68 Голодные игры - переписывается.

      Я снова лежу в кровати. За моим окном шумит Капитолий — гулкий и вечно бодрствующий. Интересно, они вообще когда-нибудь спят?  После интервью нас всех отправили по апартаментам. Завтра начинаются игры. Сегодня же, после обеда, нам выделили немного времени на финальные напутствия. Я лично ещё раз прошлась по каждому пункту, по каждой мелочи, что были мне даны индивидуально: советы, тактики, поведение. Весь вечер я была словно заведённая, повторяя всё, чему меня когда-либо учили — в академии, дома и здесь, как будто механическое повторение может уберечь от паники. После ужина Уильям простился с нами первым. Он подошёл к Мэгз и Финнику, обменялся с ними короткими фразами, что-то тихо, едва слышно, шепнул им и вышел из зала. Я в этот момент сидела у телевизора и не услышала ни слова, да и не пыталась. Мне сейчас совсем не до чужих тайн. Все они очень скоро потеряют свой смысл. Когда же пришла моя очередь попрощаться, Мэгз обняла меня крепко, словно мать, обнимающая ребёнка перед долгой дорогой. — Ты готова, девочка. Больше, чем ты думаешь, — сказала она. Однако, несмотря на оптимизм, в глазах её светилась тревога. Снова эта примесь сочувствия, доброты и понимания. Взгляд Мэгз я ещё как-то выдержала, но под взглядом Каломиры, что-то внутри меня задрожало. Сглотнув подступивший к горлу ком, я повернулась к ней. Каломира, как всегда, была безупречная и невозмутимая. Конечно, она ведь специально всю жизнь училась скрывать настоящие эмоции под слоями манерности. Она чмокнула меня в обе щеки, чуть сжала мою руку, и проговорила дрожащим голосом: — В этом году я очень горжусь своими трибутами. Если бы я не знала, как для неё лично важна наша победа, как доказательство её таланта и вкуса, то решила бы, что ей всё равно. Если не станет нас — будут другие дети, новые мальчики и девочки, но, возможно, не такие перспективные, послушные и воспитанные… Вот беда, бедная Каломира. С другой стороны, она ведь тоже часть этой Капитолийской машины, не хуже нас, просто её роль сильно отличается от нашей. Её тоже можно заменить. Возможно, это и есть главный страх всех взрослых Капитолийцев — стать ненужными в своей же системе. Вот это трагедия: самим придумать какой-то бред и самим же переживать о том, что есть возможность в него не вписаться. Прощание с Мэгз и Каломирой не было таким болезненным, как с Финником. Это было совсем другое. Вот когда я в полной мере осознала, что он напрямую стал для меня чем-то вроде спасательного круга, которого у меня никогда в жизни не было. Раньше я всегда со всем справлялась сама, но за эти несколько дней так привыкла к помощи и наставлениям, что теперь боялась сделать хоть один шаг, не держа его за руку. Я так привязалась к своему ментору, которого совсем недавно на дух не переносила, что мне, как маленькому ребёнку, не хотелось больше оставаться одной. Я хотела, чтобы Финник и дальше продолжал наставлять меня на арене, чтобы он развеивал мои угрюмые мысли своим позитивным настроем, чтобы он напоминал мне о доме и обо всём, что я так люблю. Само осознание потери начинало причинять почти физическую боль. Я хотела, чтобы он остался, чтобы я могла в любой момент повернуть голову и увидеть его. Когда я подошла к нему, всё внутри меня будто кричало в агонии, но я молчала. Не хотелось срывать прощание истерикой. Финник обнял меня с такой искренностью, что на секунду все страсти внутри меня улеглись. Мне стало так уютно в этих объятиях, отстраняться совершенно не хотелось. Я даже закрыла глаза, чтобы на секунду притвориться, что завтрашнего дня не существует, что есть только здесь и сейчас. Похоже, Финник всё понял. Мы простояли, обнявшись, чуть дольше, чем это было нужно. Может, кто-то из присутствующих это даже заметил. Плевать. — Всё будет хорошо, да? — спросил он, улыбаясь своей идеальной, ободряющей улыбкой. Такой, какой я её запомню навсегда.  Я кивнула. После интервью я действительно чувствовала себя увереннее, но это не была та уверенность, которая присуща профи, и распространяется она лишь на то, что я не списываю себя со счета уже сейчас. Страх никто не отменял, даже если я уверена в том, что первые дни должна хоть как-то продержаться на арене. Кто знает, что нас там ждёт? Какие ловушки и мутанты? Финник вдруг перестал улыбаться. Его глаза стали серьёзнее, в них мелькнуло что-то, что я не успела расшифровать: то ли сожаление, то ли надежда, то ли ещё что-то. Эти бирюзовые глаза смотрели прямо в душу. Мне захотелось расплакаться, не просто от страха, а от жалости. К нему. К себе. К Мэгз. К Уильяму. Ко всем, кто сидит сейчас по своим комнатам этажами ниже и выше меня, зная, что завтра их мир может просто исчезнуть. Я и на этот раз сдержалась. Просто выдохнула, поблагодарила их всех и вышла из зала. Ночь тянется, как резина: нескончаемая, мучительно длинная. Я лежу в постели, уставившись в потолок, будто он может дать мне ответы на нерешённые вопросы. Сон всё не приходит ни на секунду. В голове моей бесконечная перекличка мыслей, планов и страхов. Я снова и снова перебираю основные пункты, которые старалась заучить всё это время, словно мантру. Всё, что говорили Финник, Мэгз и Каломира. Всё, что когда-то говорили мне в академии. Всё, что говорила себе я сама. Бумеранги. Если такие вдруг окажутся на арене — использовать можно будет только тогда, когда мы с профи окончательно разойдёмся. До этого никакой инициативы. Это мелкое оружие, но в умелых руках оно может стать настоящим преимуществом. Оно удобное, лёгкое и бесшумное. Главное спрятать его как следует, чтоб никто не заметил, особенно союзники. Провизия. Я должна носить с собой запас, пусть небольшой, но постоянный. Что-то калорийное, что не испортится, и спрятать это так, чтобы ни у кого не возникло подозрений, что я могу в любой момент дать деру. Даже когда мы ещё будем “вместе”, на одной стороне с профи, надо действовать так, будто я уже сама по себе. Потому что в сущности — я и есть сама по себе. Также нужно будет осмотреть местность. Запомнить каждый угол, каждое дерево, каждый клочек земли. В этом я сильна, больше чем в драке или охоте. Память — моя сила. Она даст мне шанс. Но всё это рушится об один вопрос, который возвращается снова и снова: что за арена ждёт нас? И ведь никто, ни Финник, ни Мэгз, ни даже Цезарь, толком не знает. Игры начинаются завтра, а у меня нет ни одной подсказки. Где мы окажемся? В тропиках, под палящим солнцем, или среди лиан и ядовитых насекомых? В мрачной лесной чаще, где за каждым деревом может прятаться враг или капкан? В ледяной пустыне, где главное не уснуть и случайно не замёрзнуть до смерти? А может, это будет вовсе не природа. Может, арена в этом году будет каменная, где не будет ничего живого, что-то вроде города-призрака? В таком случае почти всё, что я знаю, всё, к чему меня готовили, не пригодится. Пища — очередная проблема. Где она будет? Сложена у рога изобилия или разбросана по всей арене — под ловушками и ложными следами? Может, её вообще не будет? Мол, пусть трибуты съедают друг друга, если голод станет сильнее морали. Из этой же теории вытекает следующая: где добывать воду? Без неё ты не боец, не охотник и даже не человек. Без воды ты мёртвый груз. Я знаю, что первым делом надо будет искать источник: поток, ручей, да хоть капли росы на листьях. Это и будет моей целью. Если я не найду воду — всё остальное не имеет значения. Ни бумеранги, ни стратегия, ни липовая уверенность. Я закрываю глаза, чтобы дать себе хотя бы иллюзию отдыха, но в темноте перед внутренним взором вспыхивают лица: Финник, Мэгз, отец, мама, Каломира, учителя в академии и всё, чему они меня учили, снова врывается в моё воспалённое сознание. Мой мозг, словно белка в колесе, прокручивает одно и то же, без шанса выбраться из этого калейдоскопа.  Завтра я войду в новую реальность. Я должна быть готова. У меня побежали мурашки по коже от одной только мысли: уже завтра половины тех, с кем я делила тренировочную площадку, больше не будет в живых. Их лица, голоса — всё исчезнет, будто и не существовало вовсе. Вот так просто. Мгновение и нет человека. Без эпитафий, без прощаний, без права на ошибку. А ведь у каждого из них было будущее: любовь, работа, семья, мечты. Всё обрывается одной жатвой, одним только именем, вытащенным из стеклянного шара. И всё потому, что «так надо». Потому что кто-то так решил. Кто он, этот кто-то? Это даже не лицо, не конкретный человек. Это система. Идея. Это монстр без облика, питающийся нашим страхом и кровью. Какая больная голова могла породить этот механизм? Кто решил, что можно поработить целую страну, нарезать её на куски, загнать в округа и заставить людей жить как рабов? И более того, кто вообще додумался сделать из нас всех декорацию для развлечения? Мы ведь даже не живём в Дистриктах, мы существуем, как обслуживающий персонал Капитолия, как винтики в гигантской машине, которая давно потеряла душу. Каким сознанием нужно обладать, чтобы смотреть на это всё и говорить: «Так и надо»? Я ворочаюсь в кровати. Хочется встать и выйти на улицу, но правила не позволяют нам и этого. Лучше всего сейчас просто поспать и набраться сил. Завтра на бойне мне пригодится каждый грамм энергии, но я просто не могу угомониться. Я словно зажата между будущим и прошлым, между осознанием своего бессилия и желанием выжить. И тут я хватаюсь за единственное, что может вернуть мне хоть какую-то опору. Я начинаю вспоминать дом. Семья: мама и её голос, когда она звала меня к ужину, отец, стоящий у окна с чашкой горячего чая, маленькая Мэй, смеющаяся так звонко, что казалось, будто мир от её заливного смеха становился чуть ярче. Чарли — всегда занятый, всегда со своим на уме и невероятно гордый, его отец мэр, вечно угрюмый. Местные моряки и торговцы, школа с её запахом плесени и йода. Моя белая комната уставленная ракушками, солнечные зайчики, отражающиеся от хрустальной подвески, раскачивающейся на моём карнизе и, конечно, океан. Только подумать — пока я здесь, в самом сердце чуждого мне города, где-то там далеко все еще существует океан, который я знаю с детства. Вода — моя стихия, моё убежище. Как бы я хотела сейчас оказаться там, на своём пляже. Всё отдала бы ради того, чтобы просто погрузиться в эти прохладные волны и исчезнуть хотя бы на время. Пусть они укроют меня от всего: от арены, бесконечных обязанностей, необходимости постоянно делать выбор, который ни к чему хорошему меня не приведёт. Если бы арена оказалась сплошной водяной гладью, мне бы действительно повезло. Больше половины трибутов не умеет плавать. Мне бы не пришлось даже биться, просто держалась бы на плаву, пока все остальные не пошли бы ко дну. Ох уж эти мои фантазии… И тут мне приходит самая страшная мысль за весь день, а скорее осознание её смысла. Мне придётся убивать. Не в теории, а на практике, по-настоящему, своими руками. Я должна буду смотреть в глаза тому, чья жизнь вот-вот закончится по моей вине. Неужели придётся? Да. Если я хочу жить, выбора у меня нет. Успокаивает только одно — меня, как трибута из числа профи, будут воспринимать как угрозу, а значит, нападать будут первыми. Возможно, даже без предупреждения. Это мой шанс. Если меня атакуют, то мои действия можно будет оправдать самообороной. Мол, я не хотела, меня вынудили, это всего лишь самозащита. Звучит логично, но кого я обманываю? Себя? Капитолий? Или тех, чьи жизни, возможно, завтра закончатся от моей руки? Я не хочу быть убийцей, не хочу забирать чью-то жизнь, вырывать её, как ненужный сорняк, потому что «так надо». Потому что кто-то сказал: убей или умри сам. Это несправедливо, ненормально и абсолютно противоестественно. Интересно, было ли хоть раз такое, чтобы оба трибута отказались убивать друг друга? Чтобы они сказали: «Нет. Мы не будем играть по этим правилам». Случалось ли такое ранее? Но кем тогда будут эти трибуты для публики? Героями или безумцами? Глупость какая, таких участников просто не могло быть, игры так не работают, потому что их система построена на страхе, на расчёте на одиночество. Разделяй и властвуй — вот их мораль. Здесь каждый трибут, как и каждый Дистрикт, сам за себя. Здесь не прощают сострадание — его на арене приравнивают к слабости, а слабость убивает. Но я не могу быть одна такая. Не может быть, чтобы только я сейчас лежала без сна, уставившись в потолок, с пульсом в горле и думала обо всём этом. А сам президент Сноу, что он вообще хочет от нас? Что он хочет увидеть завтра? Что я должна показать, чтобы удовлетворить его и распорядителей, чтобы мне дали победить? Кровь? Смерть? Отказ от самой себя? Что из этого для них важнее? А может, всё сразу? Мне буквально хочется исчезнуть, раствориться в воздухе. Я знаю, что это невозможно, но ловлю себя на мысли, что, возможно, умереть было бы легче, чем идти против всего, что во мне есть человечного. Это и правда проще, чем предать свои принципы и разменивать собственную совесть на очки выживания, но тогда я подведу Финника и Мэгз. Они так старались, верили в мой успех. Они вели меня шаг за шагом, вытаскивали наружу мои сильные стороны, когда я сама их не замечала. Каково это — каждый год смотреть, как твой трибут уходит в неизвестность и не знать, вернётся ли он? Что чувствует Мэгз, когда видит, как очередной ребёнок, которому она помогала встать на ноги, исчезает на арене навсегда? Каково Финнику с его добрым сердцем? Может быть, в этом году они верят, что всё будет иначе, что хотя бы я смогу выжить. Может, они видят во мне крошечную возможность вытащить одного ребёнка с арены. А если бы это был Уильям? Если бы я помогла ему, а потом сдалась в руки судьбы? Но в этом нет смысла. Чтобы он выжил, мне пришлось бы защищать его, а защищать — значит убивать тех, кто попытается его убить. Разве это не то же самое, как если бы я защищала себя? Есть ли разница? Может быть есть, а может и нет. Может, её нет уже нигде и я просто пытаюсь себя обмануть, потому что всё начинается с одного и заканчивается тем же — я не хочу убивать. Я не хочу становиться той, кто в глазах Капитолия заслужил овации за каждую пролитую каплю крови. Я не хочу быть тем вырожденным продуктом их системы, где выживание — это религия, а милосердие — преступление. И даже если бы я решилась на план по защите Уильяма, скорее всего, Капитолий бы убил его нарочно, ведь любая открытая помощь другим на арене строго запрещена. Моя голова идёт кругом, воздуха критически не хватает. Я глубоко вдыхаю, но лёгкие не заполняются полностью — будто кто-то держит меня за горло, но идти спасаться в душ смысла нет. Вода только сильнее меня взбодрит, а мне нужен сон. Хотя бы на пару часов, пока всё не началось. Я поворачиваюсь на бок и сворачиваюсь калачиком, как будто пытаясь спрятаться от всего, что вот-вот должно случиться. Давно я не была в таком напряжении. Тело не расслабляется ни на секунду, мышцы на рёбрах болят от перенапряжения, и всё это только от мысли о завтрашнем дне. Кажется, что весь страх и отчаяние, вся безысходность положения, весь абсурд происходящего — всё это давит на меня со всех сторон. Светлые стены с высоким потолком будто начинают сужаться, вытесняя из меня остатки воздуха и силы воли. Мне хочется кричать, но я сжимаю зубы до такой степени, что становится больно челюсти. Щёки мои горят. Слёзы наконец-то хлынули из зажмуренных глаз, но плачу я не из-за того, что меня выбрали на жатве, не из-за того, что меня разлучили с родными и не из-за того, что меня скоро могут убить. Я плачу от того, что сама себе не принадлежу и это факт. Я — собственность Капитолия. Точно так же, как и любая неодушевлённая безделушка в этом городе. Я как игрушка для развлечения и никто не спросил меня, хочу ли я ею быть. Когда я просыпаюсь, в лицо мне бьёт солнечный луч. Он проходит сквозь щель между тяжёлыми занавесками и попадает мне прямо в глаза. Всё. Сон улетучился. Я открываю второй глаз, и все мои ночные кошмары сразу же вспоминаются. Сегодня начало игр. Наверное, сейчас часов шесть утра, но уснуть снова я уже не смогу. Мой мозг, несмотря на бессонную ночь, не даёт мне забыться. Выспаться так и не удалось. Солнце неумолимо поднимается всё выше и выше. Я лежу в кровати, потому что не знаю, что мне ещё делать, и просто смотрю в потолок, а потом перевожу взгляд на просвечивающие занавески, за которыми Капитолийские здания окрашиваются в ярко-жёлтый цвет. Не такой токсичный, как ядовитые краски, что обычно царят в этом городе, этот больше похож на тот мягкий жёлтый свет, что окрашивал мою собственную комнату дома по утрам. На секунду я закрываю глаза и возникает иллюзия: может быть, я всё ещё дома? Может быть, всё это просто дурной сон? Но нет. Здесь нет ни птичьего щебета, ни утреннего шума, доносящегося с причала, только глухая тишина. Капитолий мирно спит, ведь только у его жителей есть такая привилегия. Не успела я настроиться на свою слежку за солнцем, как раздаётся стук в дверь. Я даже не вздрагиваю, просто смотрю в сторону и никак не реагирую. Через секунду в комнату входит мой стилист. Альва, в своём безупречном костюме, улыбается как будто бы мягко, но в его улыбке я замечаю механическое сочувствие, будто выказанное из вежливости. Он вручает мне серый комбинезон и спокойно сообщает, что сейчас мы отправимся в катакомбы под ареной. Именно там будет происходить финальная подготовка.  Я молча беру одежду и переодеваюсь. Всё, что происходит вокруг, воспринимается словно в тумане. Из-за недосыпа, моей ночной истерики и предчувствия катастрофы я почти не понимаю, где нахожусь. Как будто моё тело двигается, а сознание отстаёт и тащится где-то позади. Через несколько минут Альва уже ведёт меня наверх, на крышу. Утренний ветер пронизывает меня насквозь. Над нами парит планолет. Он завис в воздухе, словно громадная чёрная птица, расправившая свои крылья. Вниз к нам опускается лестница. Я совсем не чувствую страха, видимо, нервная система перегорела. Я беру в руки перекладину, меня пришпиливает к лестнице каким-то магнитом, и нас медленно поднимают наверх. Я молча смотрю на громадные дома Капитолия и мне кажется, будто всё это сцена из чужой жизни. На меня опускается ощущение того, что больше пути назад нет.  Меня быстро и ловко затаскивают внутрь планолёта. Как только я оказываюсь на полу, рука вспыхивает резкой, колющей болью — мне что-то вкалывают. Пульсирующее жжение тут же расползается по предплечью, как раскалённая нить. Я даже не успеваю вскрикнуть. Ясно — это следящее устройство. Чувствую я себя отвратительно. Это словно пометка на товаре, вроде как у рыбы на рынке. Альва, в отличие от меня, поднимается на ноги спокойно, без спешки, ни капли волнения. Я гляжу на него снизу вверх. Он помогает мне подняться и я, пошатываясь, прохожу за ним в соседнюю кабину, где всё выглядит как в ресторане высшей категории: богато сервированный стол с хрустальными бокалами, серебряными приборами и блюдами. Это мой последний пир, моё прощание с цивилизацией. Я пытаюсь есть. Механически, не чувствуя вкуса. Жую и как будто глотаю бумагу. На десерте я понимаю, что не могу больше съесть ни кусочка. Моё горло сжалось. Кажется, это спазм. Всё моё тело напряжено. Вилка дрожит в моей руке и ударяется о тарелку. Я опускаю прибор и отодвигаю еду. Альва поднимает на меня взгляд. — Ты разве не хочешь съесть как можно больше перед выходом на арену? — спрашивает он чуть удивлённо. Я качаю головой. Сил объяснять нет. Он хмыкает, коротко, без осуждения, с ноткой равнодушия. Наверное, ему всё равно. Он снова утыкается в журнал — яркий, глянцевый, с очередной рекламой чего-то абсолютно бесполезного. Его безучастие, расслабленная поза, то, как он лениво перелистывает страницы — всё это меня раздражает. Я сижу тут, буквально прикованная к стулу, возможно, проживаю свой последний день, а он просто читает…  Я отвожу взгляд. Следуя совету Финника, я пытаюсь представить родных, что они в безопасности, но образы не держатся. Они ускользают, как вода сквозь пальцы. Всё, о чём я могу думать сейчас это арена. Как она выглядит? Насколько большая? Кто умрёт первым и кто останется в финальной восьмёрке? Стараясь не сойти с ума от этих мыслей, я уставилась в бокал с ягодным соком, стоящим передо мной. Густая, насыщенная красная жидкость покачивалась из стороны в сторону в такт движению планолёта. Это было единственное, что выдавало полёт: ни гулов, ни толчков, ни шума за бортом — будто мы и вовсе не движемся.  Моя рука наконец начала отходить от укола — она больше не пульсировала, но кожа оставалась чувствительной. Я сжала пальцы в кулак, потом снова разжала, проверяя степень повреждения. За всё это время никто не проронил ни слова. Альва молчал, по-прежнему погружённый в свой журнал. Безгласые стояли неподвижно в каждом из четырёх углов кабины. Миротворцы охраняли двери с другой стороны. Всё вокруг будто застыло. Было ощущение, что мы летим уже целую вечность и так и продолжим лететь ни пойми куда. Скоро стало казаться, что мы застряли во временной петле и это мучило меня — быть в пути так долго, в этой неизвестности, в преддверии чего-то ужасного, но никак не наступающего. Хотелось поскорее покончить с этим ожиданием, что бы за ним ни последовало. Но вот — лёгкий толчок, и всё снова стихает. Сок в бокале перестаёт колыхаться. Я поднимаю глаза и с удивлением понимаю, что за окнами больше ничего не видно. Только что там было утреннее небо, залитое солнечным светом, а теперь перед нами лишь кромешная тьма. Всё, что осталось снаружи, перестало существовать. Меня накрывает неожиданная волна горечи, я даже не успела попрощаться с солнцем. На арене всё будет подделкой: имитированная природа, мнимые деревья, фальшивые ручьи, нереалистично растянутые небо и земля. Даже смерть будет ненастоящей — не той, в которой есть смысл, это будет просто удаление из игры. Наконец нас выпускают наружу. Альва встаёт и жестом говорит мне следовать за ним. Мы спускаемся по трапу и сразу попадаем в систему катакомб под ареной, которые состоят из бесконечных бетонных коридоров, освещённых тусклым, как в морге, светом. Эти туннели были созданы специально для того, чтобы оживлять арену изнутри: запускать мутантов, чинить сбои и поднимать наверх трибутов. По этим коридорам, как по венам, течёт вся кровавая логистика игр.  Передо мной дверь с цифрой 4. Она открывается автоматически, с лёгким шипением. Мы входим внутрь. Комната пустая и мрачная: бетонные стены, пара пластиковых стульев, стол, дверь в душевую и в углу — стеклянная цилиндрическая капсула с металлическим диском. Вот она — скотобаза. Именно это слово всплывает у меня в голове. По-другому это место никак не назвать. Следуя инструкциям Альвы, я иду в душ, чищу зубы и умываюсь, делая всё на автопилоте. Моё лицо в зеркале кажется мне совершенно чужим. Мокрые волосы спускаются по моей спине, оставляя следы на майке. Не долго думая, я забираю их в хвост. Когда я выхожу, Альва уже держит в руках комплект одежды. — Это твоя форма, — говорит он своим безразличным голосом. Комплект состоит из синей куртки с капюшоном и мягкой подкладкой. Она удобная, но не громоздкая. На левом рукаве аккуратная вышивка цифры 4 светло-голубыми нитями. Тёмно-красная водолазка, простая майка, серые штаны и прочные чёрные ботинки. Всё сшито прямо под меня, ни одного лишнего сантиметра, будто Капитолий изучил мои размеры ещё до того, как я вообще узнала о своём участии. — Судя по одежде, — говорит Альва задумчиво, — климат будет умеренный. Значит, исключаем пустыню, тропики и Арктику. Я киваю, но мне не до размышлений. Сейчас, как никогда, мне кажется, что всё это — кошмарный сон и мне очень хочется проснуться. Я цепляюсь за хорошие новости о климате, как утопающий за последнюю соломинку. Уж чего-чего, а невыносимую жару я терпеть не могу. Если погода на арене окажется умеренной, то хоть одна переменная в этом уравнении будет точно на моей стороне. Я переодеваюсь и чувствую, что одежда сидит как влитая. Альва протягивает мне ладонь. На ней лежит моё ожерелье — белоснежная жемчужина на тонкой цепочке. — Мне потребовалось немало усилий и уговоров, чтобы его вообще допустили, — говорит он мне монотонным голосом. За пару дней до игр я сдала ожерелье на проверку, зная, что если его запретят, то спорить будет бессмысленно. Жемчужина стала для меня почти символом той чистоты и относительной невинности, что я вот-вот потеряю. Видимо, Капитолий решил, что из такой штуки оружия не сделаешь. Иронично, но если трибута загнать в угол, то оружием может стать всё, что угодно. Я надеваю ожерелье. Мой образ завершён. Я застёгиваю куртку до подбородка, будто броню, пусть она и тканевая. Теперь остаётся только ждать. Мы сидим в полной тишине: ни звука, ни движения. Только я, Альва и этот странный бетонный вакуум вокруг. Я будто замираю в оцепенении. Мой взгляд устремлён вперёд, но я почти ничего не вижу. Часы нам не положены, тут нет никакого счёта времени — только зрители снаружи знают, сколько осталось до начала. Мы здесь просто ожидаем приказа. Кровь глухо стучит у меня в висках, как набат. Меня снова начинает мелко трясти, по коже пробегают мурашки, ладони становятся влажными. В какой-то момент я почти забываю, что нахожусь в комнате не одна и когда Альва внезапно подаёт голос, я вздрагиваю так, что чуть не опрокидываю стул. — Это так странно, — говорит он. Я моргаю. Несколько секунд не понимаю, что он вообще сказал, его голос, спокойный и отстранённый, звучит как эхо из другого мира. — Что странно? — хриплым голосом переспрашиваю я. Он поворачивается ко мне. Его взгляд хищника выглядит так жутко, что мне становится ещё страшнее и я чувствую, как внутри меня всё сжимается. — Ты и твоё поведение, — говорит Альва, всё ещё спокойно, но с каким-то странным оттенком в голосе, будто он сам удивлён тем, что говорит. — У тебя есть всё. Всё то, чего другие трибуты только мечтали бы иметь: происхождение, внешность, харизма, признание публики, лучшие менторы и годы подготовки. Любой из этих детей, которых я наряжал, любой хотел бы быть тобой. Я молча смотрю на стилиста. Я знаю, что он не пытается меня упрекнуть, это просто констатация факта, голая правда. И, возможно, его раздражает то, что я не веду себя, как положено кому-то с такими «исходными данными». Я не могу сдержаться. — А вы бы хотели быть мной? — усмехнувшись огрызаюсь я. Альва не отвечает сразу, лишь изучающе смотрит на меня, и в этих глазах я не вижу никакого сочувствия. Я с вызовом смотрю ему прямо в глаза. — Нет, правда, что мне теперь сделать? Поздравить себя? — цежу я сквозь зубы и все мои сдерживаемые эмоции, вся накопившаяся злость на Капитолий наконец находят выход, но направлены они не на какого-то абстрактного диктатора или систему, а на сидящего передо мной человека, точнее, на то, что от него осталось. Альва не реагирует. Его лицо — безмятежная маска, никаких эмоций. — Мне казалось, что ты будешь вести себя иначе, учитывая такой набор, — говорит он наконец. У меня вырывается нервный смешок. — Иначе — это как? Ждать начала мясорубки с благоговейным нетерпением? — спрашиваю я. Я понимаю, что мои слова могут плохо отразиться на моей репутации, ведь Альва тоже не последний человек в Капитолии. Однако сейчас, когда мои нервы на пределе, и я всем своим видом показывала, что меня лучше не трогать, он сам напросился. Альва молчит и на секунду мне кажется, что я ударила в цель, но нет. Скоро я понимаю, что он просто не считает нужным спорить. Между нами снова опускается напряжённая тишина. Я ощущаю, как злость уходит, оставляя за собой пустоту. Пустоту и озноб, от которого меня снова трясёт. В этот момент из стены доносится бездушный женский голос: — Трибут из Дистрикта 4. Приготовьтесь занять позицию. Вот и всё. Я подхожу к стеклянной трубе. Ноги мои словно налиты свинцом, руки не слушаются и предательски дрожат. Альва идёт за мной следом, как проводник, сопровождающий некую деву на жертвенный алтарь. Когда я поворачиваюсь к нему лицом, он не отводит взгляда. — Надеюсь, ты это переживёшь, — говорит он. В его голосе нет тепла или искренности. Он смотрит на меня и я понимаю: он не за меня переживает. Он боится, что я не оправдаю его ожиданий, что я сломаюсь слишком быстро и испорчу ту иллюзию силы, которую он вложил в мой образ. Я смотрю на него в ответ и молчу, потому что сказать мне уже нечего. — Арена сильно меняет людей. Кто зашёл туда однажды, назад таким же уже не выйдет, — голос Альвы звучит ровно, почти отрешённо. Его жёлтые глаза, будто фонари в тумане, сверкают в полумраке комнаты, хищно и нечеловечески. — Мой тебе совет: делай то, что требует ситуация, здесь нет места благородству. У тебя есть шанс вытащить себя оттуда, не упусти его. — Вы только что сказали, что оттуда никто не выходит самим собой. Тогда в чём смысл победы? — мой голос звучит тише, чем я ожидала, но в нём снова звенит упрёк. Альва склоняет голову набок, его губы искривляются в лёгкой усмешке. — Но ты же хочешь жить, верно? — спрашивает он. Я замолкаю на секунду, в груди моей будто сжимается что-то тяжёлое. — Это буду уже не я, — наконец произношу я то, что крутилось у меня в голове всё это время. Говорю я очень тихо, еле слышно. — Настоящая я никогда бы не совершила того, чего от меня сейчас ждут. Я, может быть, и спасу свою жизнь, но что будет с моей душой? Альва не сразу отвечает, будто взвешивая свои слова. — Жизнь — это борьба и не только на арене, — наконец говорит он. — Там просто всё доведено до абсурда, сгущены краски. Ты родилась в лучшем месте и в правильное время, и теперь должна научиться жить с тем, что противоречит твоим принципам, нравится тебе это или нет. Потому что именно это и есть взросление — когда твои идеалы встречаются с реальностью и ты решаешь, что с этим делать. Настоящая битва всегда происходит внутри. Хочешь победить и снаружи, и внутри? Для начала останься в живых. Я еле сдерживаю себя. Всё внутри меня, протест, страх и печаль, слилось в один ком, но я не могу позволить себе снова заплакать. Не сейчас. Я смаргиваю набежавшие слёзы и в этот момент сверху плавно опускается прозрачный цилиндр. Сквозь стекло я встречаюсь с глазами Альвы в последний раз. Я чуть заметно киваю ему, он отвечает мне таким же коротким, сдержанным кивком. Кажется, впервые за всё время между нами возникло что-то живое, какая-то связь, но уже поздно. Металлический диск начинает подниматься вверх. Сначала медленно, с глухим, скрежещущим звуком, как будто сама земля неохотно отпускала меня. На несколько секунд вокруг воцаряется полная тьма: ни света, ни звуков, кроме биения моего собственного сердца и дрожащего дыхания. А потом — вспышка. Яркий, режущий глаза свет и резкий порыв ветра в лицо. Прохлада напоминает мне о доме, не совсем ясно чем именно, однако это ощущение ускользает прежде, чем я успеваю за него ухватиться. Сейчас некогда об этом думать. Передо мной раскинулась арена: просторная, сухая, в пыльном мареве. Один только взгляд на неё вызывает в груди неприятный осадок. Вокруг одни руины: обломки колонн, полуразрушенные стены, остатки некогда величественных строений, заваленные песком. Над землёй клубится пыль, которая слегка туманит вид. В самом центре — рог изобилия, золотой, как ему и положено. Вокруг рога — рюкзаки, ближе к внешнему кругу — мелкие припасы вроде фляг, покрывал, ножей, проволок, бутылок и прочего. Я оглядываюсь.  24 трибута, включая меня, выстроены по кругу. Слева я замечаю парня из 7 — нашего условного союзника. Рядом с ним — Мелисса, чуть поодаль — Уильям. На долю секунды наши взгляды встречаются. Это единственный человек, на которого я могу рассчитывать, по крайней мере пока что. И тут на всю арену грохочет голос. Он слышится отовсюду, разрезая воздух: — Леди и джентльмены, 68-е Голодные игры объявляются открытыми. Начинается отсчёт. 60 секунд. Каждый, кто осмелится сойти с платформы раньше времени, будет разорван на куски, ведь земля усеяна минами. Я чувствую, как напряжение растекается по венам, как дрожь охватывает всё мое тело ещё сильнее. 45 секунд. Мелисса и парень из 7 замирают в подготовительной стойке и уже готовы рвануть к рогу. Остальные трибуты всё ещё оценивают поле битвы. Они ищут лазейки — места, куда можно выскользнуть, пока мы, профи, будем отвлечены добычей оружия. 30 секунд. Я замечаю девочку из 12. Она жадно смотрит на рюкзак, лежащий прямо перед ней. В её глазах — отчаяние и страх. Это будет её первый и, возможно, последний момент жизни. 20 секунд. Я снова смотрю на Уильяма. Он кивает мне и я отвечаю тем же. Между нами проносится короткое, молчаливое согласие. Мы не подведём друг друга. 10 секунд. Я делаю глубокий вдох. Всё моё тело натянуто, словно струна. Мозг выбрасывает в сознание осколки воспоминаний — мама, отец, океан, светлая веранда, запах соли в воздухе, моя белая комната с ракушками. 5 секунд. В голове вспыхивает голос Альвы: «Настоящая битва всегда происходит внутри. Хочешь победить и снаружи, и внутри? Для начала останься в живых». 3… 2… 1… ГОНГ. Я спрыгиваю на землю. Пыль за мной взметается стеной и я бегу.