68 Голодные игры - переписывается.

      Через пару часов в дверь снова постучали. Каломира пришла за мной — пора было смотреть результаты показов. Нехотя я поднялась и вышла в общий зал. У телевизора уже собрались наши стилисты, Мэгз и Уильям. Я села в одиночное кресло, а Финник занял место рядом с остальными на диване. Зазвучал гимн Панема и меня начало трясти. Вот он, тот самый момент, когда спонсоры решают, на кого поставить деньги. Рейтинг — это не просто цифра, это буквально 50% шансов в глазах всех, от кого зависит наша жизнь. Хоть бы мне поставили высокий балл… В голове моей вихрем промелькнули самые разные мысли: я могла сделать больше и лучше. Я не показала и половины того, что умею. Вдруг они подумают, что во мне нет ничего особенного? На данный момент меня спасал только один факт — я из 4. Не самый плохой Дистрикт, по крайней мере. Пока я боролась с паникой, на экране появился Цезарь. Он, как всегда, со своими шутками, с притянутой улыбкой от уха до уха и фразами, рассчитанными на публику. — Добро пожаловать, Панем! — крикнул он в микрофон. — Грядут очередные игры, и, о, какие игры нас ждут! В этом году у нас будет не просто арена, а настоящее произведение искусства. Распорядители на этот раз просто превзошли сами себя! Нам обещают самую масштабную арену за последние десятилетия! Множество новых ловушек, замудренные технологии и много чего ещё! Да-да, мои дорогие, в этом году у экранов будет горячо! Цезарь говорил об арене, как о величайшей достопримечательности, а не о месте, где дети будут убивать друг друга. То и дело он вставлял реплики о “великолепных зрелищах”, “невероятных драмах” и “персонажах, которых мы полюбим или возненавидим”. Затем он обмолвился, что в этом году организаторы сделали особый акцент на “тактические возможности”, что может значить только одно — вполне может выжить не самый сильный, а самый умный или самый удачливый трибут. От этих слов у меня холодок побежал по спине. Цезарь продолжал подкидывать всё новые и новые шуточки, но мне было не до смеха. Я скользнула взглядом по Уильяму. Он выглядел так спокойно, будто уже знал, что получит высокий балл. И вот экран наконец сменился. Первая фотография: Арис из 1. На его лице все тот же холодный, осуждающий взгляд. 10 баллов. Меня передёрнуло. Конечно. Кто бы сомневался. Он выглядит как ходячая угроза, такой громила не мог получить меньше. Следом — Мелисса. Улыбчивая и гламурная. 9 баллов. — Хорошо стартанули, — усмехнулся Финник. Я же не нашла в этом ничего забавного. 9 — уже высокая оценка, 10 — почти редкость, а 11 и 12 вообще на вес золота. Кастул получил 8. Диана — 10. Пока что все было довольно предсказуемо. Профи всегда начинают игры уверенно. Следующий — парень-альбинос из 3. На экране появилось имя: Бен Аллен. 7. Довольно сильно и неожиданно, значит, он действительно умеет защищаться. Я вспомнила его взгляд в тренировочном центре и мне стало не по себе. Иметь врагов с большими баллами не входило в мои планы, по крайней мере на момент начала игр. С каждой новой оценкой моё дыхание становилось всё более прерывистым. Скоро моя очередь.  Напарница Бена получила 5 — пока что это была самая низкая оценка. Мне стало её жаль. Всё, за что она могла уцепиться, исчезло за одним единственным числом на экране. Прозвучало имя Уильяма. Я даже не успела построить какие-либо догадки на его счёт. Что бы он мог получить? Меньше 8? Вряд ли. Но и 10 было бы слишком высоко. И всё же экран неумолимо показал огромную, безапелляционную 10, которая появилась рядом с именем моего земляка. Я в изумлении обернулась. Мэгз и Финник захлопали Уильяма по плечу, стилисты заулыбались, размахивая руками, Каломира буквально взвизгнула от восторга, щебеча что-то про то, какая это для неё честь — представлять такой Дистрикт, как наш, а  я… Я молча отвернулась. Хотелось бы порадоваться и я правда хотела, но в голове крутилась только одна мысль: если он получил 10, то что тогда получу я? Сравнение на этом этапе было неизбежным. Что если мои менторы предпочтут Уильяма, а не меня и будут помогать ему больше на арене? Я угрюмо наблюдала за бурной реакцией Финника и Мэгз. Они так добры ко мне, но закончится ли эта доброта с началом настоящих игр? Было очевидно, что в любом случае такая оценка моего земляка не сулила мне ничего хорошего. На экране наконец появилась моя фотография. Я невольно задержала дыхание. Рядом со мной высветилась большая цифра 9. — Вы с Мелиссой на одной волне, — усмехнулся Финник. — Поздравляю! — радостно выкрикнула Каломира. Уильям обернулся и молча мне улыбнулся. Вышло очень по-дружески и без тени превосходства, не то, что моя угрюмая мина, но ведь у него результат всё равно лучше. Я кивнула в ответ на поздравления. Фотографии продолжали мелькать. Оценки выставлялись, но никто больше не приблизился к десятибалльному рекорду. И вот маленький мальчик из 6. Ему дали 3. Меня пронзило разочарование. Он ведь не просто какой-нибудь участник, он ещё совсем ребёнок. Трибут из 7 неожиданно для всех получил 8. Я попыталась вспомнить о нём хоть что-то — чаще всего во время тренировок он был в отсеках по выживанию и на рукопашном бое. Дистрикт 7, лесорубы. Теперь он в списке тех, кого стоит обходить стороной. В моей голове мелькнула странная, но настойчивая мысль: что, если бы не только Профи объединялись в союзы? Что, если бы бедные Дистрикты начали играть по тем же правилам? Как бы тогда всё изменилось? Их ведь намного больше и имей они пару-тройку лидеров — у них бы были большие шансы истребить всех нас. Последней в списке назвали девочку из Двенадцатого. Её оценка — 4. На этом прямой эфир закончился. — Теперь, с такими баллами, можно спокойно выдохнуть на какое-то время, — с облегчением произнесла Мэгз. Однако я не смогла расслабиться. Что-то внутри меня оставалось напряжённым, ощущение было такое, будто я не довела до конца какое-то дело. Я угрюмо разглядывала свои пальцы, не понимая, что я сделала не так. Ну конечно. Меня буквально осенило. Я так и знала — они получили красивое шоу, эффектные движения, ловкость, технику, но не увидели ничего особенного. Мой поклон в самом конце мог быть воспринят как нечто обычное — подумаешь, поклонилась распорядителям. Меня одолела злость на организаторов. Я пошла на такое унижение, а они поставили мне 9? И как трибут без профессиональной подготовки мог получить балл выше моего? Что же сделал Уильям? Что такого показал он, чего не было у меня? Как он получил свои 10? Этот вопрос не давал мне покоя. Вокруг все бурно обсуждали оценки, смеялись, делились мыслями, строили теории, но я будто слышала их издалека, как сквозь воду. 9 — это ведь хорошо. Это даже очень хорошо, но я не радовалась. Почему я не могу порадоваться? «Потому что это ниже, чем у Уильяма, вот и всё», — подсказывает мне совесть. Да. Именно. Ночь проходила для меня мучительно медленно. Я ворочалась, перебирая мысли, прокручивая своё выступление снова и снова, будто могла что-то в нём изменить. Через несколько часов будет наше интервью с Цезарем, но я совершенно не хочу говорить и не то что на публику, но вообще ни с кем. Честно говоря, я умею быть обворожительной. Годы общения с «верхушкой» 4 Дистрикта приучили меня к нужным словам, выражениям и тону. Я знала, как вести себя с богатыми заказчиками, с влиятельными гостями отца и с теми, кто привык, чтобы перед ними играли определённую роль. Однако сейчас было такое ощущение, что меня подменили. Внутри было пусто. Ни одного чувства, которое можно было бы выдавить из себя насильно. Весь прошлый вечер мы провели в поисках моего образа. Всё ради одного — нужно запомниться зрителю. Их нужно привлечь, показать то, что хочет видеть большинство. — Тут не имеет значения, какая ты на самом деле, — говорил Финник, наблюдая за моим скептичным выражением лица. — Важно себя правильно преподнести, забудь о том, кто ты есть на один вечер. И я кивала. Я всё понимала, но где-то глубоко внутри не могла избавиться от чувства, что я не просто притворяюсь — я теряюсь, и если продолжу в том же духе, потеряю себя окончательно. — Им нет дела до того, что вы тут переживаете. Всё это для них обычное веселье, а значит, если ты хочешь выжить, тебе нужно уметь нравиться публике, — пытался убедить меня Финник. В конце концов я решила продемонстрировать свои актёрские навыки — очаровательно улыбнулась ментору и состроила невинную мордашку, будто я не трибут, а девочка, только что победившая в конкурсе красоты. Мэгз улыбнулась, а Финник, приподняв брови, с усмешкой заметил: — Всем бы так по щелчку менять выражение лица. Но выражение лица — это одно, а разговор — совсем другое, в этом мы убедились в ближайшие часы. Мои первые ответы были сухими. Я говорила по делу, уверенно, спокойно, но без нужной искры. Я не была по-настоящему интересной. Финник старался разогреть меня вопросами: про детство, про школу, про важные ужины у нас дома, но все было бестолку. Только когда разговор зашёл о океан, что-то во мне ожило. Я рассказывала про погружения, про дыхание под водой, про ту свободу, которую даёт эта абсолютная тишина, про то, как время там словно замирает, про то, как я чувствовала себя собой. Финник и Мэгз переглянулись. — Как мило, — сказал мой ментор, смотря на меня со странным выражением лица. — Нет, это не годится для интервью, слишком личное. Если они узнают про Дикий пляж, потом проблем в Дистрикте не оберёшься, — возразила Мэгз. Именно так, шаг за шагом, они лепили из меня определённый образ. То уже была не Селин, а удобная, весёлая и беззаботная фигурка, которую можно будет продать публике. — Остроумную девчушку из 4, обожающую Капитолий, вот кого они захотят спасти, — предложил очередной образ Финник. — Ты сильная и умная, тут я не спорю, но сейчас это не то, что им нужно, понимаешь? Они повидали уже достаточно злобных качков, которые рвут металл голыми руками. Времена меняются и подобные образы уже давно вышли из моды, но они могут заинтересоваться умной куколкой. Улыбчивая, благодарная, послушная куколка с высоким баллом на выживание и перспективным Дистриктом будет то, что надо. Такую можно поддержать с чистой совестью. — То есть… Я должна играть, будто я влюблена в Капитолий? После всего, что я тут увидела? — в недоумении спрашиваю я. — Не влюблена, нет. Очарована. Это немного другое. Ты — девочка из прибрежного городка, попавшая в сверкающий мир. У тебя глаза должны быть нараспашку и ты должна быть благодарна, что вообще здесь оказалась хотя бы на пару дней, — объясняет Мэгз. — Но это же самая мерзкая ложь! — воскликнула я. — Мне кажется, вы переоценили мои актёрские навыки. — Селин! Весь Капитолий — твоя сцена, а ты — актриса. Ты просто будешь играть по их правилам, чтобы остаться в живых, это всего лишь манипуляция, — отчеканил Финник. — Вспомни, как ты рассказывала нам о море. Вот та Селин и будет на экране. Только говорить ты должна с таким же рвением про Капитолий. — Ты расскажешь, как восхищалась городом, когда приехала, как нашла вкус и стиль местных жителей просто бесподобным, как хочешь однажды привезти родителей сюда, если победишь, а если нет, то они сами были бы не прочь приехать и всё в этом роде, — добавила Мэгз. — Значит, я не воин? Я всего лишь девочка с побережья, влюблённая в светскую жизнь? Такой вы хотите меня представить? — усмехнувшись спрашиваю я. — Вот именно. Воин проснётся тогда, когда начнётся арена и вот тогда все и увидят этот контраст, — сказал Финник. — Милая, восхищённая городом девушка с сияющими глазами, машина в бою, знающая кучу стратегий, опытная… Ну что ещё им надо будет для того, чтобы поставить на тебя? За весь вечер Финник повторил мне раз двести: держи свои настоящие мысли при себе, интервью тебе не исповедь. Отвечай с энтузиазмом, ври, если нужно, но делай это так, чтобы тебе поверили. Не впадай в грусть, не говори о смертях и так далее до бесконечности. Чем дольше мы репетировали, тем отчётливее вырисовывалась мерзкая и скользкая картина того, что от меня требуется. Что было отвратительнее — интервью перед живой аудиторией Капитолия или союз с надменными профи, я даже не могла решить. Одно ясно: ставки у этого спектакля слишком высоки, чтоб позволить себе провал. Определившись с моим образом для интервью, мы наконец перешли к самой важной части — обсуждению действий на арене. Мэгз, как всегда спокойная и уверенная, настоятельно рекомендовала держаться ближе к Уильяму: — Ты не должна отходить от него ни на шаг, — сказала она, — но и не прижимайся слишком близко. Будь рядом, но не вызывай подозрений. Вы — часть команды, но не пара, не заговорщики и не интриганы. Финник кивнул в знак согласия. Он тоже понимал: излишняя замкнутость между нами привлечёт внимание, а это последнее, что нам сейчас нужно. Когда на арене останется девять трибутов — именно в этот момент, как договорились мои менторы, начнётся операция «исчезновение». Мы должны будем выждать: ни одного резкого движения раньше времени, никаких подозрительных жестов, взглядов или шагов в сторону. Лишь когда обстоятельства позволят, мы тихо уйдём, но не вместе, мы разойдёмся в разные стороны и каждый пойдёт своей дорогой. По замыслу Финника, именно с этой точки начнётся наша настоящая, индивидуальная игра. Я с удивлением узнала, что Уильям уже в курсе всех этих деталей и полностью со всем согласен. Осталось только моё «да». Делать нечего, я согласилась, ведь временный союз это и его защита, и моя. Пока мы вместе, у нас обоих есть шанс против профи, а значит, вытворить что-то из ряда вон против меня он не должен. Я старалась быть рациональной. Мой союз с Уильямом — просто выгода. Но, чёрт возьми, почему во мне теплилась эта странная надежда на то, что он и правда хороший? Наш разговор вчера не казался мне игрой. Этот его честный взгляд засел в моем подсознании и мне казалось, что там был смысл между строк, который я всё никак не могу уловить. Но Уильям ведь тоже в такой же ситуации, как и я. Он один, он уязвим и вынужден довериться почти незнакомой ему девушке, пусть мы и из одного Дистрикта. Возможно, он тоже не спешил делать выводы и тоже пытался распутать клубок сомнений в себе самом. И всё же, стоило мне задуматься об этом, как накатывало подозрение: а не стараюсь ли я сама убедить себя в более приятной версии? В том, что легче принять, чем продолжать бояться за каждый шаг? В мире, где полно предательства, честный человек — уже подарок. Но нет, расслабляться нельзя. Неизвестность, страх, тревога — вот что отравляет разум и не даёт мыслить ясно. Так нас учили в академии. Нужно держаться за хладнокровие, ведь в играх выживает не тот, кто доверяет другим, а тот, кто умеет ждать. Тихо, коварно, без каких-либо иллюзий, как змея, притаившаяся в траве, сверлящая взглядом добычу, готовая напасть в любую минуту. После того как я останусь одна на арене, мне строго посоветовали просто исчезнуть, словно меня и не было. Найти убежище, где никого не будет, и убедиться, что рядом нет ничего, по чему меня смогут выследить. Я должна буквально раствориться в воздухе. Сколько мне придётся прятаться? До того, как на арене останется шестеро. Это условный рубеж, когда распорядители, по словам Финника, начинают «перемешивать фигуры». Они искусственно сталкивают оставшихся трибутов для зрелищ, рейтингов и азартных ставок зрителей. После этого выжить будет сложнее. Тогда я уже не смогу больше прятаться. Моя жизнь будет только в моих руках. Финник предупредил меня, сказав, что на этом этапе он уже вряд ли сможет мне чем-нибудь помочь. Любая связь между ментором и трибутом на арене строго запрещена, но также он посоветовал слушать свою интуицию и не совершать поспешных и необдуманных поступков. Я лежала, уставившись в потолок, будто он мог мне что-то подсказать. За окном было слышно гул голосов, взвизги, световые фонтаны, машинный рёв. Бешеный ритм Капитолия, который никогда не замолкает. Я тут же вспомнила, как дома жаловалась на шум на пирсе: на крики рыбаков, на детей, бегающих у причала. Тогда это казалось мне невыносимым. Какая же я была дура. И вдруг меня осенило. Сейчас, в этот самый момент, я делаю то же, что и раньше: осуждаю своё положение и жалею себя. Да, всё стало гораздо хуже, да, я в ловушке, да, вокруг воздух просто пропитан запахом смерти, но я жива. Я пока ещё жива! Мои лёгкие наполняются воздухом, я чувствую тяжесть в груди, жар под кожей и надоедливый комок в горле. Я всё ещё существую. Неважно, больно мне или страшно — это всё ещё мои чувства. И это существование может закончиться через пару дней. Всё может оборваться буквально в любой момент. Интересно, какими они будут — мои последние секунды жизни? А что будет потом? Есть ли что-то, что ожидает людей после смерти? Или всё, что от меня останется это холодный труп? От таких мыслей мне стало не по себе, и я поёжилась. Сердце моё стучало ещё сильнее и напористее, чем обычно, будто пытаясь за раз отбить все те удары, которые, возможно, ему будет не дозволено пробить. Пытаясь успокоиться, я глубоко вдохнула. Воздух наполнил меня до краёв. Медленно выдохнув, я перевернулась на бок и закрыла глаза. Почему-то в этот момент передо мной всплыло детство. Вода у пирса, шорох сетей и канатов, запах рыбы и соли. Тогда я ещё не знала, в каком мире живу, не понимала, что впереди жатва, арена и смерть. Я была просто девочкой, бегущей босиком по доскам, у которой было всё: море, солнце, мама и папа. Куда же делись все эти прелести жизни? Мне снова вспомнилась моя семья. Те редкие, бесценные времена, когда мне всё казалось простым и беззаботным — в самом раннем детстве, ещё до того, как мама заболела, а отец начал пытаться вылепить из меня нечто презентабельное для общества. Океан, моё любимое место на Диком пляже, деревянный белый дом, где я выросла… Я могла в деталях представить любое из этих мест. Чириканье птиц, шелест листвы вперемешку с волнами — все эти звуки были слышны из моего окна и будили меня каждое утро. Лёгкий морской бриз вплетался в запахи цветов, растущих в нашем маленьком саду и приносил с собой чувство свободы и жизнь. Всё тогда было иначе. Мысли мои неслись всё дальше и дальше. Я видела вечно довольного собой Чарли, его высокомерного отца, наших моряков с причала, маленькую Мэй, носившуюся с подружками по школьной площади. Финник, редко появлявшийся на людях, но постоянно окружённый парочкой заинтересованных зевак. Мэгз — вечный столп нашего подготовительного центра или академии, как ее принято называть. Соседи-рыбаки, всегда находившие, чем бы меня угостить, рынок, где все меняли рыбу на бытовые принадлежности. Рабочие на причале, а с ними Уильям и его отец на старой лодке. Я буквально видела того Уильяма, каким он был ранее: сосредоточенным, серьёзным, но без той мрачной тени, что теперь время от времени ложится на его лицо. Потом перед глазами замелькали другие образы. Те, кто теперь шёл рядом со мной. Трибуты: мальчик из 6, как он покидал своих родителей, сжав руки в кулаки. Альбинос из 3, Бен, с его пронзительным взглядом. Мелисса с воодушевлённой речью о будущем, которое у неё украли. Испуганные дети из 12-го — нищие и забитые. За окном всё ещё продолжал бушевать Капитолий: огни, объявления, взрывы радости, салюты… Я приподнялась на локте и глянула вниз в панорамное окно. Внизу была целая толпа разноцветных людей, на экранах мелькали наши лица, а рядом с ними цифры с индивидуальных показов. Я заметила, как люди тыкали пальцами в того или иного трибута, что-то обсуждая между собой. Многие держали в руках бокалы, наверное, с вином или шампанским. Зрелище было не из приятных, словно здесь шёл уже не праздник, а самый настоящий карнавал на костях. И где-то там, перед всей этой публикой, завтра мне придётся надеть на себя все маски, какие я когда-либо носила, и притвориться тем, кем я не являюсь, врать с честным лицом и при этом улыбаться… Я должна втиснуться в роль этой очаровательной, весёлой и покладистой девчонки. Мой поклон распорядителям после индивидуальных показов только подтвердит моё отношение к Капитолию. Придётся мне вертеться, как ужу на сковородке, лишь бы соответствовать всему этому списку требований. Надеюсь, Цезарь не станет задавать мне слишком сложные и личные вопросы.  После интервью наступит мой последний свободный день перед выходом на арену. Но вот что странно — всё, чего я боялась, всё, что не давало мне спать всё это время, теперь казалось просто фоном. Страх, ненависть, тревога, обида — они будто растворились, стали частью большого, единого полотна. На первом же плане что-то изменилось. Что-то почти неуловимое, но важное одновременно. Оно не напоминало ничего из того, что я чувствовала последние дни, да и, пожалуй, последние несколько лет. Это была смесь каких-то ощущений, некий набор чувств, будто проснувшихся после долгого сна. Они были намного приятнее остальных и впервые за долгое время не приносили мне боли и страданий. Я поняла, как долго меня давила невидимая тяжесть, с тех самых пор, как я впервые осознала, как устроен наш мир. Как он несправедлив, как всё выстроено так, чтобы мы гнулись, но не ломались, хотя чаще всего в итоге люди именно ломались. Я же теперь держалась из последних сил. Я поняла, что моя внешняя суровость и холодная отстранённость были барьером, который не давал мне сломаться пополам. То была последняя линия обороны, за которой пряталась измотанная и испуганная часть меня. Я жила не жизнью, а борьбой за право хоть немного походить на живого человека. Я не жила, я выживала. А теперь, когда на меня повесили ярлык трибута и прямо дали понять, что я всего лишь пешка в чьих-то играх, теперь, когда выживание стало буквальным и физическим, я вдруг поняла, сколько теряла в повседневности, ведь теперь мне было с чем сравнить. И, что поразительно, впервые я чувствовала себя сильнее. Страх отступил, тяжесть, давившая меня своим весом, тоже… В мою голову пришла такая ясность, какой я её ещё никогда не знала. Впервые я не просто думала о жизни, а ощущала её каждой клеточкой. Я увидела её не как задачу, не как долг, а как сокровище и поняла: я не хочу просто выживать. Я хочу жить. И, главное, теперь я знаю — зачем. Я ещё долго лежала, уставившись в темноту, чувствуя, как мысли, будто сорвавшиеся с цепи, кружат в моей голове и не дают покоя. Веки мои тяжёлые, тело устало, но разум был как заведённый. Я ворочалась, пыталась найти удобную позу для сна, но всё безуспешно. Наконец, я резко села на кровати. Хватит. Всё равно сна мне не видать сегодня. Я надела тёплую кофту поверх ночной рубашки и на цыпочках вышла из комнаты. Коридоры были тёмные, только луна и салюты освещали всё вокруг. Я дошла до зала, надеясь просто немного походить по нему, унять пульс и, может быть, выпить воды, чтоб успокоить нервную систему. Однако, когда я вошла, то поняла, что не одна страдаю от бессонницы. Финник стоял у окна, в полумраке. Его силуэт был чётким на фоне освещённого улицей стекла. Он не обернулся, но я знала, что он заметил меня. — Не спится? — спросил он тихо и повернулся в мою сторону. Я качнула головой и подошла ближе. Свет фонарей ложился на его лицо мягкими полосами, а глаза, обычно светящиеся лукавством или язвительной уверенностью, теперь казались уставшими и более искренними, будто и он носил свои собственные маски днём, а на ночь убирал куда подальше. — Мысли не отпускают, — тихо ответила я. Он кивнул и чуть улыбнулся: — Приятно знать, что я не единственный, кому они не дают спать. Я села на ближайший диван. Финник остался у окна, но через мгновение всё же подошёл и сел рядом, но не слишком близко, как будто нарочно держал дистанцию. — Ты выглядишь уставшей. — сказав это он посмотрел на меня не как ментор на ученика, а чуть иначе. — Я и есть уставшая, — пожала плечами я. — Но усталость теперь не значит, что можно уснуть. Он усмехнулся, коротко и почти беззвучно. — Ты сильнее, чем думаешь, Селин. Просто ещё сама не поняла этого, — сказал он всё ещё улыбаясь. Я посмотрела на своего ментора. Финник же не растерялся и заглянул мне прямо в глаза. Он смотрел на меня с такой тоской и добротой, что мне и правда начало казаться: ему не всё равно, умру я на этих играх или нет. Теперь я была уверенна, что он точно не предпочтёт Уильяма вместо меня, если представится возможность. — Да что ты? И ты даже не прочитаешь мне очередную нотацию? — спросила я чуть насмешливо, вспоминая наш предыдущий разговор, где Финник советовал мне отпустить прошлое и не держаться за всё привычное. — Думаю, ты уже сама разберёшься, — ответил он и чуть замешкался, прежде чем добавить: — Но я всё равно вижу, что тебе тяжело. И я не хочу, чтобы ты через всё это проходила одна. Я чуть нахмурилась. Я никогда не слышала от Финника подобных слов по отношению к Уильяму. Может, он и его так поддерживал всё это время, а я просто не знала? — Спасибо, — тихо сказала я. — Мне правда стало легче после нашего прошлого разговора. Я многое осознала. Финник наклонился вперёд, поставив локоть на ручку дивана, закрыл лицо и какое-то время молчал. Его голос, когда он снова заговорил, был каким-то подавленным. — Знаешь, я сам уже давно учусь ничего не чувствовать. Так проще жить. Тебе это здесь понадобится, — со вздохом сказал он. Я поджала ноги к груди и задумчиво уставилась перед собой. — А мне кажется, что именно чувства делают нас живыми, какими бы они ни были. Без них всё становится пустым. Мы дышим, говорим, делаем то, что от нас требуется, но внутри всё как будто замороженное, — говорю я. Финник слегка повернул голову, словно хотел что-то сказать, но промолчал. — Я понимаю, почему ты так говоришь, — продолжила я. — Боль — это ад. Потеря, страх, бессилие — всё это выжигает изнутри. Но если от этого отказаться, что тогда от тебя останется? Одни инстинкты? Финник смотрел на меня внимательно. Казалось, что в его взгляде не было ничего, только усталость, однако, на секунду я уловила и что-то ещё. — Знаешь, — сказала я, чуть улыбнувшись, — я, может, и не доживу до конца этих игр, но если я сама забуду, зачем живу, кто я такая и что делает меня мной, тогда я в любом случае проиграю. Финник усмехнулся в ответ: — Ты удивляешь меня всё больше и больше, Селин. Веселился он недолго, улыбка его постепенно сползла с лица, а потом он покачал головой и всё же посмотрел на меня. — В чём-то ты права. Береги себя, во всех смыслах этого слова, хорошо? Не для шоу и не для Капитолия. Для себя, — сказал он. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. И снова его взгляд… Я не могла до конца понять, что именно в нём отражается, но одно я знала точно: Финнику я была не безразлична как человек. Он не сказал этого прямо, но в нём чувствовалась искренняя забота. Настоящая. Но эта грусть на его лице — чем она вызвана? — Финник, можно задать тебе глупый вопрос? — спросила я. — Ну, давай, — хохотнув, ответил он. — Почему ты такой грустный? — тихо спросила я. — Мне всегда казалось, что именно ты — душа компании, всегда на позитиве и всё такое… Финник слегка вздрогнул, как будто я задала вопрос, который он никак не ожидал от меня услышать. — Я не грустный, — ответил он почти сразу, но голос его прозвучал глухо. — Я просто… Устал. Я ему не поверила. — Нет, это не усталость. Ты другой сейчас, не такой, как обычно, — сказала я, как бы говоря сама с собой, понимая, что вряд ли получу искренний ответ. Финник на секунду замер, потом вздохнул, будто сдался. Когда он решил ответить, его голос был звучал хрипло: — Понимаешь, я видел десятки трибутов. Некоторые сразу казались мне обречёнными, другие — опасными и жаждущими победы и ничего более. Но ты другая. Тебе всё это не интересно, ты больше переживаешь за свои моральные качества, чем за собственную жизнь, и я правда не хочу, чтобы она оборвалась вот так вот. Он поднял на меня глаза и в этот момент я поняла, что он говорил правду. — Посмотрим. Может, она и не оборвётся, — сказала я и лукаво ему улыбнулась, повторяя манёвр, выдрессированный ранее для Цезаря. — Очень на это надеюсь, — ответил мой ментор. — Знаешь, у меня не так много друзей в 4, а точнее — их почти нет. И если всё сложится, я бы была не против с тобой подружиться, если, конечно, не против будешь и ты сам, — вдруг произнесла я, сама того не ожидая, и почувствовала, как по лицу моему пронеслась струя жара. Финник приподнял одну бровь, на губах его мелькнула тень улыбки и впервые за весь разговор в его глазах я заметила озорной проблеск. — Это было бы неплохо, — сказал он так же тихо. — Настоящие друзья — редкость, особенно в наше время и в наших обстоятельствах. Мне вдруг стало его жаль. Бедный Финник, что ему пришлось пережить тут, совсем одному? А его ежегодные исчезновения? Что с ним делают в Капитолии? В ту ночь мы ещё долго просидели вместе в полной тишине и впервые за долгое время я чувствовала себя спокойно и в безопасности.