От «А» до «Я»

Холод – Он не помнит. – Совсем ничего? Шамал отрицательно качает головой, затягиваясь сигаретой. – Нет. То есть да. То есть нет. Ох, короче, – он раздражённо взмахивает рукой. – Всю память он не потерял. Его навыки – знание разных языков, умение драться, умение водить автомобиль и... я не в курсе, что он там ещё умел, – остались с ним. И... воспоминания тоже исчезли не полностью. – А какие именно? – Тсуна подаётся вперёд, напряжённо закусив губу. Шамал усмехается, с едва уловимой жалостью глядя на Десятого Вонголу. – Он помнит себя. Помнит имя и родителей. Помнит школу и Дисциплинарный Комитет. Правда, довольно смутно. Есть также какие-то воспоминания о взрослой жизни – об учёбе в институте, к примеру, но и они слишком отрывочны. – То есть... – Да, – Шамал встаёт из-за стола и, подойдя к книжному шкафу, достаёт с верхней полки какую-то книгу. В данный момент она ему не требуется, зато требуется повод отвернуться от собеседника. От заполненных глухой тоской карих глаз на душе становится тяжело. – Хибари не помнит вас. Не помнит тебя и остальных Хранителей. Не помнит Вонголу и то, что является твоим Хранителем облака. Сейчас все вы для него – никто. Незнакомцы. ...Тсуна не знает, на что надеется, когда входит в палату к Хибари с тёплой улыбкой и ласковым «Доброе утро, Кёя». На то, что слова Шамала окажутся ложью? Или что всё это окажется дурным розыгрышем? Или что увидев его, Кёя, в лучших традициях бразильских сериалов, сразу всё вспомнит? Прижмёт дрожащую руку ко лбу и неуверенно протянет: «Зверёк...»? Тсуна сам не знает, на что надеется. Он просто верит в чудо. А чуда не происходит. Ледяной взгляд таких родных серых глаз с порога примораживает его к полу. Улыбка словно замерзает на губах, и Тсунаёши может только выдавить из себя едва слышное: – Кёя... Полусидящий на кровати Хибари медленно скользит по нему глазами, и у Савады возникает настойчивое ощущение, что его с головой окунули в сосуд с жидким азотом. – Кто ты? Вопрос невыносимо больно режет сердце. Тсунаёши с трудом разлепляет пересохшие губы, борясь с желанием зажмуриться: – Меня зовут... – Меня не интересует твоё имя, – Хибари нетерпеливо дёргает плечом. – Кто ты такой, чтобы называть меня по имени? Тсуна опускает голову. – Д... Друг, – тихо выдавливает он. – Я твой... друг. Кёя презрительно ухмыляется, отводя от Тсуны взгляд. – У меня нет друзей. Особенно таких никчёмных, как ты. Уходи, – Кёя кивает в сторону двери. – Ты мне мешаешь. – Н-но... – Вон, травоядное. Савада выходит из палаты и, оперевшись спиной о стену, медленно сползает вниз, рвано дыша. Кислорода отчаянно не хватает, перед глазами прыгают какие-то дурацкие чёрные мушки. Тсуна стискивает зубы и обхватывает себя за плечи дрожащими руками. Ему холодно настолько, что даже бетонная стена кажется горячей. Хибари быстро знакомится со всем заново. Пламя, кольца, коробочки, мафия – всё это он воспринимает спокойно. Кёя с одинаково безразличным лицом слушает сухие, короткие лекции Гокудеры и наблюдает за красочными иллюзиями Мукуро, наглядно демонстрирующими некоторые моменты из лекций. Он быстро привыкает к старому-новому миру. Но не собирается заново сближаться с Хранителями. На всё: вопли Реохея, крики Гокудеры, уговоры Ямамото и насмешки Мукуро, – он отвечает одним и тем же: «У меня нет друзей». И смотрит он при этом так, что даже непробиваемый Хранитель тумана, зябко ёжась, отходит в сторону. Единственные, кто смог пробить его ледяную маску – это его питомцы. Когда весело щебечущий Хибёрд привычно зарывается в волосы Кёи, а громко пыхтящий Ролл осторожно утыкается носом в его ладонь, стараясь не поранить острыми иголками, Хибари легко улыбается. А Тсунаёши поспешно выходит из комнаты. Видеть такую знакомую улыбку, зная при этом, что единственное, что он может теперь получить от её хозяина – это презрительно-холодный взгляд, слишком невыносимо.

***

– И что сказал Верде? Гокудера вздыхает. – Он ничем помочь не может. Лекарства от потери памяти не существует. – И создать его тоже нельзя? – Тсуна мерно постукивает пальцами по столу. – Это затянется на годы. – Понятно. – Но память к Хибари всё же может вернуться, – поспешно восклицает Хаято. – Ему нужен какой-нибудь... толчок. Какое-нибудь воспоминание, которое потянет за собой остальную память. – Толчок, говоришь, – Савада трёт переносицу. – Но этих толчков было предостаточно. И он ничего не вспомнил. Не помогли ни фотографии, ни рассказы, ни видеозаписи... Ничего. – Десятый, – Хранитель урагана ободряюще улыбается. – Мы найдём что-нибудь. Обязательно. – Конечно, – Тсунаёши с трудом выдавливает из себя ответную улыбку. Получается откровенно плохо, потому что сочувствие в зелёных глазах тут же сменяется острой жалостью. От этой жалости становится тошно. Савада отворачивается, уходя от взгляда. – Тогда всё, – сухо произносит он, разглядывая висящую на стене картину. – Десятый, а вы... – Я посижу ещё немного. Нужно просмотреть кое-какие бумаги. – Хорошо. – И... Гокудера-кун... – Да? – Принеси мне, пожалуйста, плед из моей комнаты. Мне что-то холодно.

***

– Я иду на миссию. – Кёя не предупреждает. Он просто констатирует факт. – Хорошо, Хибари-сан, – Тсунаёши согласно кивает, не поднимая голову от документов. Смотреть на своего Хранителя облака он уже не может – льда в серых глазах столько, что у Тсуны и сердце, и лёгкие, и внутренние органы давно покрылись толстым слоем инея. Ещё немного – и откажут вовсе, не справившись с постоянным холодом. Мукуро, роющийся в ящике с бумагами, тихо фыркает. – А что, Кёя-кун не боится, что в самый разгар битвы забудет, как пользоваться тонфами? – насмешливо тянет он. Хибари не обращает внимания на его слова, поднимаясь с кресла. – Что для этого нужно? – интересуется он. – Возьми у Гокудеры-куна необходимые бумаги и принеси их мне. Я подпишу, и ты... – Тсуна всё же поднимает глаза, и сердце уже привычно сбивается, принимая новую порцию холода. – То есть и вы м-можете отправляться на м-миссию, – непослушными губами заканчивает Савада. Кёя презрительно кривит губы и выходит из кабинета, бросив напоследок что-то вроде «никчёмное травоядное». Тсунаёши молча провожает взглядом высокую фигуру, а затем, махнув рукой на то, что он вообще-то в ботинках, с ногами забирается на кресло и, обхватив себя руками за колени, сжимается в комочек, пытаясь хоть чуть-чуть согреться. – Что с тобой, Тсунаёши-кун? – непонимающе спрашивает Мукуро, глядя на дрожащего босса. Тсуна, криво улыбнувшись, негромко отвечает: – Просто мне холодно. Рокудо недоумённо смотрит в окно, за которым вовсю сияет жаркое летнее солнце, а затем снова переводит взгляд на одетого в толстый свитер и плотные джинсы Саваду. – Ты заболел? Тсуна качает головой. – Нет. Просто мне холодно, – повторяет он, утыкаясь лбом в колени. На него опускается что-то мягкое. Тсуна удивлённо вскидывает голову, глядя на заботливо укутывающего его в тёплый плед Мукуро. Хранитель тумана убирает с лица босса упавшую прядку и улыбается. – Всё хорошо, – Рокудо легко ерошит каштановые волосы. – Всё будет хорошо. – Спасибо, – хрипло произносит Тсунаёши, закрывая глаза и вслушиваясь в удаляющиеся шаги. Его пожалел Мукуро. Пожалуй, майя были правы – Конец Света действительно близок. Хочется кричать. Хочется орать во всё горло, так, чтобы заболели лёгкие и сорвался голос. Хочется разорвать все лежащие на столе документы в мелкие кусочки, разнести мебель по щепкам, разобрать особняк по кирпичикам. Да только это не поможет. Ничего уже не поможет. Потому как если бы что-то было, за три чёртовых месяца что-нибудь нашли. Но ни-че-го. – Кёя... – Тсуна больно кусает губы, выдыхая любимое имя, и люто ненавидит себя за слабость и бессилие. – Кёя, Кёя, Кёя, Кёя, КЁЯ!!! – Почему ты зовёшь меня по имени, травоядное? Он не хочет поднимать голову. Он прекрасно знает, что увидит – бесконечный холод и бездонное презрение в родных глазах. А ещё он знает, что однажды не выдержит. – Травоядное, я задал тебе вопрос. Савада всё же поднимает глаза. И не выдерживает. Толстая корка льда внутри с глухим треском лопается. Тсуна срывается с места, подлетая к Хранителю облака и хватая его за плечи. Изо всех сил вжимает Хибари в жалобно скрипнувшую дверь и буквально рычит ему в лицо, яростно сверкая глазами: – Хочешь знать, почему я зову тебя по имени?! – он коротко встряхивает Хибари. – Хочешь?!! – Ты... – Тогда вспомни, – тяжело выдыхает Тсунаёши. Руки дрожат мелкой дрожью, осколки льда с каждым вздохом больно ворочаются внутри, царапая острыми гранями. – Вспомни. Вспомни, Кёя, чёрт тебя дери! Вспомни меня! Немедленно! Сейчас же! Вспомни!!! Голос хрипнет и садится. Тсуна ещё раз, с какой-то отчаянной злостью встряхивает Хранителя облака, нечаянно прикладывая того затылком о дверь, и яростно произносит: – Вспомни меня, Кёя. «Вспомни меня, Кёя». Хибари вздрагивает. Виски словно сдавливает стальной обруч, грозя расплющить кости черепа. Раздражение и глухая злость медленно отступают, сменяясь чувством странного непонимания. А ещё – узнавания. Он точно знает этого мальчишку, что сейчас разъярённо смотрит на него, уперевшись ладонями ему в плечи. Он его знает. Но почему-то не помнит. «Вспомни меня, Кёя». В голове начинает пульсировать тягучая боль. Разум заволакивает густым туманом, и Кёя закрывает глаза, потому что всё вокруг начинает расплываться. Но перед внутренним взором всё равно стоят горящие карие глаза, пылающие нервным румянцем скулы и закушенная губа. Сердце резко сбивается с ритма. «Вспомни меня, Кёя». Из тумана проступают голоса. – Савада, чего тебе? – Хи... Хибари-сан... Вы сильно меня побьёте, если я скажу, что вы мне нравитесь? Он милый. До жути милый. У него задорная улыбка, от которой Кёе тоже хочется улыбаться, по-детски пухлые щёки, очаровательно краснеющие каждый раз, когда он ловит взгляд Хибари, и весело блестящие глаза. А от его волос сладко тянет молоком и мёдом. Кёя любит перебирать мягкие каштановые прядки и часто зарывается в них носом, с удовольствием вдыхая нежный запах. Он не сопротивляется. Напротив, всегда смущённо льнёт к Хибари, неуверенно обхватывая его за пояс руками. А ещё он забавно жмурится, подставляя под поцелуи пухлые губы. И тихо, счастливо смеётся, пряча раскрасневшееся лицо на груди у Хибари. У Кёи сердце заходится от нежности, когда он видит это взъерошенное чудо. Своё чудо. «Вспомни меня, Кёя». – Кёя? – Тсунаёши? – Кёя?.. – Тсунаёши?.. – Объясни мне, пожалуйста, зачем ты тащишь полураздетого меня к себе в комнату? – А тебе правда нужны объяснения?.. У него очень мягкая, нежная кожа, с которой следы укусов и засосов не сходят по нескольку недель, заставляя ярого собственника внутри Хибари самодовольно мурлыкать. А сама кожа тоже пахнет мёдом. Он безумно стесняется собственных стонов, но всё равно звонко стонет, подставляясь под жадные руки и губы. У него есть несколько маленьких родинок за левым ушком, которые Кёя очень любит целовать, чуть прихватывая зубами чувствительную кожицу. Он почти что страдальчески сводит тонкие брови и крепко стискивает зубы, подаваясь навстречу резким, рваным движениям. Изо всех сил впивается пальцами в плечи Хибари, оставляя после себя багровую россыпь синяков. И снова стонет – мучительно-сладко, до крови закусывая губу. У Кёи ум заходит за разум от этих бесконечно соблазнительных звуков. «Вспомни меня, Кёя». – Кё-ёя-я... – Что такое? У него теплые руки. Он всегда греет в своих ладошках его замёрзшие пальцы. И солнечно улыбается, глядя на довольное лицо Хибари. У него мягкие губы. Мягкие и до невозможности сладкие, вызывающие только одно желание – зацеловать их обладателя до смерти. Кёя любит забираться руками ему под рубашку и чертить на нежной коже непонятные узоры, раз за разом целуя уже покрасневшие, распухшие губы. И каждый раз с трудом сдерживает счастливую улыбку. Он его. Весь, целиком и полностью, от макушки до пяток – он принадлежит только Хибари. И глядя на это родное существо в своих объятиях, Кёя остро ощущает сладко греющее душу счастье. – Кё-ёя-я... – Что такое? – Я тебя люблю. – Я тоже люблю тебя, зверёк. «Вспомни меня, Кёя». Стальной обруч на голове со звоном лопается. Туманная дымка быстро рассеивается, делая сознание кристально ясным. Хибари раскрывает глаза. И у Тсуны замирает сердце, когда он видит в серой радужке почти забытое тепло. – Эй... Щеки ласково касаются прохладные пальцы. А для вконец замёрзшего Тсунаёши – нестерпимо горячие. Кёя медленно проводит кончиками пальцев по гладкой коже. И тихо выдыхает, легко поглаживая щёку: – Эй... Я помню тебя, зверёк. И рывком прижимает к себе ошарашенного Тсуну. Голова безбожно кружится, и лучше бы ему сейчас сесть, но Хибари всё равно. Он его вспомнил. Наконец. Савада крепко обнимает его в ответ, упираясь лбом в тяжело вздымающуюся грудь, и едва слышно переспрашивает: – К... Кёя? – Я помню тебя, зверёк. Помню. И холод отступает. А лёд внутри спешно тает, не выдержав обжигающего тепла родных губ.

***

– Кёя, а ничего, что мы в кабинете, и что сюда могут в любой момент зайти посторонние? – Я тебя три месяца не целовал. Потерпят. И, Савада, на кой чёрт ты нацепил на себя столько одежды? Тебе холодно? – Уже нет. Мне тепло, Кёя.