его приняла в ходе нашего разговора. Вовсе он не добрый и заботливый, а хладнокровный и лишённый сострадания. Разве может человек, который действительно что-то чувствует, так спокойно советовать мне отпустить семью? Как будто чувства и правда можно просто взять и выключить, не думать ни о неминуемой смерти, ни о том, что ты буквально через пару дней потеряешь. Однако это ощущение прошло так же быстро, как и возникло. Я уловила в его голосе не равнодушие, а усталость, сочувствие и тревогу. Он не отрицал мою боль, он лишь направлял меня, учил, как с ней справиться, чтобы она не помешала мне выжить. Я задумалась. Если подумать логически — о ком я горюю? О маме? Об отце? Так мне казалось. А может, я горюю о самой себе? О той, что жила в доме у моря, гуляла по пляжу босиком, спорила с родителями и верила, что впереди просто жизнь, а не бойня? Может, мне просто хотелось назад, в то время, где мне было более-менее безопасно жить? Если это правда, то о том ли я думаю? Ведь я здесь, в Капитолии, и как бы ни было больно, именно сейчас я должна показать себя с лучшей стороны. Если я начну ломаться, то все, кому я дорога, сломаются вместе со мной. Не лучше ли показать им, что я справляюсь и что у меня всё хорошо, чтобы облегчить для них то бремя, что они несут? Не для шоу, не для Капитолия, но для них, чтобы они знали, что со мной всё в порядке. Я снова взглянула на Финника. Он по-прежнему задумчиво смотрел на меня. — А по кому скучаешь ты? — спросила я очень тихо. Мне показалось, что я перешла черту, но не просто могла не задать ему этот вопрос. Финник слабо улыбнулся. Улыбка была грустная, будто ему одновременно и приятно, и больно, что его спросили. — Даже если бы такие люди и существовали, я бы прислушался к тому совету, который дал тебе сейчас. Ответ был обтекаемый, но я поняла, что он не захотел открываться мне, или просто не мог. — Думаешь, легко быть ментором? — продолжил он спустя паузу. — Быть ответственным за чью-то жизнь? Думаешь, нам легко? Я опустила взгляд. Конечно, ответ будет «нет», но я и не думала об этом. Я так была занята собой, своими страхами, болью, возмущением, что даже не подумала, каково им. Каково это — год за годом готовить детей к смерти. Выбирать, чему научить, постоянно за кого-то переживать и смотреть на чью-то смерть. А ведь за эти несколько дней наши менторы стали нам почти родными. И Финник, и Мэгз. Ведь их забота о нас была искренней и они были единственными, на кого мы могли положиться в Капитолии. Не дождавшись моего ответа Финник вышел из комнаты.