68 Голодные игры - переписывается.

      К Рогу Изобилия мы подошли как раз в тот момент, когда солнце окончательно ушло за горизонт. Последние полосы света ещё цеплялись за верхушки стен, но быстро растворялись в сгущающемся мраке. Уже издалека было видно, что грохот, который мы слышали, был вызван взрывом — довольно сильным и не случайным. Асфальт перед Рогом пошёл густыми трещинами, словно кто-то бил по нему изнутри; песок размело по сторонам, оставив ровные дуги, как после мощной волны. Воздух пах гарью и металлом. Только сам Рог, серебристый и холодный, оставался нетронутым, будто не существовало силы, способной его повредить. Ни Уильяма, ни Мелиссы видно не было. Ни движения, ни звука, ни следов других трибутов — ничего. Площадь перед Рогом выглядела пустой и от этой пустоты становилось только тревожнее. Мы приближались осторожно, стараясь не наступать на края трещин, когда сверху, откуда-то с насыпи, донеслись оханья. Через мгновение из тени показались двое — запылённые и усталые, но живые. Оба выглядели так, будто им пришлось пройти через песчаную бурю. — Что здесь произошло? — спросил Арис, окинув взглядом пространство. Тон его прозвучал почти деловито, пока он осматривал трещины, обломки, направление песка — всё, что могло рассказать хоть что-то о случившемся. — На нас напали, — начал Уильям, всё ещё тяжело дыша. — Похоже, кто-то из трибутов заключил альянс. Пока один отвлекал нас, пытаясь прорваться к Рогу, второй устроил взрыв — аккуратно, так, чтобы нас отбросило, а припасы остались целы. Не знаю, что у них за штука такая и откуда она взялась, — он замолчал, сжав пальцы на своём копье. Мелисса, стоявшая рядом, едва заметно дрожала. — Уильям отошёл от Рога и побежал за тем, кто, видимо, должен был удирать по плану — так было задумано. Я осталась сторожить припасы. Потом — вспышка, удар… Меня отбросило, песок мне попал буквально во все щели, я ничего не видела. Помню только, как стало трудно дышать, — Мелисса потёрла лоб и я заметила на нём огромную шишку, налитую багровым цветом. — Странно, — сказал Кастул, не скрывая удивления, — на арене ведь обычно не дают взрывное оружие. Он сказал это слишком громко, забыв о своей новой тактике — быть незаметным. Диана бросила на него короткий, полный отвращения взгляд. — Не дают, — сказала она, — но это не проблема для того, кто достаточно умен, чтобы сделать его сам. Я сразу поняла, о ком она говорит. Бен. Он никогда не скрывал своей изобретательности, даже гордился ею. И всё же, чтобы связать его с этим взрывом, моим союзникам понадобилось время — они не привыкли думать о ком-то из других трибутов как о человеке, способном на что-то большее, чем просто умереть от их рук. — Что-нибудь исчезло? — спокойно спросил Арис, не поднимая взгляд. — Часть еды и немного оружия, — ответил Уильям. — Пару ножей точно. — Кажется, ещё пропал один из тех приборов, которые мы решили не трогать, — добавила Мелисса, задумчиво глядя в сторону Рога. Мы все замолчали. Слова Мелиссы повисли в воздухе. Именно они обозначили то, чего мы раньше не хотели замечать. Рог стоял по-прежнему целым, блестящим, неподвижным — центр этой арены, её сердце и ловушка одновременно. Мы переглянулись. Этого было достаточно, чтобы всем всё стало ясно без слов. Конечно же, это Бен — кто же ещё. Он всегда знал, как обращаться с такими вещами, наподобие тех, что мы обнаружили. Наверное, именно для него их и положили в Рог. Теперь ни у кого не осталось сомнений, кто стоит за частью наших проблем. Всё складывалось слишком очевидно. — Должно быть, его сильно задела смерть той девочки из его Дистрикта, — прошептала Мелисса, — раз он решился напасть на нас сразу после этого. Я подняла глаза и увидела в ней ту самую Мелиссу, которую помнила ещё с тренировок — разговорчивую и человечную, ту, что умела смеяться и сочувствовать. И сейчас, несмотря на усталость и страх, в ней вдруг проявилось то самое запретное для трибутов качество — человеческое сострадание. Арис молча прошёл к Рогу и сел возле него, не говоря ни слова. Из рюкзака он достал спальный мешок, развернул его прямо на земле и опустился на него с видом человека, которому всё остальное уже безразлично. Кожа у него снова побледнела; лёгкое улучшение, которое мы заметили днём, исчезло. Было видно, что ему нужно хоть немного покоя. Мы коротко объяснили остальным, что произошло утром, рассказали про сад, полный еды и странных ям. После этого начали готовиться ко сну. Вернее, все — кроме меня и Уильяма: нас поставили караулить в первую смену. Диана, как всегда, распределяла обязанности. Кастулу она теперь не доверяла и сказала прямо, что его смена отныне будет совпадать с кем-то еще. Кастул хмыкнул недовольно, но тихо — настолько, что услышали только мы с Уильямом.       Ночь легла на арену быстро. Воздух стал плотнее, и наше дыхание превращалось в белый пар. Было даже холоднее, чем утром. Я застегнула куртку, расправила спальный мешок и накрылась им, как одеялом. Ткань пахла гарью и пылью, но всё равно давала ощущение защищённости. Уильям сел рядом на какую-то коробку, которую мы приволокли из Рога, держа в руках своё копьё. — Жаль, что в этом году нет трезубцев, — сказала я, глядя на его оружие. Он ответил лёгкой улыбкой, но не сказал ни слова — только поднял глаза к чёрному небу. Убывающая луна освещала всё вокруг неестественно ярко. Её свет ложился ровными холодными пятнами, делая землю гладкой и плоской. Я поймала себя на мысли: что будет, когда наступит новолуние? Полная тьма? Или звёзды будут гореть чуть ярче, чтобы мы не ослепли от темноты и могли хотя бы как-то ориентироваться? — Как ты? — неожиданно спросил Уильям. — Всё ещё жива, — усмехнулась я, — а это, пожалуй, уже повод для радости. Он чуть качнул головой, не улыбаясь. — Я не совсем это имел в виду, — сказал он после паузы. — Я про арену. Как тебе она? Слово арена прозвучало у него почти с усилием, будто оно было слишком тяжёлым, чтобы произнести его вслух. Я замолчала. Как мне арена? Этот вопрос будто раскрыл внутри меня то, что я так старалась не трогать. Как мне место, где детей заставляют забыть, кто они, заставляют убивать, чтобы доказать свою значимость? Место, где любое проявление человеческого превращается в слабость, а сострадание приравнивается к самоубийству? Ответить честно я не могла. Не сейчас, не Уильяму. По плану, я должна оставаться союзницей Капитолия — той самой, что играет правильную роль и говорит правильные вещи. На интервью я постаралась сделать всё, чтобы вызвать доверие и, похоже, это действительно дало какие-то результаты. Но здесь, на арене, от моей “игры” осталась лишь оболочка. Всё, что я делаю — это пытаюсь вести себя как профи, но при этом не марать руки больше, чем необходимо. Грязную работу всегда делают другие. Я же отличилась только в первый день — в той мясорубке у Рога, где кровь лилась рекой, и каждый удар был делом инстинкта и, когда я просто поддела ножом девочку, спрятавшуюся на дереве. С тех пор я не убила ни одного человека. Я таскаюсь за нашей группой, делаю то, что от меня ожидают, но не проявляю инициативу — точно так же, как когда-то на тренировках в Академии. Разница лишь в том, что теперь цена этой осторожности — моя жизнь. И впервые мысль, которую я гнала от себя, прозвучала отчётливо и ясно: а стоит ли это того? Стоит ли победа той цены, которую она требует? Не лучше ли умереть собой, чем выжить и быть морально искалеченным уродом всю оставшуюся жизнь? Кто-то вроде Финника сможет притворяться дальше — с его улыбками, обаянием, лёгкостью, которая со стороны кажется естественной. Но я-то видела его в тот вечер, когда он зашёл ко мне и говорил об участи трибутов, о том, что настоящие раны остаются вовсе не на теле. Я помню его глаза тогда — усталые, но спокойные, будто он давно смирился с тем, что спасения ему не будет. Вся его лёгкость — всего лишь маска, которую он надевает, чтобы не пугать других своей правдой. Неужели это та жизнь, ради которой я должна бороться? Ради сцены, славы, имени, за которым останется вечная пустота? И как бороться, если именно борьба делает всё это таким бесчеловечным? Как вообще возможно остаться собой, когда выбора у тебя нет? Все эти мысли мгновенно пронеслись в моей голове, но оставили тяжёлый эмоциональный след. Вслух я не сказала ни слова. Очнулась я, когда Уильям тихо кашлянул, напоминая о своём присутствии. — Извини, я задумалась, — пробормотала я. — Тебя можно понять, — ответил он серьёзно. Я взглянула на него. В его глазах было что-то настороженное, будто он пытался рассмотреть во мне ответ, который я так и не озвучила. Он снова пытается пролезть ко мне в голову. Зачем? Что его так заинтересовало? Снова… — На самом деле, арена как арена, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, — но могли бы сделать её чуть поменьше. Тогда бы мы всех быстро перестреляли. Меня угнетает этот медленный темп. Я попыталась улыбнуться, выдать всё за шутку. Что ещё я могла сделать? Вокруг нас, наверняка, натыканы десятки камер — каждое слово, каждый жест могут стать поводом для обсуждений и ставок. Не могла же я рассказать ему о том, что действительно думаю: о своих страхах, о чувстве вины, которое подступает к моей совести по ночам, о том, как меня тошнит от самой мысли, что это всё — не просто борьба на выживание, но и одновременно спектакль. Нет, говорить об этом нельзя. Может, он специально задал мне этот вопрос? Захотел проверить, сорвусь ли я, покажу ли слабость перед камерами, разочарую ли спонсоров, которые всё ещё ставят на нас. Или просто хотел вывести меня из равновесия? Может, это такой психологический ход? Хотя нет…Уильям ведь обещал быть моим союзником. Мы с самого начала решили держаться вместе. Ещё слишком рано для игр между своими. Может, я просто снова начинаю подозревать всех подряд — привычка паранойи с детства, от которой мне тяжело избавиться. Всё это время я держалась относительно спокойно. Просто потому, что знала, что мой союзник рядом. Уильям сейчас был для меня чем-то вроде якоря — тем, что не давало моему рассудку соскользнуть на нервной почве в ту бездну, куда, я уверена, уже попадали многие трибуты. Пока он здесь, я чувствую себя частью чего-то большего, я не одна. Это придаёт сил. Но что будет, когда мы разойдёмся — вопрос, на который я не хочу пока что искать ответ. — Я не совсем то имел в виду, не практичность арены, — произнёс Уильям тихо, почти шёпотом. — Я про обстоятельства. Про ощущения. Голос у него был ровный, спокойный, но я почувствовала лёгкое разочарование. Вот же привязался, зачем он лезет так глубоко? Будто не понимает, что я не могу сейчас быть откровенной. Я раздражённо вздохнула и ответила так, чтобы мои слова звучали твёрдо и уверенно: — У Голодных Игр очень яркая символика, — начала я с многозначительным выражением на лице. — То, что мы оказались здесь, — это просто результат ошибок наших предков. Мне нет дела до обстоятельств на арене. Так уж вышло, что я должна в них существовать. Существовать, а не судить о них. Слова сами по себе звучали правильно, почти официально, как будто я и правда произносила их перед камерой, но внутри меня всё кипело. Голос мой дрогнул от сдержанного раздражения — не на напарника, а на саму невозможность говорить правду. Если бы можно было, я бы сказала совсем другое. Уильям бы меня понял. Возможно, даже согласился бы. В нём есть что-то такое… Какая-то спокойная глубина, которая выдаёт человека, способного видеть дальше, чем большинство остальных и, возможно, глубже, чем видела я сама. Но победитель-то будет только один. И даже если им станет кто-то из нас, всё останется между строк — мысли, сомнения, страхи, признания. Мы никогда не узнаем, что на самом деле происходит у другого в голове. Уильям молчал. Он смотрел на меня долго, с какой-то задумчивой настойчивостью, будто снова пытался прочесть то, чего я не говорила. И наконец произнёс: — То есть ты пойдёшь на всё, чтобы победить? Его вопрос прозвучал просто, но от того, как он это сказал, у меня внутри всё похолодело — будто он уже знал мой ответ, но хотел услышать его вслух. Эти его подозрения ударили по мне, как пощёчина. Не больно, а скорее — отрезвляюще. Я же совсем не это имела в виду. Всё внутри меня сжалось. Кровь отлила от лица, мысли рассыпались, сомнения исчезли, будто их и не было. Я ощутила резкий прилив ясности — как будто воздух вокруг вдруг стал в сто раз холоднее. — Я не заинтересована в победе, — неожиданно для самой себя сказала я. Голос мой прозвучал ровно, но в нём чувствовался такой холод, что мне самой стало не по себе. — Я здесь для того, чтобы показать Капитолию, что не все трибуты — никчёмные нытики или самодовольные павлины. Я не сопротивляюсь своей судьбе, а плыву по течению, стараясь трезво оценивать ситуацию. Если это приведёт меня к победе — пусть. Буду считать это бонусом. К моему удивлению, мне удалось выжать из себя правду, но завуалировать её так, будто бы для меня всё ещё в приоритете был именно Капитолий с его садистскими интересами. Я всё ещё играю роль преданной столице трибутки, которая рассуждает о своей особенной судьбе и долге перед страной, но в действительности эти слова были моим признанием: я устала от этой игры, от необходимости притворяться, от ожидания конца. Уильям не ответил. Он смотрел на меня долго, пристально, будто пытался понять, где заканчивается моя игра и начинается то, что я на самом деле думаю. Взгляд у него все еще был спокойный, но оценивающий и со временем он начал меня раздражать. Когда я поняла, что больше не вынесу этой немой проверки, то уставилась на него в ответ. Какое-то время мы пилили друг друга взглядом — как два потенциальных противника, уже начавших битву на ментальном уровне. И тут над нами вспыхнул экран. Звук гимна Панема прорезал тишину — тяжёлый, торжественный и как всегда неуместный. Остальные зашевелились в своих мешках, сонно и с недовольным ворчанием. На небе появилось лишь одно лицо — девочка из 11-го. Маленькая, с мягкими чертами лица, теперь уже мёртвая. Кто-то раздражённо цокнул языком и снова перевернулся, зарывшись в ткань мешка. Свет потух. Тьма снова вернулась, как будто ничего и не было. Мы остались сидеть на месте. Через пару минут за моей спиной послышалось ровное дыхание спящих — один за другим профи погружались в забытьё, а мы с Уильямом оставались караулить этот зыбкий и хрупкий покой: наша смена ещё не закончилась. — По чему ты скучаешь больше всего? — снова заговорил он. Голос его на этот раз был мягкий, но в нём чувствовалось напряжение, будто он и сам не знал, зачем спрашивает. — Не считая родителей и твоего жениха. От упоминания жениха меня передёрнуло и Уильям это заметил. Он улыбнулся краем губ, будто отметил прямое попадание в цель. — По нашей бухте, — ответила я после паузы. — Не думал, что тебя интересуют суда или мореходство, — удивился он. — Не припомню, чтобы я видел тебя за этим делом. — Верно, — кивнула я. — Я больше теоретик, чем практик в этом вопросе. Я не о кораблях. Я про ту часть бухты, что дальше от центра. — Ты про Дикий пляж? — спросил он и в голосе его прозвучало настоящее удивление. Я кивнула. И впервые за весь день в моей груди что-то дрогнуло — лёгкое, тёплое воспоминание. Запах солёной воды, гул прибоя, отблеск солнца на волнах — всё то, что сейчас казалось не просто моим прошлым, а совершенно другим миром. — Ну да, — ответила я слегка растерянно. Дикий пляж, конечно, не то место, куда часто ходят жители 4-го Дистрикта. Он слишком отдалённый, заброшенный и до него добираются разве что рыбаки-нелегалы или одиночки вроде меня, но ведь закон не запрещает туда ходить… Ну или не совсем. Просто большинство не видит в этом смысла. — И как часто ты там бывала? — не отстаёт Уильям. — Ну… — я неуверенно пожала плечами. — Может, несколько раз в неделю. Я люблю нырять, — слова сорвались с моих губ сами собой. — А там всегда так тихо и спокойно, и на дне можно найти много интересного и полезного. Уильям не перебивал меня, просто слушал. Взгляд у него был заинтересованный, неосуждающий, и, наверное, именно поэтому я вдруг поняла, что не хочу прерывать разговор. Пусть хотя бы эта моя история прозвучит по-человечески. Хуже от этого не будет. — Когда я была совсем маленькой, — начала я, чувствуя, как в памяти проступают тёплые картинки, — я любила собирать ракушки. Родители всегда запрещали мне заходить в воду дальше, чем по колено, говорили, что это опасно. Но в двенадцать лет я взбунтовалась и решила, что с меня хватит. Как-то я ушла осматривать бухту одна. Шла я довольно долго. В самом дальнем конце, где хранятся старые лодки, я нашла узкий проход между двумя заброшенными лавками и протиснулась сквозь них. Тогда я ещё не знала, что к тому месту можно было подойти гораздо проще. Я усмехнулась, вспоминая тот день. — Но на тот момент для меня это казалось настоящим открытием. Передо мной вдруг развернулся совершенно иной мир — огромный пляж и ни души вокруг. Вода — гладкая, светлая, песок — мягкий и никем не тронутый. Я тогда впервые подумала, что именно там можно чему-то научиться. Например, достойно нырять. Не так, как нас учат в школе, а по-настоящему — на множество метров в глубину. Уильям чуть приподнял брови, но всё ещё молчал. — Видишь ли, — продолжила я, — многие в нашем Дистрикте мечтают о деньгах, о домах у гавани, о позолоченных стенах и праздных днях. Они считают, что, будь у них наши возможности, как у моей семьи, например, они бы никогда не работали там, где работают сейчас. У меня же все наоборот. Я резко замолчала, вдруг осознав, как тихо стало вокруг. Где-то позади нас ровно дышали спящие профи, но даже сидя здесь, рядом с Рогом Изобилия, от погружения в воспоминания у меня было ощущение, будто мы сидим на краю  совершенно другого мира — на том самом пляже, где всё ещё есть место чему-то настоящему. — Мне осточертела одинаковая повседневность, — продолжила я, чуть усмехнувшись, удивляясь тому, что так легко говорю всё это вслух. — Школа, уроки, потом снова уроки, дополнительные занятия — всё ради того, чтобы из меня сделали «благородную даму». А я просто задыхалась от всего этого. Работать мне не позволяли, да и смысла в этом, по правде говоря, не было. Жизнь шла по заранее написанному сценарию, где у меня не было места для чего-то своего. Потом начались подготовки к играм, — я тяжело выдохнула, — но и они не принесли ничего, кроме усталости. Всё мне казалось таким серым, бесконечно повторяющимся. Один день сменял другой, но ни один из них не оставлял для меня никакого следа. И тогда пляж стал для меня единственным местом, где всё было по-другому. Там не было ни правил, ни наставников, ни бесконечных требований. Только я и океан. Когда я изучила его вдоль и поперёк, то поняла, что всё это время искала именно это чувство свободы и одиночества, но не угнетающего, а очищающего. По Дистрикту всегда ходили слухи, что на Диком пляже можно утонуть, что там опасные течения, острые камни и ядовитые растения. Пусть болтают — всё это сказки, придуманные для того, чтобы люди туда не совались. Для меня это место навсегда стало самым родным. Я всё ещё помню свой первый настоящий нырок. Тогда я смогла задержать дыхание всего на полминуты, но и этого хватило. Под водой мне открылся очередной новый мир. Маленькие рыбки самых разных видов мелькали туда-сюда, водоросли плавно колыхались в разные стороны, а стоило мне посмотреть вверх — я видела, как свет пробивается сквозь толщу воды мягкими золотыми полосами. Выглядело так мирно, будто наверху и правда не существовало никаких тревог и проблем. Больше всего я все еще любила собирать ракушки. Они были как трофеи для меня— каждая со своей историей. Позже, когда я стала заплывать дальше, мне стал попадаться жемчуг. Настоящий, живой, представляешь? Наши рыбаки так долго его пытаются отыскать в знакомых водах и даже не подозревают о том, что находится у них под носом. Все свои находки я прятала под половицу в своей комнате. Со временем их стало так много, что доска начала подниматься, и я вынуждена была притормозить. Тогда я переключилась на другое — стала изучать местные кораллы и водоросли. Потом заметила, что и на суше растёт не меньше интересного. Пожалуй, теперь я и правда могла бы называться ходячей энциклопедией. Это разнообразие завораживало. Мне хотелось знать всё. Конечно, долго скрывать это от родителей не получилось. Сначала узнал отец. Потом мать. Мне тогда было тринадцать. Какую взбучку они мне устроили — целый скандал, но я всё равно продолжала заниматься своим делом. Для меня эти прогулки были чем-то вроде праздника. Со временем они смирились, а вскоре после этого мне даже разрешили украсить свою комнату. Я тогда собрала на стене целую коллекцию из ракушек и кораллов — они напоминали мне о пляже, о том, что где-то всё ещё есть место, где я могу быть… собой. — Когда папа увидел, сколько всего я насобирала за год, — продолжила я, — мы с ним заключили сделку. С тех пор я, в каком-то смысле, стала приносить семье доход. Маме всё это, конечно, не нравилось — она считала, что дочери уважаемых людей не должны возиться с морским дном, но отец сказал, что раз остановить меня невозможно, то пусть хотя бы будет от этого польза. Это был первый раз за несколько лет, когда он встал на мою сторону… Я замолчала. Тишина между нами затянулась. Уильям сидел, уставившись в темноту перед собой, медленно вращая копьё в руках. Огонь костра отражался на его лице, и этот мерцающий свет делал его взгляд задумчивым и усталым. На меня нахлынули воспоминания. Почему-то самые светлые. Средняя школа вдруг показалась не такой уж ужасной. Те годы, что я когда-то считала бесконечно скучными, теперь выглядели как что-то почти безобидное по сравнению с тем, что последовало за ними. Тогда я была слишком занята своим личным миром, чтобы замечать какие-то детали. Я не задумывалась о том, что у меня нет друзей, что отец со мной холоден, а мать живёт в каком-то своём мире. Я просто существовала, как умела. Мне было достаточно самой себя. Когда же я снова начала всё чувствовать? Когда стала так бурно реагировать на отсутствие внимания и на каждое лживое слово? И ведь только здесь, на арене, где жизнь каждый день висит на волоске, я впервые увидела всё ясно. Если бы не игры, задумалась бы я вообще обо всём этом? Смогла бы посмотреть на себя со стороны — или так бы и осталась в том тумане, где всё вроде идёт как надо, но так толком ничего и не происходит? Тишина нарушилась неожиданно. — Я тоже часто там бывал, — произнёс Уильям. Голос у него был тихий и неуверенный и, чтобы расслышать, мне пришлось наклониться к нему ближе. — Я никогда тебя не видела, может, ты… — начала я, но он не дал мне договорить. — Нет, — перебил он. — Ты говоришь, что забрела туда в двенадцать. Меня в тот год уже забрали работать с отцом на лодку. Он сказал это спокойно, без намёка на жалобу, просто как факт, но за этой простотой чувствовалось большее — некое разочарование, может, даже сожаление. Я смотрела на него в полумраке и думала о том, как странно: два человека из одного Дистрикта, с одного побережья, дышали тем же воздухом, ходили по одним улицам — и при этом жили будто в разных мирах. Как это я сразу не догадалась. В 4-м Дистрикте всё устроено просто: к десяти годам дети считаются уже «работоспособными» и обязаны начинать обучение ремеслу. Это даже закреплено законом, хотя никому до этого дела нет. Если семье нечего есть — на лодку пускают и восьмилетних, лишь бы пара лишних рук помогала добывать рыбу. Но большинство всё же начинает в десять–одиннадцать, когда здоровье уже достаточно окрепло. Пару лет они проводят рядом со старыми моряками — теми, кто уже не может выходить в плавание, но в целом имеет большой опыт. Одновременно учатся теории в школе: сидят за партами с утра до ночи, зубрят названия течений, морских растений, рыб и всего прочего. Насколько всё это полезно — судить сложно. Я за пять лет, проведённых на Диком пляже, узнала об океане больше, чем из всех школьных уроков вместе взятых. Учебники зачастую довольно практичны, но упускают из виду саму суть того, о чём они написаны. К тринадцати годам детям разрешается работать наравне со взрослыми. Когда Уильяму исполнилось тринадцать, мне было двенадцать — всего год разницы, но ощущается как целая пропасть. — И что, — спросила я, искренне удивившись, — с тех пор ты туда больше не возвращался? — Почему же, — ответил он после короткой паузы, — возвращался. Пару раз… Сказано это было снова так неуверенно, что я насторожилась. В голосе Уильяма не было эмоций — только сухое констатирование факта. — Но почему? — не унималась я. — Судя по всему, тебе там нравилось. Не верю, что ты проводил всю свою жизнь с того момента только за работой. Должно же было быть хоть немного свободного времени. Я склонила голову набок, изучая своего напарника. Теперь уж была моя очередь докапываться. Меня не покидала мысль о том, что я насильно искала что-то общее между нами — то, что связывало бы нас за пределами арены. — Ты бы легла, — сказал Уильям уже мягче, чуть приглушённым голосом. — Всё равно ничего интересного не происходит. Я разбужу, если что. В его тоне было что-то почти заботливое, без той холодной сдержанности, к которой я уже привыкла, как будто сейчас он говорил с младшей сестрой. Это совершенно сбило меня с толку. На миг мне показалось, что передо мной настоящий Уильям — не союзник, не трибут, а просто парень, который когда-то жил у моря и работал на лодке. Его постоянная зажатость почти окончательно исчезла. Он повернулся ко мне и лунный свет скользнул по его лицу. В бледном, серебристом отблеске оно стало почти неземным. — Знаешь, — усмехнулся он, прищурившись, — если бы я не знал, что вы не родственники, я бы подумал, что вы с Финником кузены или что-то вроде того. Есть в вас что-то зачаровывающее.  Я вспыхнула, почувствовав, как к щекам приливает жар. Как глупо, что меня смутило именно это — не разговоры о смерти или даже о самой арене, а сравнение с Финником. И ведь ирония в том, что я сама когда-то думала о них двоих так же. С каких пор Финник Одэйр стал для нас чем-то вроде мерила красоты? Да ещё и настолько, что мы приравниваем к нему друг друга. Но, если быть честной, он был прав. Мы трое и правда чем-то похожи: светлые, чуть вьющиеся волосы, выделяющиеся линии скул и те самые, ставшие знаменитыми благодаря Финнику, ярко-бирюзовые глаза — как цвет воды, в которой отражается яркое солнце. Можно было бы легко поверить, что у нас троих был общий предок, выживший когда-то после многочисленных катаклизмов, приведших нас туда, где мы были сейчас. — Знаешь, — буркнула я, забираясь в спальный мешок и устраиваясь поудобнее, — я думала то же самое про тебя. С одним исключением. — С каким ещё исключением? — оживился Уильям, снова усмехнувшись. Я сползла ниже и застегнула молнию мешка до живота, чтобы можно было держать меч под рукой. — Как бы сильно вы ни были похожи, кое-что всё же отличает вас двоих, — говорю я. Пауза. С закрытыми глазами я чувствовала, как Уильям ждёт продолжения. — Финник скрывает свои секреты под другой маской, — сказала я наконец, не открывая глаз. После этого наступила тишина — не неловкая, а та, что приходит, когда сказать в ответ нечего, потому что и так всё понятно.