68 Голодные игры - переписывается.

      Весь день, отведённый на финальную подготовку к интервью, я провела в ощущении, будто меня медленно, но методично выворачивают наизнанку. Моя жизнь вдруг сузилась до микродвижений: как держать подбородок, под каким углом наклонять голову, куда смотреть, когда говорить, как улыбаться, чтобы это не выглядело натянуто. Всё это казалось мне не только бессмысленным, но и унизительным, тем не менее я изо всех сил старалась соответствовать. Поначалу. Однако чем дольше длились эти уроки капитолийской «грации», тем чаще я ловила себя на том, что уплываю куда-то в собственные мысли. Голос Каломиры становился для меня отдалённым и бессмысленным звоном. Я будто смотрела на себя со стороны и видела робота, механически выполняющего указания. Каломира была непреклонна. Она, казалось, воспринимала свою роль всерьёз, словно от того, как я шагну с левой ноги на сцену, зависела судьба всего Панема. Когда она пыталась научить меня ходить на каблуках, в её взгляде была смесь профессионального ужаса и безнадёжной решимости. Я ковыляла, по её словам, как чайка с перебитым крылом. Всё, чего я добилась за час — это пройти от стены до окна, не споткнувшись. Дома меня тоже заставляли носить туфли, но они были обычными, на маленьком каблуке, а не эти монструозные колонны, с которых можно было рухнуть в любой момент. — Ты должна быть грациозной, Селин! — не унималась Каломира.  — У меня уже судороги в икроножной мышце, — пробормотала я сквозь стиснутые зубы. Затем она обратила внимание на мою осанку. Уж это я знала за собой, сутулилась я почти всегда. Наверное, это был мой инстинкт: съежиться, чтоб казаться как можно меньше, чтоб не трогали лишний раз. — Как ты хочешь запомниться людям, если будешь сидеть сгорбленная, с понурой головой? — отчитывала меня Каломира, расправляя мои плечи и вытягивая спину. — Ты — трибут! Гость Капитолия! Ты должна светиться! Светиться? Скорее, гореть изнутри от усталости. Под конец этих «занятий» моя спина ныла так, будто я отработала смену на рыбацком судне. Здорово, нечего сказать, только этого мне и не хватало перед играми. Однако впереди меня ждало ещё более важное занятие — мои менторы. Следующие три часа я провела под перекрёстным огнём Мэгз и Финника. Они задавали мне вопросы так, будто я уже сидела перед Цезарем Фликерманом в свете софитов и под прицелом тысячи камер. На каждое моё слово они реагировали молниеносно, отмечая ошибки в интонации, словах, даже паузах между фразами. Всё должно было быть идеально. — Меньше молчания, — говорил Финник. — Улыбайся, даже когда не знаешь, что сказать. — Но я не хочу улыбаться, — сорвалось у меня от усталости и мой голос дрогнул. Мэгз мягко наклонилась ко мне и положила руку на моё плечо: — Селин, никто не хочет, поверь мне, но у тебя нет другого выбора. В процессе обсуждений мы пришли к выводу, что моему образу сияющей, радостной девочки из морского Дистрикта, «влюблённой» в Капитолий, не хватает одного важного штриха: уверенности. Нужно было не просто отвечать с энтузиазмом, а держаться так, будто я уже знаю, что стану победительницей. Не высокомерно, но с лёгким блеском в глазах и азартом, будто бы я нарочно подзадоривала публику и призывала ее к экранам. И тут началось самое сложное. Пытаясь воспроизвести нужное выражение лица, я начинала играть, но чем дальше заходила игра, тем больше во мне нарастало внутреннее раздражение. Я чувствовала себя выжатой, как лимон, и в какой-то момент сарказм сам по себе начал вырываться наружу, иногда переходя границы дозволенного. — Ну конечно, Цезарь! Капитолий — это просто рай, особенно за кадром! Вот когда начинается настоящее веселье! — Это должно было быть шуткой? — спросил Финник подняв бровь. — А ты как думаешь? — съязвила я. Мэгз только вздохнула. Финник нахмурился, но промолчал. Спустя секунду он снова взял себя в руки: — Ещё раз. Только теперь по-настоящему и серьёзно. Я сжала кулаки, вытянулась, улыбнулась, на этот раз шире и почти искренне и, к собственному удивлению, произнесла: — Цезарь, я просто в восторге! Всё здесь восхищает: сам Капитолий, эти невероятные люди, атмосфера… И я полна желания, нет, уверенности, выступить блестяще. Финник кивнул. — Уже лучше. Привыкай к этому. Интервью — это тебе не просто сцена, это та же арена, просто в другом виде, — сказал он.  Финник, как всегда, прав, поле нашей битвы уже давно расчерчено. Мэгз выглядела довольно обеспокоенно и в тот же момент мне стало по-настоящему жаль старания своих менторов. Что-то защемило у меня внутри. Усталость и капризность отступили, уступив место ответственности. Я выдохнула, собрала остатки сил в кулак и, отбросив мысль о своей апатии, ответила на последний вопрос ещё раз, но более живо и с лучшим энтузиазмом. На лице Мэгз появилась слабая, но тёплая улыбка. Удивительно, как такой тихий жест может стать мотивацией. Она ничего не сказала, но этого и не требовалось. Я поняла: она оценила мои усилия. Ещё час и мы, наконец, решаем, что большего из меня не вытянуть. Я поднимаюсь и, всё ещё ощущая себя выжатым лимоном, медленно плетусь в сторону своей комнаты. Всё внутри меня буквально дрожит от перенапряжения, страха ошибиться и количества обязанностей, свалившихся на мои плечи. Я вдыхаю глубже, чтобы не сорваться. Надо дойти до своей комнаты незамеченной, только и всего. Но я не успеваю. На полпути я чуть не врезаюсь в Уильяма. Он стоит у прохода, как будто поджидал меня, а может, просто оказался не в том месте и не в то время. Впрочем, сейчас мне абсолютно всё кажется не к месту. — Как успехи? — спросил он с тем же спокойным тоном, с каким обычно говорят о погоде. — Неплохо, — вяло отвечаю я.  Слишком устала, чтобы что-то приукрашивать.  Его взгляд скользит вниз и останавливается на тонкой цепочке с жемчужиной, которая теперь всегда висела у меня на шее. Подарок от Мэй и мой талисман. — Кто это тебе подарил? — неожиданно спрашивает он. Я немного удивляюсь. Этот вопрос совсем выбил меня из потока собственных мыслей. — Маленькая девочка, дочь знакомых моих родителей, — произношу я неуверенно, не понимая, почему его это так заинтересовало. Уильям не отвечает сразу. Он продолжает смотреть на ракушку пару секунд, а потом поднимает взгляд. Я замираю, не понимая, что происходит: уж слишком подозрительно он на меня смотрел. — Милый жест, — просто говорит он. Уильям проходит мимо и исчезает в общем зале, а я стою, хлопая ресницами, пытаясь осознать, что только что произошло. Что это было? Простое любопытство? Или нечто большее? Жемчужина ему о чём-то напомнила? О чём-то личном? Понятия не имею, что вызвало такую реакцию. В конце концов я стряхиваю с себя замешательство и иду в свою комнату. Закрыв дверь, сажусь на кровать и долго смотрю в одну точку. Адреналин снова начинает пульсировать в моих венах. Слишком много всего случилось за это время: тренировки, инструктаж, настойчивые и пронизывающие взгляды других трибутов, будто они пытаются прочесть меня насквозь, Уильям со своей загадочной непредсказуемостью, интервью, публика, игры, президент, Панем… И всё это на моих плечах. Как я всё ещё держусь? Но делать мне нечего. Если они хотят шоу — я им его устрою. — Ради всего прекрасного, потерпи ещё немного! — воскликнула Кора, размахивая своей кисточкой, как волшебной палочкой. Я вжалась в спинку кресла и сморщилась ещё сильнее. Подводка жгла в уголках глаз, но Кора, похоже, не верила в возможность боли от её рук. — Ну что за безобразие, в самом деле! — продолжала она с той интонацией, что обычно бывает у капризных детей. — Это всего-навсего подводка! Самое обычное дело! И, к твоему сведению, это совсем не больно! Я едва сдержалась, чтобы не огрызнуться. В иных обстоятельствах я бы не стала молчать, но сейчас мне нужно было сохранять имидж даже перед стилистами. А значит надо собрать волю в кулак и дать Коре закончить своё великое произведение искусства. Ради общего блага и ради собственного душевного покоя. Мой образ для интервью был тщательно продуман: платье цвета морской волны, кажущееся живым, как сама стихия. Его длинные рукава были сделаны из тончайшей, почти невесомой ткани, отражающей свет так, словно на них играл солнечный блик, как на тихой морской глади. Сам цвет был чистый, а не яркий и ядовитый, как у многих в Капитолии. Я пошевелилась и по платью прокатилась зыбь света, отлично копируя блеск воды. Подол едва касался пола. Я осторожно коснулась ткани — прохладная, гладкая, но не скользкая. Серебряные нити на лифе были украшены жемчугом. Взглянув на своё отражение, я буквально застыла от удивления. В этом свете всё платье действительно выглядело как настоящая волна. Мне вспомнился дом, запах моря, шум волн… Я быстро отвела взгляд, не желая более тонуть в воспоминаниях. Финник совсем не этого от меня хотел. Альва, мой стилист, кружился вокруг меня, как мотылёк вокруг лапы, не переставая поправлять и без того идеальные складки ткани. Он прищуривался, наклонял голову то вправо, то влево, словно платье могло заговорить с ним, если он найдёт правильный угол. — Идеальный изгиб у левого плеча, но вот здесь… Хм… Чуть-чуть поправим, вот так! — он потянул ткань и снова закружился. На этот раз они решили не перегружать макияж. — Ты должна быть узнаваема на арене, — сказал Альва и команда послушно подчёркивала черты моего лица карандашами, тенями и лёгкими штрихами. Всё было очень аккуратно, сдержанно, почти утончённо. Мои глаза стали казаться глубже, скулы чётче, а губы чуть мягче. Я чувствовала себя, как картинный холст. Волосы мои собрали в низкий гладкий хвост. Его обвили серебристыми нитями, в которые были вплетены жемчужины. Обычные для публики, но такие значимые для меня. Не знаю, чья это идея, но когда я увидела себя в зеркале снова, во мне что-то дрогнуло. Какая же красота этот образ. В углу комнаты я заметила туфли на очень высоких каблуках. Я обречённо выдохнула. Неужели кто-то правда думает, что человек, который завтра будет убивать, должен сегодня уметь идеально балансировать на шпильках? Я усмехнулась себе в отражение, а затем встала и подошла ближе. Я действительно выглядела по-другому, не как прошлые трибуты. В отличие от нелепых образов, что доставались другим девочкам в прошлые годы, вроде одной бедной девушки, которую одели в костюм рыбы, мой был почти по-королевски элегантным и слегка обманчивым, ведь вся эта роскошь скрывала под собой волка в овечьей шкуре. Это платье, как и всё остальное, было ловушкой. Альва не участвовал в прошлогодних играх, тогда его заменял кто-то из местных бездарей, однако я припоминаю, что пару лет назад именно он работал с 5-м Дистриктом. Тот трибут сумел попасть в финальную четвёрку. Говорили, что он всем запомнился именно благодаря образу, созданному стилистом. Альва умел придать трибуту ту ауру, что заставляла публику следить за каждым его шагом. Он не просто одевал — он создавал легенду. И, кажется, на этот раз он создаёт её из меня. Когда я была полностью готова, платье идеально сидело, волосы сияли, а лицо привели в презентабельный с точки зрения Капитолия вид, я встала в центре комнаты, ощущая себя какой-то другой, не собой, хотя мои визажисты так старались оставить мой внешний вид в покое и изменить как можно меньше. Вся подготовительная команда, с охами и ахами, вышла из комнаты, оставив меня совсем одну любоваться видом и ожидать, пока за мной зайдут менторы. Не прошло и пяти минут, как входная дверь открылась. Вошёл Финник. Он был один, очевидно, Мэгз сейчас у Уильяма. Лицо его озарилось мягкой улыбкой, той, от которой у большинства девушек в Капитолии сносило крышу. — Жемчужина, ты как всегда бесподобна, — произнёс он своим особым тоном, где смешивались лёгкая ирония и настоящее восхищение. Я постаралась ответить столь же лёгкой улыбкой, но вышло кисло. Не потому, что я не оценила комплимент, просто внутри меня всё было напряжено до предела. Первый раз в жизни я волновалась перед интервью. Финник подошёл ближе, взял меня за плечи и медленно повернул сначала вправо, затем влево, разглядывая платье. Я старалась не думать о том, как близко он стоит. Не думать, что его руки на моих плечах. Не думать, что передо мной сам Финник Одэйр — легенда Голодных игр. Из-за всего происходящего я как-то подзабыла, что он — один из самых желанных мужчин Капитолия. Всё это время, пока вокруг все с ума сходили от его обаяния, я видела в нём просто своего ментора. Того, кто спасёт мою жизнь, если сможет, кто научит, что и как делать. Но я упустила одну деталь: он стал мне ближе, чем кто-либо за всё это время. Конечно, это логично, ведь друзей тут особо не заведёшь и наши менторы — всё, что нам удастся увидеть перед ареной, а может, и перед самой смертью. Наверное, в нашем случае именно возраст сыграл свою роль, а может и нечто другое. Я никогда не интересовалась Финником, ни разу в жизни, однако в эту самую секунду я вдруг почувствовала, как к щекам приливает кровь. Я отвела взгляд, мне почему-то стало стыдно. Не перед ним, перед самой собой. О чём я думаю? Какая ещё симпатия, какие чувства, когда меня вот-вот бросят на арену? Я подняла глаза и поняла, что всё это написано у меня на лице. Финник смотрел на меня с озорной, немного понимающей улыбкой, которая только сильнее вогнала меня в краску. Чёрт. Я саркастически подняла брови, надеясь вернуть себе лицо. Финник усмехнулся, но ничего не сказал, просто взял меня под локоть и повёл к лифту. Внутри меня всё сжалось. На интервью каждому даётся всего три минуты. Три минуты, которые могут изменить всё. Сначала выходят девушки, потом парни. Мы молча стояли в лифте, пока он двигался вверх. Воздух казался каким-то холодным и слишком чистым. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Всё тело словно отреагировало на страх быстрее, чем разум. Ранее мне доводилось говорить на публику, но никогда с таким весом за спиной. Сейчас, если я оступлюсь, скажу не то и не так, как надо, я потеряю свой шанс, а может, и жизнь. Я пыталась вспомнить всё, чему меня учили Мэгз и Финник: манеры, интонации, улыбку, правильные слова, но к своему ужасу обнаружила, что в голове стояла пугающая пустота.  Я попыталась сделать глубокий вдох, но грудь сжало так сильно, будто воздух застрял внутри и не мог пройти. Всё стало как в тумане — лица, имена, советы, репетиции. Я чувствовала, как пальцы мои начинают мелко дрожать. Двери лифта открылись и миротворцы повели нас по длинному коридору. Шум становился всё ближе. Где-то впереди публика уже хлопала, кто-то смеялся, играла громкая музыка. Сцена была совсем рядом. Многие из трибутов ещё не пришли, но профи уже были на месте — сияющие в своих костюмах и беззаботные, как всегда. Они болтали, смеялись и перекидывались шутками. Как только мы подошли ближе, нас тут же заметили Мэгз и Уильям, которые прибыли на место раньше нас. Профи махнули нам рукой в знак приветствия, их менторы с подозрением глянули на нас. Мы с Уильямом ответили всем сразу, оба с безупречными улыбками, отрепетированными до автоматизма. Ну вот и всё — шоу начинается. Больше терпеть сил не было. Притворившись, что мне срочно нужно обсудить с Финником нечто исключительно важное, я выпрямилась как могла и попыталась придать лицу выражение деловой сосредоточенности. Однако внутри меня всё продолжало сжиматься так сильно, что было уже не продохнуть. Грудь сковывало так, будто на неё положили камень, а сердце стучало где-то в горле. — Финник, помоги мне, — выдохнула я сдавленным голосом, который не имел ничего общего с той уверенностью, которую я изображала на лице. Он нахмурился и повернулся ко мне. В его взгляде читалось искреннее недоумение смешанное с тревогой. — Что случилось? — спросил он. Моё лицо постепенно теряло свою маску. Всё напряжение, все страхи, которые я так тщательно скрывала, теперь проступали наружу. — Кажется, я ничего не помню из того, что мы заучивали все эти дни… — в ужасе и чуть слышно пробормотала я. Мне было стыдно за себя. Что вообще под этим всем я имею в виду, после всей той бравады и сарказма, показанных во время наших репетиций? Что стоит мне оказаться у сцены — так у меня провал в памяти? Ноги ватные? Что я больше не могу вспомнить ни одного совета, ни одной фразы, которую мы отрепетировали до автоматизма? Финник сразу всё понял. Его лицо стало серьёзным. Он поджал губы, затем приблизился ко мне, отвёл в сторону, подальше от остальных, и мягко, но уверенно положил ладони мне на плечи. — Сейчас главное дыши, — сказал он тихо. — Ты пока ещё не на сцене, ты со мной. Приди в себя здесь, прежде чем выйдешь туда. Я хотела вдохнуть, но воздух, казалось, застревал в самой середине грудной клетки. Мышцы словно окаменели. Я не могла даже нормально выдохнуть. Страх нарастал волнами — это было не просто волнение, это была почти паническая атака. У меня застучали зубы. Финник опустил голову чуть ниже, чтобы заглянуть мне в глаза. — Посмотри на меня, — попросил он. Я послушалась. Его взгляд был сосредоточенным, а яркие бирюзовые глаза смотрели в мои, абсолютно такого же цвета. — Ты ничего не забыла, это всего лишь защита. Мозг включает автопилот, когда чувствует угрозу. Ты много тренировалась, ты готова. Просто сейчас ты боишься и это нормально, — говорит мне Финник успокаивающим тоном.  Я сглотнула, а потом снова, уже глубже втянула воздух. Стало чуть легче, но ноги всё ещё подкашивались. — Даже если всё вылетит из головы, — продолжал Финник, не убирая рук с моих плеч, — просто говори то, что посчитаешь нужным. Чёрт с ним, со сценарием. Тебе нужно, чтобы тебя запомнили, чтобы знали, кто ты такая. Импровизируй, но ни за что не показывай страх. Они им питаются. Я молча кивнула. — И ещё, — добавил он чуть мягче. — Ты не одна. Я рядом. В этих словах было больше тепла, чем во всех наших подготовках. Именно они, как ни странно, дали мне ощущение почвы под ногами. В этот момент двери лифта снова разошлись и поток людей хлынул в коридор: новые трибуты с мрачными лицами заняли места в закулисье. У некоторых в глазах читалось оцепенение, у кого-то злоба, у других мольба. Один из них прятал дрожащие руки за спиной. Вид их лиц был для меня как холодный душ. Напоминание. У меня нет права сдаться. У меня есть шансы — больше, чем у многих присутствующих здесь. Значит, нельзя давать слабости взять верх. Я резко выпрямилась, расправила плечи и прикусила щёку изнутри, чтобы боль не дала соскользнуть обратно в панику. Финник кивнул, увидев эту перемену. — Вот, уже лучше, — сказал он с одобрением. — А теперь иди. Покажи им, кто ты. Он указал на свободное место, где я должна была ожидать вызова на сцену. Я прошла туда, стараясь идти уверенно. Уильям уже оживлённо беседовал с Дианой, демонстрируя ту самую безупречную уверенность, которой я так завидовала всего минуту назад. Вот, пожалуйста, пример того, как нужно себя вести, если ты хочешь выжить. Стопроцентная бдительность. Моя рука машинально скользнула к кулону с жемчужиной. Миротворцы начали махать руками, указывая нам путь на сцену. Все мы один за другим стали выстраиваться в линию. Злая на себя за панику, за эту слабость в лифте, за то, как вцепилась в Финника, как будто без него я уже не была способна ни с чем справиться, я твёрдой, почти военной походкой направилась к своему креслу. Каблуки глухо стучали по полу, отмеряя каждый шаг, как обратный отсчёт. Я не смотрела ни по сторонам, ни себе под ноги. Только вперёд. Как будто этим маршем могла стереть из памяти собственную растерянность. Не успела я сесть, как почувствовала, что кто-то повернулся ко мне. Мелисса. Глянцевая, в красном платье, усыпанном брильянтами, с пышной причёской и ярким макияжем. — Волнуешься? — спросила она своим сладким голосом. — Нет, — отрезала я с резкой усмешкой, выдавив из себя грубую, почти вызывающую интонацию. Слова вышли жёстче, чем нужно, но мне было всё равно. Я не могла позволить себе снова расклеиться, если на то пошло — лучше быть той, кто лает. Мелисса хмыкнула. Не оскорблённо, скорее с интересом, улыбнулась и, как бы невзначай, переглянулась с Уильямом, который стоял за моей спиной. Я не обернулась, но почувствовала его взгляд. Тут я заметила кое-что. Диана, как ни в чём не бывало, продолжала переговоры с кем-то… Постойте. Это что, парень из 7? Я резко повернула голову, вглядываясь сквозь свет прожекторов. Да. Это он. Высокий, довольно мускулистый и вечно напряжённый. Он внимательно слушал Диану, не перебивая. Та говорила ровно и без нажима — настоящая охотница. По лицу парня пробежала тень сомнения, затем что-то похожее на решение. Он коротко кивнул и отвернулся.  Меня бросило в дрожь. Не от холода и не от предстоящего интервью. Это было другое. Угрозу можно было почувствовать, даже если она ещё не прозвучала. Это была вербовка, очень методичная и, я уверена, хорошо продуманная. Высокий балл на показах сделал своё дело.  Я машинально перевела взгляд и встретилась глазами с Уильямом. Он тоже наблюдал за тем же самым. Я опустила взгляд, чтобы не выдать свои эмоции. Сердце мое снова учащённо застучало, но на этот раз не от страха, а из-за всплеска адреналина, от попытки рассчитать свои ходы наперёд. Уильям говорил с Дианой до того, как я пришла. Неужели он был в курсе вербовки? А если да, то почему ничего не сказал мне? Где же заканчивается союз и начинается предательство? К сожалению, думать времени не осталось. Пока мы переглядывались, на сцену с почти комичным прыжком вбежал Цезарь. Я дёрнулась всем телом, хоть и постаралась скрыть это под видом отбрасывания за спину волос. Он умеет эффектно появляться — громко и резко, будто не человек, а взрывной фейерверк в живой оболочке. Цвет его волос в этом году был ядовито-зелёным, совсем как водоросли. Макияж, как всегда, безупречный и гротескный. Однако больше всего меня поразила его вечная неизменность. Цезарь выглядел так же, как и на прошлых играх, и на позапрошлых, и на тех, которые я смотрела с родителями, будучи ещё маленькой девчонкой. Ни единой новой морщинки, как будто его каждый раз кладут в капсулу с консервантом и достают только к следующему эфиру. Возможно, так оно и было. Тут же вокруг него засуетились ассистенты: кто-то поправлял его микрофон, кто-то подкрашивал губы, кто-то гладил одежду прямо на нём. Цезарь даже не глядел на них всех, только улыбался, демонстрируя публике свою идеальную, зубастую улыбку и искусственную харизму. Вдруг прозвучал громкий хлопок. Свет погас. Всё вокруг погрузилось в темноту. На секунду я лишь чувствую своё дыхание и сердцебиение в ушах. А потом — вспышки, свет и грохот весёлой музыки. Звучат так печально нам всем знакомые трубы и мотив, который повторяют каждый год на этой передаче. Цезарь в свете прожекторов стоит посередине сцены — просто бог шоу. Я судорожно втянула воздух и расплылась в очаровательной улыбке.