68 Голодные игры - переписывается.

      Музыка с силой ударяет по ушам. Кажется, она звучит не просто вокруг, а внутри меня. Каждый басовый удар заставляет мои внутренности вибрировать, а сердце будто сбилось с ритма и подстраивается под новый такт. Я буквально не слышу собственных мыслей. Всё сливается в один оглушительный поток звуков, света и аплодисментов. На сцене всё ещё стоит Цезарь, совсем один. Его голос, усиленный микрофоном, раскалывает пространство пополам. Он говорит, как всегда, наигранно восторженно, с той фальшивой театральностью, которую в Капитолии почему-то принимают за искренность. Эта роль, видимо, стала ему второй кожей. Он усаживается в своё кресло с самодовольным лицом и сияющей улыбкой до ушей. Прожекторы вырывают нас из тьмы по очереди. Лица трибутов появляются на огромных экранах, одно за другим. Короткие представления, позы, улыбки — кто-то машет, кто-то просто выдерживает взгляд в камеру. И вот настает моя очередь. Я вздрагиваю, словно меня ударили током, но всё равно поднимаю глаза на экран. На нём крупным планом показывают моё лицо. Несколько секунд я смотрю на себя, как на незнакомку. Спокойное выражение, мягкая улыбка, уверенный взгляд — нет и намёка на то, что меня несколько минут назад чуть не накрыла паническая атака. Я буквально восхищаюсь этой идеальной маской, вышло даже лучше, чем я рассчитывала. Кто бы мог подумать, что я так естественно умею лгать? Камера сменяет ракурс. Теперь на экране Уильям. Я просто не могу не сравнить его с Финником. Это как пытаться не думать о слоне в комнате. Финник — солнечный и искренний, а Уильям… Уильям — молчаливый и замкнутый, но одновременно добрый. Со стороны он кажется спокойным, почти холодным, но я-то знаю, что у него есть свои тайны. Он не играет на публику, как это делаю я, но всё же на экране он выглядит достойно: собрано, сосредоточено и даже немного харизматично. Я ловлю себя на мысли, что если бы у него было больше денег и времени на себя, если бы он не проводил каждый день на лодке и не возвращался домой с руками в мозолях, если бы он не прятал свои мысли так глубоко, возможно, он был бы тем, кем в 4 восхищались бы не меньше, чем Финником, а может, даже больше. Потому что в нём не было нарочитой игры. Там, дома, Уильям был настоящим. И тут я понимаю, что снова ловлю себя на «если бы». Если бы обстоятельства были другими. Если бы мы встретились не так. Если бы не игры. Если бы не Капитолий. Но сейчас нет «если». Всё, что у нас было, больше не вернуть. Теперь мы — трибуты. Нас выпустили в закрытый аквариум, где скоро начнётся мясорубка. «Если бы» больше не существует. Я снова глубоко втягиваю воздух, заставляя себя вернуться в реальность. Улыбка всё ещё на моём лице, но внутри — холодная пустота. Мы как винтики в огромном, грохочущем механизме. Кто-то когда-то собрал его, закрутил гайки, провёл провода, и вот, мы работаем. Просто движемся, не по своей воле, не потому, что так решили, а потому, что так нужно системе. Каждое наше движение поддерживает её, эту структуру, выстроенную на крови, страхе и зрелище. Во мне снова закипает гнев. Всё моё нутро восстаёт против этой мысли, но приходится сделать над собой очередное усилие и одёрнуть себя — сейчас не время для философствований. Подобные мысли всегда звучат красиво в голове: вопросы о смысле, о свободе воли, о справедливости, но здесь, среди трибутов, с прожекторами направленными прямо в лицо, всё это мало что меняет. Цезарь наконец отстреливается последней своей шуткой, зал визжит от восторга, будто это действительно смешно, и вызывает трибута из 1 Дистрикта. Мелисса. Она взлетает с кресла, словно не может дождаться своего момента славы. Голова гордо поднята, осанка идеальна, улыбка как будто вырезана и наклеена вручную, почти как у самого ведущего. Всё в ней кричит: «Смотрите на меня!» Она такая же, какой была все эти дни на тренировках: уверенная, весёлая, с лёгкой болтовнёй и заразительным смехом. Но в этом, наверное, и кроется суть: что именно из этого правда? Мелисса не выглядит устрашающей, в отличие от Дианы, чьё лицо всегда будто высечено из камня. Она не похожа на ту, кто с лёгкостью вонзит тебе нож в спину, но я-то видела, как она обращается с копьями. У неё стальная хватка и никакая самая милая болтовня в мире не заставит меня забыть то, как она снесла голову манекену. Может, всё это тоже маска? Часть её стратегии? Почти как у меня? Я замечаю, как у девочки из 9 трясутся руки. Мальчик из 10, кажется, только что вытер слёзы с глаз. Даже у тех, кто старается держать лицо взгляд выдаёт страх, а Мелиссе хоть бы что, будто ничего особенного вокруг не происходит. Интересно, что творится у неё в голове? Неужели она действительно верит в свою победу настолько, что может позволить себе наслаждаться процессом? Не может этого быть. Скорее всего, она просто играет, как велели ей менторы, как велит сама система и как играем мы все. Но если это игра, то она играет лучше, чем кто-либо из нас. Пока я пытаюсь осмыслить поведение Мелиссы, звучит звонок.  Цезарь, хлопнув в ладоши, с привычной театральностью провожает её с главной сцены обратно к нам и тут же призывает её земляка. Арис, как настоящая глыба, неспешно встаёт с места. Его движения похожи на раскачивание каменного обелиска: тяжёлые, размеренные и немного скованные, а лицо остается безразличным. Он идёт вперёд и садится в кресло с таким видом, будто ему вовсе не нужно представляться. Цезарь оценивающе кивает, но голос его звучит всё так же весело: — Ну что ж, Арис! Поздравляю с десяткой. Мощное начало, не так ли? Арис коротко кивает. Он по-прежнему молчалив и сдержан. Похоже, трибут 1 относится к тем, кто не считает нужным тратить слова попусту или же он просто понимает, что здесь каждое слово может быть использовано против тебя. Цезарь, не сдаваясь, продолжает: — Скажи, ты ведь вызвался добровольцем? Что подтолкнуло тебя к такому решению? И Арис, не моргнув, отвечает: — Это было логично. Я замираю. В его голосе нет ни вызова, ни хвастовства. Ни капли сомнений. Просто сухое заявление факта, будто он просто так взял и выбрал такую судьбу для себя. Я чувствую, как во мне снова нарастает тревога. Этот парень — не просто профи, он будто запрограммирован. И он ведь получил свои десять баллов. Значит, он умеет не только стоять, как глыба, но и убивать. Как с таким бороться? Я вспоминаю индивидуальные тренировки и сцены рукопашного боя. Его движения были точными и выверенными, но, если подумать… Его левая рука, она всегда чуть-чуть отставала. Может, травма? Слабое место?  На мгновение это открытие даёт мне крохотную искру надежды. Значит, глыба всё же уязвима. Вновь звонок.  Смена трибута. Прошло всего шесть минут, а у меня уже столько эмоций. Поднимается Диана. Вот она — настоящая угроза. Она не такая, как Арис, сдержанная и грубая. Нет. Диана — словно лезвие ножа, украшенное драгоценностями. Я и за ней наблюдала на тренировках. Она не просто боец, она стратег, и, что по-настоящему пугает, она умеет управлять людьми. Профи обычно формируют группы, в которых нет лидеров, потому что каждый считает себя равным. В таких союзах равенство — гарантия безопасности. Но Диана… Она сумела обойти это правило. Она не просто вошла в союз профи, она его возглавила и никто с этим не спорит. Ни Арис, ни Мелисса, ни Кастул. Это значит, что они либо боятся её, либо восхищаются, либо и то, и другое одновременно. А может, все они просто ждут своего момента? Всё, что касается Дианы, покрыто мраком. Она не вызывает симпатии, но притягивает взгляд, совсем как ядовитый цветок. Она красивая, опасная и смертельно расчётливая. Скорее всего, когда мы окажемся на арене, именно Диана будет задавать наш курс для отслеживания более слабых трибутов. Она и сейчас уже задаёт темп — один взгляд и ты понимаешь, кто главный. Как она этого добилась, для меня остаётся загадкой, но и я чувствую эту энергетику, исходящую от нее. Она пронизывает пространство вокруг Дианы. Это не просто угроза, а скорее, как сигнал хищника: «Не подходи и не вставай у меня на пути, а то останешься без глаза». И это ощущение передаётся другим. Возможно, даже слабые трибуты понимают: в Диане есть нечто, чего у них нет. Ведь её сила не только в теле, но и в уме, а это куда опаснее, как сказал нам Цезарь перед оглашением баллов. И, скорее всего, поэтому половина трибутов уже списала себя со счетов и готовится к неминуемой смерти. Я и сама знала, что Диане лучше не перечить. Пока что. Это «пока что» звучит как отдельное слово в моей голове. Возможно, кто-то из наших уже обдумывает, когда именно это «пока что» закончится, и я знаю, что, если не буду осторожна, Диана всё поймёт и вычеркнет меня задолго до того, как я успею что-либо предпринять. Звонок. Следующим идёт Кастул. Он встаёт, поправляет ворот и спокойно выходит вперёд. Его лицо — точно такая же маска спокойствия, как у Дианы. Ни капли волнения, ведь он в этом кресле как в своей тарелке. Кастул не громила, не такой накаченный, как Арис или даже Уильям, и не харизматичный лидер, как Диана. Он как серый кардинал — скользкий, пронырливый и, скорее всего, не менее опасный. Мне он никогда не нравился, но до сегодняшнего дня я не могла объяснить почему. Сейчас же, когда я наблюдала, как он с лёгкостью отпускает остроумные реплики и играет на публику, я понимаю: он лукавит. Трибут 2 точно змея, способная лежать тихо часами, а потом мгновенно метнуться к цели. Наверное, именно этими своими качествами он и взял восьмёрку на показах. Звонок. Девочка из 3 Дистрикта медленно встаёт. Маленькая и худощавая, с короткими рыжими волосами и лицом школьницы. Она выходит к Цезарю, будто на экзамен. Ведущий оживляется, как всегда, и пытается разговорить тихую и застенчивую девочку. Их слова доносятся до меня, как будто сквозь толщу воды. Я вижу, как губы девочки двигаются, как она кивает, как неловко улыбается, но весь смысл теряется. Мои ладони становятся влажными и я пытаюсь незаметно вытереть их о платье. Сердце моё грохочет в груди, как лодочный мотор. Всё вокруг снова начинает плыть. Звонок. Выходит Бен Аллен из 3. Его глаза, всегда настороженные, цепко смотрят в зал. Он идёт к Цезарю непринуждённо, как будто уже просчитал весь исход игр наперёд. Я чувствую, как мне снова становится не по себе. У него семёрка и это достойный результат. У Бена не было союзников, он держался в тени все это время, но теперь я не была так уверена, что он там и останется. Он может всплыть в самый неожиданный момент. В конце концов, в 3 Дистрикте полно безумных гениев — например, его ментор Бити Литье. Вот кто может придумать отличную стратегию для парня. Тут я резко осознаю, что я следующая. У меня зазвенело в ушах, совсем как на жатве. Только одно теперь крутилось в моей голове: «Не забудь, кто ты, не забудь, зачем ты здесь. Сделай все так, как тебя учили. Притворись. Притворись и они поверят».  К своему ужасу, я осознаю, что в голове моей всё ещё пусто. Ни одной реплики из наших репетиций. Всё, что мы отрабатывали, куда-то улетучилось. Паника снова закипает где-то в районе солнечного сплетения. Я чувствую, как внутри начинает сжиматься невидимая пружина. Все эти профи, они уже дали интервью, они уже подали себя. Каждый по-своему, но довольно успешно. И каждый из них теперь будет внимательно всматриваться в меня и ловить малейший прокол. Для них я не просто трибут, но и союзник, и возможная угроза. Бен тем временем отвечает на вопросы. Его голос довольно мягкий и мелодичный, к моему удивлению. Я понимаю, что слышу его голос впервые. Его речь хорошо поставлена и звучит уверенно и сдержанно. Никаких лишних эмоций или лести публике, только термины, цифры и проценты. Кажется, он играет по своим правилам. Меня не покидало чувство, что этот белый, как призрак, парень запомнится публике именно своими замудрёными речами. Звонок. Вздрогнув, я поднимаю глаза. Бен спокойно возвращается на своё место, а все взгляды уже устремлены в мою сторону. Они знают, кто следующий, они ждут меня. Цезарь поднимается, озаряя зал своей широкой улыбкой: — А теперь, встречайте! Женский трибут из 4 Дистрикта — Селин Эванс! Оглушительный рёв. Аплодисменты со всех сторон. Свет софитов бьёт мне прямо в глаза, превращая всё вокруг в море света и теней. Я медленно встаю. Дыхание застревает где-то в горле, колени мои будто ватные, но я продолжаю двигаться вперед.  «Не споткнись, только не споткнись», — проносится у меня в голове. Мне кажется, что мои каблуки звенят об пол громче, чем сами аплодисменты.  Цезарь протягивает мне руку и я беру её. Его ладонь тёплая, чуть влажная. На долю секунды он сжимает мои пальцы крепче, чем нужно. Жест поддержки? Или просто привычка?  Я усаживаюсь напротив него, как меня учили: складываю руки на коленях и слегка разворачиваю плечи. На лице улыбка, мягкая, но не глупая. Всё это будто происходит не со мной, а с кем-то другим, актрисой, играющей мою роль. Я же только управляю движениями изнутри.  Цезарь подаётся вперёд, и в его глазах, за блеском и гримом, я вижу интерес. Он знает, как вытянуть из трибута всё и из чего сделать настоящее шоу. Это мой момент. Мои три минуты. Стараясь изо всех сил выдавить из себя искреннюю улыбку, я расправляю плечи. «Плечи назад, голову вверх, подбородок чуть выше…» — звучит у меня в голове  голос Каломиры с характерным капитолийским акцентом и я неожиданно для себя начинаю хихикать. Ясно, нервы сдают.  Я успеваю заметить своё отражение на гигантском экране позади сцены. Со стороны это выглядит так, будто я действительно в восторге от происходящего. Шум в зале постепенно сходит на нет, напряжение в воздухе почти осязаемо. Я чувствую, как прожекторы жгут мою кожу, а вместе с тем мой пульс уже готов вырваться наружу. — Итак, перед нами Селин Эванс, — звонко объявляет он. — Она приехала к нам в Капитолий уже имея особенный социальный статус. Как нам известно, её отец является одним из важнейших предпринимателей 4 Дистрикта. Цезарь делает паузу и поворачивается ко мне. — Селин, ты выглядишь потрясающе, — говорит ведущий кивая на платье. — Не могу не спросить, как тебе наш город? Тебя здесь балуют? Я улыбнулась, немного наклонив голову вбок, словно смущаясь, но с ноткой самоиронии. — Цезарь, как можно не быть влюблённой в Капитолий, если на тебя работает целая команда художников, модельеров и настоящих волшебников в одном лице? — спрашиваю я в ответ и радостно улыбаюсь. В зале раздаётся смех, кто-то хлопает в ладоши. — Но если серьёзно… Всё это словно сон. Я иногда не могу поверить, что заслужила такое внимание. И, знаете, чем больше я его чувствую, тем сильнее хочется быть достойной. Хочется быть не просто девочкой из 4, а настоящей участницей игр, ради которой Капитолий не зря включил экраны. Аплодисменты усиливаются. Цезарь восхищённо смотрит на меня и я ловлю его взгляд. — Ох, ты определённо знаешь, как говорить с сердцем Капитолия, — шепчет он театрально. — А иначе зачем я здесь, Цезарь? — подмигиваю я в ответ. — Конечно, — улыбается ведущий. — А скажи, Селин, что тебя больше всего удивило в Капитолии? Я делаю паузу, будто подбираю слова. — Удивило… Думаю, энергетика города. Она везде, в улицах, в лицах людей… — Я обвожу глазами зрительный зал и улыбаюсь. — У нас в 4 всё какое-то более серое, а здесь всё буквально искрит и я безумно рада, что смогла стать частью этого, правда. В зале что-то мягко шевельнулось, пронеся ропот нескольких человек. Я делаю вид, что чуть смущена и продолжаю: — Если честно, Цезарь, я боялась, что публика не примет меня, но потом увидела, с каким вниманием вы все смотрите на нас, и поняла, что мне просто нужно быть собой. И это просто невероятное ощущение — быть увиденной и услышанной в Капитолии. Аплодисменты начинают нарастать. Я бросаю короткий взгляд в сторону верхней ложи распорядителей и снова очаровательно улыбаюсь. Цезарь тоже хлопает в ладоши. — Я скажу тебе по секрету: ты уже довольно популярна, Селин. Поверь, этот зал твой, — с дружеским добродушием говорит он. — Так ведь? Зал взрывается аплодисментами. — Ну ладно, довольно говорить о нас. Скажи, Селин, ты единственный наследник дела отца? — спрашивает Цезарь и усаживается в позу слушателя. Я отвечаю на автопилоте, подбирая части из того, чему меня учили, адаптируя их под вопрос. У меня нет ни секунды на размышления. Я делаю вдох и с изяществом говорю: — На данный момент я действительно являюсь единственным кандидатом на продолжение дела моего отца, это так. Задерживаю взгляд на Цезаре, затем позволяю ему скользнуть по рядам, будто я обращаюсь сразу ко всей публике и продолжаю: — Однако… Теперь, когда я здесь, у меня есть возможность показать всем, что я способна на нечто большее, чем просто поддерживать семейный бизнес. У нас в 4 Дистрикте множество перспектив, мы не ограничены рыболовством и торговлей. У большинства из нас есть множество талантов, как и желание двигаться вперёд, и мне бы хотелось, чтобы Капитолий увидел это. Увидел не только во мне, но и в нас, в моём Дистрикте. Говоря, я добавляю лёгкую полуулыбку, которая выглядит и как кокетство, и как искренний энтузиазм. Надеюсь, что публика проглотит эту наживку. Те начинают аплодировать. Я ощущаю, как в груди снова всё напрягается, но уже не от страха, а из-за какого-то нового чувства. Неужели это азарт? Не в том смысле, как у профи, которым не терпится испытать себя в бою. Это немного другое. Скорее похоже на желание показать себя. Я элегантно киваю, сперва в сторону ложи распорядителей игр, их фигуры едва различимы в свете прожекторов, но я знаю, что они там. Затем я медленно поворачиваю голову к публике и дарю им вежливую, слегка сдержанную улыбку, прикладывая руку к сердцу в знак уважения. Аплодисменты звучат громко, но недолго, потому что довольный Цезарь перехватывает внимание на себя. — Вот это я понимаю серьёзное отношение к своему долгу, — с восхищением говорит он покачивая головой. — Похоже, ты очень ответственная. — Ну, я стараюсь, — отвечаю я, наклоняясь чуть вперёд, как будто делюсь с ним и залом чем-то личным. — У нас в 4 учат этому с детства: если что-то начинаешь — доводи до конца. Цезарь смеётся и кивает, а я ловлю в его взгляде ту самую искру, которую ждала, чтобы понять: мои слова и правда работают. Публика слушает и ей нравится то, что она слышит. Я вижу одобрительные кивки, кто-то даже встал, чтобы поаплодировать. — А как тебе твои соперники? Есть кто-то, кого ты особенно опасаешься или, наоборот, кто тебе симпатичен? — спрашивает ведущий с наигранным интересом. Я чуть приподнимаю брови и с самой невинной улыбкой отвечаю: — О, я думаю, мы все тут замечательные. Я, конечно, постараюсь никого не утянуть на дно… — тут я делаю лёгкую паузу, а моё выражение лица даёт понять, что говорю я с явным сарказмом, — если только они не решат прыгнуть туда первыми. Публика смеётся. Всё звучит как безобидная шутка, но я вижу, как на экране напрягся Кастул, а Диана бросает на меня быстрый взгляд из-под ресниц. Цезарь делает паузу, чтоб публика отсмеялась вдоволь, и в следующую же секунду его голос становится мягче, почти заговорщическим. Он чуть склоняется вперёд, будто делится с залом секретом: — Что же касаемо твоего личного нынешнего положения… — он бросает на меня многозначительный взгляд, а затем с хитрой улыбкой добавляет, — мы все знаем, что один из твоих менторов… Сам Финник Одэйр. Как он тебе? В зале тут же вспыхивает взрыв визгов и аплодисментов. Где-то слева кто-то выкрикивает: «Мы любим тебя, Финник!» Ну вот, теперь их не унять. Стоит только упомянуть имя моего ментора и весь зал начинает сходить с ума.  Я не сразу отвечаю. Делаю вид, будто немного смущена вниманием, хотя на самом деле всё это часть моего спектакля. Я слегка склоняюсь вперёд, понижая голос и имитируя ту же интригу, которую задал Цезарь. Конечно, меня всё равно идеально слышно, ведь микрофоны работают безупречно. — Сказать честно… Я стараюсь об этом не думать, — я кидаю взгляд в сторону публики и с мягкой полуулыбкой добавляю, — ведь все мы знаем, чем это чревато. Толпа ахает и смеётся мне в ответ. Кто-то хлопает так сильно, что я слышу этот звук даже сквозь общее гудение. На экране тут же появляется лицо Финника. Он, как всегда, безупречен: очаровательная улыбка, лениво-игривый взгляд, будто весь этот шум его нисколько не смущает. Он машет рукой и в зале происходит очередной взрыв: женская половина визжит, мужчины аплодируют. Всё это продолжается секунд тридцать и я невольно думаю: им только дай повод, чтобы пару лишних мгновений показать Финника Одэйра. Когда зал наконец немного утихает, Цезарь выжидает долю секунды и продолжает, переходя к главному. — Ты получила 9 баллов на индивидуальных показах. Это действительно впечатляющий результат. Скажи, Селин, что ты лично думаешь о своих шансах на победу в этих играх? — спрашивает ведущий и пристально на меня смотрит. Камеры нацелены прямо на меня, свет прожекторов не оставляет ни одного уголка моего лица в тени. Отлично, на этот вопрос у меня уже готов ответ. — Думаю, я достаточно хорошо подготовлена к играм. Я собираюсь показать вам всё, на что способна, так что обещаю: скучно не будет, — говорю я. По залу проносится волнительный шёпот. Как лёгкий ветерок, он проходит по рядам зрителей и сливается в тихий гул. Я чувствую, что сказанное мной зацепило их и потому, выдержав паузу, продолжаю: — Но, как по мне, этот вопрос лучше всего адресовать вам, дорогие зрители, — я обвожу взглядом зал и затем поворачиваюсь к Цезарю, слегка склоняя голову набок: — Ведь именно вам решать, кто из нас действительно стоит вашего внимания. Верно, Цезарь? Он расплывается в широкой улыбке, а я в этот момент разворачиваюсь к публике, перекидываю волосы с плеча назад, поднимаю брови и чуть насмешливо, но довольно искренне бросаю: — Не так ли? Зал взрывается аплодисментами. Кто-то кричит моё имя, кто-то просто хлопает с энтузиазмом. Я краем глаза ловлю взгляд Финника. Он стоит почти под сценой, рядом с Мэгз. Его губы тронула едва заметная, одобрительная улыбка. Он слегка кивает, глядя на зал — жест, который мне понятен без слов. Я всё сделала правильно и добилась нужного эффекта. Тут ко мне приходит осознание. Я выполнила свою задачу. Я показала, что стою на стороне шоу, Капитолия и их правил. И это было именно то, что я должна была внушить им всем. Я подчёркнуто игнорирую всё остальное. Ни слова о страхе, ни намёка на сопротивление. Только игра и жажда зрелища. Не проходит и секунды, как внутри меня вспыхивает новое чувство — настоящая уверенность вперемешку с азартом. Это то самое чувство, которое приходит, когда ты играешь роль настолько хорошо, что сам начинаешь верить в неё. Может, именно на это и рассчитывали Финник с Мэгз? Может, они с самого начала знали, что я не из тех, кто будет рваться в бой, что меня нельзя просто взять и заставить? За такой короткий срок им удалось провести меня по тонкой грани между ложью и реальностью. Не многочисленными уговорами и убеждениями, а общим планом, в котором ключевую роль должна была сыграть я сама, сама о том не подозревая. Теперь, как ни странно, я больше не чувствую себя маленькой марионеткой, которой манипулируют. Пусть я — часть этого механизма, винтик в системе, которую презираю, но сейчас этот винтик начинает вращаться по своей оси. Резкое, почти обжигающее осознание пронзает меня, как электрический разряд. Всё, что раньше казалось набором разрозненных деталей: взгляды, фразы, интонации, вдруг складываются в ясную картину. Я начинаю понимать. Мне вспоминается Мэгз, ее вечные записи в потёртой тетради, которая почти не покидает её рук, вечно изучающий взгляд, как будто она смотрит в самую суть твоего существования. Финник всё это время говорил с нами, шутил, направлял, а Мэгз — всё это время она анализировала наше поведение. Какая же это ирония. Ей досталась я — трибут, у которого есть всё, чтобы войти в команду профи: семья, статус, навыки, даже предварительная подготовка. Всё, кроме самого важного — веры в себя и желания играть по чужим правилам. Я как пазл, в котором половина деталей идеально отполирована, а другая наполовину стёрта. И вот из этой смеси противоречий мои менторы должны были создать бойца, того, кто должен произвести впечатление на весь Панем. Теперь всё ясно: всё это время они не просто «готовили» меня, они перестраивали всю мою систему. Финник дал мне роль, а Мэгз понимание, но решающий шаг я должна была сделать сама. И теперь я чувствую, что в какой-то момент на этом интервью перешагнула этот порог, сыграла свою роль и поверила в неё, а поверив изменилась, незаметно для самой себя. С этим осознанием приходят новые, щекочущие разум вопросы. Что же ещё они знают, чего не знаю я? О чём говорили Финник и Уильям, когда я вошла в зал несколько дней назад? Они оба замолкли при моём появлении. Что могла Мэгз уже тогда заметить в Уильяме, что дала наставления Финнику, а тот, в свою очередь, самому Уильяму? Я не успеваю сформулировать всё это в одну общую картину, так как меня вырывает из размышлений голос Цезаря: — Ты несомненно права! Свет прожекторов слепит мне глаза. Интервью продолжается, но я всё ещё ощущаю этот системный взлом, как будто мой разум поддался какой-то тихой революции за несколько секунд. Наверное, моё интервью получится одним из самых прерывистых на аплодисменты и реакции зрителей в истории Панема. Но кто знает, может, именно такие запоминаются лучше всего. — И последний вопрос, — с лукавой улыбкой говорит Цезарь, чуть подаваясь вперёд, — я полагаю, что у такой прекрасной девушки, с такими амбициями и прекрасным воспитанием, просто не может не быть поклонников? Он вопросительно смотрит на меня и я мгновенно ощущаю, как мои щёки заливает лёгкий румянец. Первыми, к моему удивлению, в памяти всплывают не те, кто действительно мог бы обратить на меня внимание дома. Вместо них — образы двух человек, с которыми я почти не расставалась последнюю неделю: Финник и Уильям. Вспомнив их, я вдруг ловлю себя на странной мысли: я не могу припомнить ни одного взгляда дома, который был бы для меня таким же значимым. Ни одного, в котором было бы то, что я иногда ловлю в глазах Финника или Уильяма. Почему? Может быть, всё дело во мне, в моей отстранённости и закрытости, которую я выработала за эти годы. Возможно, именно она мешала людям приблизиться ко мне? А может быть, потому что единственный образ, который у меня с детства ассоциируется с настоящей любовью это взгляд моего отца на мою мать? Вернее, каким он был раньше, когда они были молоды и когда я была ещё совсем ребёнком. Когда наш дом был наполнен светом и всё было хорошо. Сейчас же всё иначе. Мама всё чаще и чаще болеет, а отец полностью погружён в себя. Тот тёплый свет, который исходил от него раньше, уже давно погас. Осталась лишь тусклая тень прошедших дней.  И вот теперь, здесь, за меньше, чем неделю, Финник, Мэгз и даже, как ни странно, Уильям стали мне ближе, чем кто-либо за последние годы. Они будто стали моей маленькой семьёй, хоть и ненадолго. И я бешено цепляюсь за это ощущение, потому что не знаю, смогу ли снова его испытать. — Что ж, — пожав плечами отвечаю я, — на этот вопрос я ничего сказать не могу, потому что сама ещё не знаю точного ответа. По залу пробегает волна шепота. Цезарь сияет. Он доволен моим ответом: романтическая неопределённость всегда работает на публику. Они обожают подобные намёки, особенно если есть шанс, что за ними что-то кроется. Пусть так. Пусть думают, что у меня дома жених, что я тоскую по нему. Это и так почти правда. Я вспоминаю Чарли. Парня, который всегда пытался быть ближе ко мне, несмотря на разногласия. Который, возможно, заслуживает хоть немного моего внимания. Однако его характер всегда оставлял желать лучшего. Что ж, пусть и он получит своё мгновение признания. — В таком случае, — тихо произносит Цезарь, — мы все желаем твоего возвращения, чтобы наконец узнать ответ на столь важный вопрос. Он делает вежливую паузу. Я опускаю взгляд, киваю, затем поднимаю глаза и смотрю прямо в камеру. В этот миг весь зал замер в ожидании. Интересно, сколько человек захотят поверить в мою историю? Звонок. — Леди и джентльмены! — восклицает Цезарь и его голос эхом разносится по всему залу. — Это была Селин Эванс из Дистрикта 4! Я поднимаюсь с кресла. Последний раз улыбаюсь публике и чувствую, что эта улыбка уже не наиграна. Пока я иду обратно, ловлю на себе взгляды. Мелисса одобрительно улыбается, её лицо впервые кажется мне искренне добрым. Арис хмурится, взгляд его задерживается на мне дольше, чем нужно. Он осматривает меня с ног до головы, явно оценивая. Рядом с ним Кастул, который выглядит так, будто мысленно уже переставляет фигуры на своей игровой доске. И вот я снова на своём месте. Цезарь вызывает следующего трибута. Уильям встаёт. Я едва слышу аплодисменты, потому что улавливаю нечто другое: в зал проскальзывает ощущение перемены. Я оглядываюсь на трибутов. На некоторых лицах тревога, на других напряжение, но всех более слабых ребят выдаёт одно: явно выраженный страх. Они наконец увидели на деле почти всех профи. С удивлением я замечаю, что несколько человек из этой стайки с опаской поглядывают и на меня, с таким лицом, будто худшие из их ожиданий только что оправдались. Забавно то, что для них я всегда была опасной и успешной, ещё до того, как я сама в это поверила. Однако теперь всем ясно, что не только слабым трибутам придётся со мной считаться.