От «А» до «Я»

Об|ъ|ятия Первый раз Тсуна обнял его лет в пятнадцать-четырнадцать – сразу после окончания битвы с Бьякураном. Хибари даже не понял сначала, как это произошло. Он просто стоял поодаль, молча наблюдая за всеобщим весельем, и лишь морщился, когда уровень громкости радостных криков превышал безопасные для органов слуха пределы. А потом перед глазами мелькнуло расплывчатое жёлто-зелёное пятно. Его обхватили тонкие руки и сжали с такой силой, что Хранитель облака подавился недовольным возгласом. Подбородок немилосердно защекотали мягкие волосы. Тсуна выдохнул ему в шею тихое: «Спасибо за помощь, Хибари-сан» и снова обнял, и в этот раз ещё крепче, чему Кёя, кажется, даже удивился мимолётно – после финального Х-Баннера у Савады едва хватало сил удерживаться в вертикальном положении без посторонней помощи, а тут объятия, которыми запросто можно было придушить средней комплекции гориллу. Правда, это удивление – как и удивление от осознания самого факта, что Тсунаёши осмелился его обнять, – прошло быстро, и Хранитель привычно потянулся к припрятанным в рукавах тонфам. В тот раз Тсуна заработал фингал под глазом, ещё одну ссадину на щеке и едкую речь на тему «Обнимай своё травоядное стадо, а ко мне не приближайся». В тот раз Тсуна посмотрел на него сияющими глазами, смущённо улыбнулся и послушно отошёл в сторону. Хибари раздражённо фыркнул, отряхивая с пиджака несуществующие пылинки, и, повернувшись к Саваде и остальным спиной, покинул злополучную поляну. Первое объятие было нежелательным. Второй раз Тсуна обнял его спустя девять лет, когда они вместе возвращались с переговоров – столь же выгодных, сколько и утомительных. Вероятная союзная семья, усиленно трепавшая нервы всей Вонголе уже полгода, чуть более часа назад наконец поменяла свой статус с «вероятной» на «действующую», и Хибари не знал, кто был больше этому рад – пресловутая семья, получившая все мыслимые и немыслимые заверения в собственной безопасности и поднявшая своё положение в мафиозной среде пунктов эдак на восемь, или Вонгола, заключившая таки необходимый союз и избавившаяся от шестимесячной головной боли. Кёя покосился на растёкшегося по соседнему сидению босса, с трудом фокусирующего перед собой взгляд, и вздохнул, испытывая нечто, напоминающее жалость. Мелово-бледный, с отчётливыми синяками от усталости и явного недосыпания под глазами, Савада почему-то вызывал стойкую ассоциацию со свалившейся с дерева пандой. Торчащие во все стороны волосы и примявшийся белый костюм этот нелепый образ только укрепляли. Тсуна, поймав его взгляд, повернул к нему голову и улыбнулся. Улыбка вышла тусклой и безмерно усталой. – Ты бы поспал, – предложил Хибари. – Вам бы тоже не помешало, – отозвался Тсуна, медленно моргая. – Я не хочу, – Хибари качнул головой, позволяя себе эту маленькую ложь. По крайней мере, он успел подремать, пока шли сегодняшние переговоры, а вот у Савады такой возможности не было. Тсуна посмотрел на него с недоверием, но спорить не стал – слишком устал для этого. Только произнёс что-то тихое себе под нос и закрыл глаза. Кёя пару минут бездумно смотрел на подрагивающие пушистые ресницы и беспокойно мечущиеся под тонкими веками зрачки, затем перевёл взгляд в окно. Скрипнула кожа сидения. На плечо осторожно опустилось что-то тяжёлое. Хибари с нечитаемым выражением уставился на Саваду Тсунаёши, удобно устраивающегося на его плече. Пробормотав: «По-другому заснуть не получается», Тсуна обнял его за пояс и замер, не реагируя на попытки Хибари отстраниться. В тот раз Хибари не стал его бить – во многом из-за того, что Савада выглядел чересчур усталым, и ему действительно требовался сон. В тот раз Хибари позволял обнимать себя на протяжении почти шести часов. И за это время Тсуна ни разу не отпустил его, только крепче прижимался и почему-то всю дорогу улыбался ему в плечо. Как только машина остановилась во дворе особняка, Кёя сгрёб Тсунаёши в охапку и без лишних церемоний кинул в кресло, предоставляя водителю самому тащить спящего Десятого Вонголу в дом. Второе объятие было вынужденным. Третий раз Хибари обнял Тсуну сам, когда вернулся с миссии, продлившейся вместо ожидаемых четырёх дней три недели. О том, что его считали погибшим на этой самой миссии, Кёя узнал сразу же, как только вернулся. Горничной, упавшей в обморок со словами «Так вы же умерли...», вполне хватило, чтобы понять, почему охрана на въезде и редкие люди, попавшиеся на пути, смотрели на него, как на привидение. Пожалуй, зря он не счёл нужным проинформировать своих так называемых союзников, что во взорвавшемся здании его не было. В кабинет Савады он поднялся спустя час после своего триумфального прибытия, когда резиденция уже гудела как потревоженный улей. Поднялся только для того, чтобы отдать обязательный отчёт о проделанной работе на подпись, не имея даже тени желания как-либо успокоить явно переживавшего за него босса. Поднялся... и едва не задохнулся от той волны облегчения и счастья, что накрыла его с порога, стоило только встретиться с Тсунаёши взглядом. С минуту внимательно его поразглядывав, Савада, криво улыбнувшись, протянул заметно подрагивающую руку за отчётом. Бегло пролистав, кажется, даже не вчитываясь, и, отложив документ на край стола, произнёс: «Спасибо за работу, Хибари-сан». Голос, как и руки, дрожал. Кёя неопределённо передёрнул плечами, отчего-то чувствуя себя неуютно. – Это всё? – спросил он. – Всё, – подтвердил Тсунаёши, выводя на последней странице отчёта размашистую подпись. – Можете быть свободны, – добавил он, предупреждая вопрос Хранителя. Хибари кивнул в знак благодарности и вышел из комнаты. Но далеко уйти не успел. Из кабинета почти сразу донёсся короткий, почти истеричный смешок. Хибари насторожился, прислушиваясь. Громко звякнуло деталями кресло – похоже, Савада с размаху в него опустился. Несколько минут царила полная тишина, а потом уши буквально ожёг жаркий шёпот: – Живой... Кёя вздрогнул и недоверчиво заглянул в неплотно прикрытую дверь. Тсуна сидел, откинувшись на спинку кресла и прижав ладони к лицу. – Живой, – повторил он и снова звонко рассмеялся. – К-Кёя... Живой... Слова оглушили подобно взрывной волне. Хибари сдавленно выдохнул, одним движением распахивая дверь кабинета настежь. Не обращая внимания на огромные удивленные глаза босса, он стремительным шагом пересёк комнату, схватил слабо затрепыхавшегося Саваду за локти и решительно прижал к себе. Ответное объятие последовало почти незамедлительно. Тсуна осторожно обвил руками его за шею и неуверенно шепнул на ухо: – Вы... Вы только не пропадайте больше, я вас очень прошу. У меня же никакая нервная система не выдержит. Кёя молча погладил его по спине. В тот раз Тсуна впервые за последние несколько дней смеялся за ужином, а не сверлил опустевшим взглядом тарелку. В тот раз Хибари впервые за двадцать пять с лишним лет жизни пошёл на поводу у эмоций, а не разума. На следующий день Кёя бесстрастно слушал наставления Савады по поводу очередного задания, не обращая внимания на мягко сияющие при каждом взгляде на него глаза. И внутри ничего не дёргалось, даже когда Тсуна негромко сказал: «Только возвратитесь живым, пожалуйста». Эмоции снова оказались в жёстких рамках самоконтроля. Третье объятие было спонтанным. Четвёртый раз Тсуна обнял его поздно вечером, даже, пожалуй, ночью, когда Хибари, засидевшись в гостиной, задремал на диване. Книга, которую ему всучили в книжном магазине, предварительно воспев ей всевозможные дифирамбы, вполне ожидаемо оказалась безмерно скучной. Возможно, в этом была виновата накопившаяся за день усталость, но через сюжет приходилось буквально продираться, оставляя в зарослях запутанных предложений обрывки собственного здравого смысла. Если бы не глубоко укоренившаяся привычка доводить всё до конца, Кёя вряд ли бы дочитал этот «остросюжетный детектив с элементами триллера и мистики», на проверку оказавшийся банальным псевдофилософским любовным романом про сыщика и его помощницу с третьестепенной детективной линией. Убийцу, кстати, Хибари вычислил ещё в четвёртой главе, сыщик же, занятый больше милой улыбкой и длинными ногами своей помощницы, смог сделать это только к тридцать девятой. Единственной мистикой в книге было то, что такую чушь вообще выпустили в печать. С облегчением захлопнув книгу (и с чистой совестью пропустив последние несколько страниц, описывающих страстные поцелуи главных героев, плавно перетёкшие в постель, разумно рассудив, что к основному сюжету это не относится), Хибари отложил увесистый томик в сторону и потянулся, разминая затёкшие мышцы. Подумав, выключил свет, давая глазам небольшой отдых. И неожиданно заснул. Проснулся он, почувствовав лёгкое прикосновение к лицу. Чьи-то тёплые пальцы мягко погладили его по щеке. Хибари дёрнулся от неожиданности. Рука тут же исчезла. – Хибари-сан? – В шёпоте за спиной Кёя, к своему искреннему изумлению, опознал Тсунаёши. – Вы спите? Кёя медленно моргнул, не зная, что предпринять. Одна его часть хотела взять Саваду за шиворот и дать ему возможность познать всю прелесть полёта без использования Пламени Предсмертной Воли посредством падения из окна. Другая советовала медленно развернуться и глянуть на Тсуну так, чтобы тот захотел познать пресловутую радость полёта самолично. Третья... Очередное желание своей неожиданно многосторонней личности Хибари выслушать не успел. Савада, видимо, решивший, что отсутствие ответа со стороны Хранителя является подтверждением тому, что тот крепко спит, внезапно резко подался вперёд и обнял его за шею. Одна ладонь, помедлив, скользнула за ворот рубашки Кёи и замерла на груди, еле ощутимо подрагивая. Другая слабо сжала плечо. Тсуна прижался виском к его щеке и ткнулся носом в шею, часто, прерывисто дыша. В тот раз Хибари сам не понял, почему позволил себя обнять. Почему молча сидел на диване, слушая тихое сопение Савады у уха и ощущая тепло его рук, согревающее даже сквозь одежду, а не ударил сразу же, как только Тсунаёши подал голос. В тот раз Хибари запретил себе даже думать о том, что причина его необычайно тихого поведения в том, что у Тсуны очень уютные объятия, из которых совсем не хотелось выбираться. В тот раз Хибари был готов дать голову на отсечение, что перед тем, как разжать руки, Тсунаёши легко, почти невесомо коснулся губами его щеки. Утром, вдоволь насмотревшись на счастливое лицо Савады, который ярко краснел, едва встретившись с ним взглядом, и упорно отводил глаза, Кёя поймал себя на отчётливом подозрении – кажется, Тсуна в него влюбился. Четвёртое объятие было неожиданным. Пятый раз Тсуна обнял его в тренировочной комнате, куда спустился немного потренироваться в почти что заброшенной стрельбе. Стрелял, между прочим, Савада прилично. Настолько прилично, что соревноваться с ним в этом могли только Занзас, Колонелло и Реборн. Остальных Тсуна неизменно оставлял далеко позади – и Гокудеру, и Ямамото, и Мукуро, и самого Хибари, кстати, тоже. Правда, часто стрелять ему не приходилось – Савада, будучи боссом Вонголы, чаще имел дело с бумагами и встречами, нежели с пистолетом. Не сказать, чтобы его это серьёзно беспокоило, а вот Реборна это положение дел совершенно не устраивало. Поэтому, выслушав от бывшего учителя пространную речь, основными словами в которой были «никчёмный», «ленивый», «словно и не повзрослевший» и «если ты так этого жаждешь, я могу снова тебя потренировать», Тсуна поспешно передислоцировался в подвал особняка, где ещё при Седьмом Вонголе был обустроен тир. Где и наткнулся на Хибари, спустившись вниз, как ни странно, с той же целью. Кёя огнестрельное оружие терпеть не мог, то отвечало ему взаимностью, и, наверное, именно поэтому стрельба относилась к той почти единственной вещи, которую Кёя делал не идеально. Вот и в этот раз пистолет коварно дрогнул в руках, направив последнюю пулю не в «десятку», к остальным её собратьям, а в жалкую «семёрку». Хибари раздражённо положил пистолет на подставку и сдёрнул наушники. – Да что за чёрт, – пробормотал он. – Вы слишком сильно напрягаетесь, – донеслось от двери. По крутым ступенькам спускался Тсунаёши, на ходу стягивая галстук. – Да неужели, – хмыкнул Хибари. Тсуна порозовел, снимая вслед за галстуком пиджак. – Самое главное в стрельбе – это естественность положения, минимальное мышечное напряжение, равновесие и устойчивость. Чем больше вы напрягаетесь, тем больше вероятность того, что следующий выстрел будет не таким точным. – Ты меня учишь? – Кёя наклонил голову. – Вовсе нет, – краска на щеках стала гуще. Повесив снятые вещи на вешалку, Тсуна прошёл мимо Хранителя, направляясь к шкафчику со снаряжением. Хибари прислонился плечом к стене, наблюдая за его движениями. Заметив его пристальный взгляд, Тсунаёши вздрогнул и едва не уронил пистолет. Кёя поджал губы. Этого было не достаточно. Савада неоднозначно реагировал на него, это было понятно, но доказательств конкретно влюблённости ему не хватало. Желание продолжать своего рода проверку не утихало. Возможно, любопытство – низкая вещь, но... это же такие мелочи. Звук выстрела стёр лишние мысли и больно резанул по ушам. Хибари поморщился и потянулся к наушникам. Тсуна отложил пистолет и настороженно оглядел мишени. Из двенадцати выстрелов удалось только десять, попавшие точно в центр. Оставшиеся две красовались на границе между «девяткой» и «десяткой». – Непорядок, – усмехнулся он. – Ты слишком сильно расслабился, – подал голос Кёя. – Неужели, – Тсуна рассмеялся, но, в очередной раз поймав его взгляд, замолчал и отвернулся. Внутри колыхнулся адреналин. Хибари прищурил глаза и сделал шаг вперёд. – Между прочим, чрезмерная расслабленность вредна так же, как и чрезмерная напряжённость, – он зашёл Тсуне за спину и положил обе ладони ему на пояс. Тсунаёши вздрогнул, гулко сглатывая. Хибари довольно ухмыльнулся. – Нижняя часть живота обязательно должна быть напряжена, – Кёя задрал на Тсуне рубашку и переместил руку на озвученное место. Слегка покружил кончиками пальцев по гладкой коже, скользнул под край брюк и сжал пальцы. Тсуна беззвучно задохнулся. – Иначе будет трудно сохранить равновесие во время стрельбы. Другая ладонь, также игнорируя наличие на Саваде рубашки, легла ему на поясницу. – Позвоночник нужно немного прогнуть назад, чтобы снять с него нагрузку... Хибари придвинулся ближе. – ...а голову следует держать прямо... – пальцы снова пробежались по животу, обвели пупок, чуть прищипнув кожу, заставив мышцы судорожно сжаться, и исчезли, через секунду мягко обхватив подбородок. Тсуна тяжело перевёл дыхание. Повинуясь внезапному желанию, Кёя подался вперёд и прихватил губами мочку уха. Чуть оттянул и тут же отпустил, моментально отстраняясь. Впрочем, этого вполне хватило, чтобы Саваду пробрала крупная дрожь. Хибари хмыкнул. Подозрения исчезали на глазах, обращаясь в чистейшую уверенность. Ладонь, лежавшая на спине, скользнула вверх, обрисовывая линию позвоночника... Тсунаёши сжал кулаки. – Кёя. Хибари не сразу понял, что это сказал Тсуна. – Не надо. Голос хрипел и слегка срывался, но был твёрдым. – Я не идиот, как бы не старался Реборн доказать мне обратное. Тсуна развернулся к нему лицом и мягко убрал его руку со своего подбородка. – Я не хочу быть твоим подопытным кроликом... Тсуна протяжно вздохнул, пододвигаясь вперёд, прижимаясь к вконец растерявшемуся Кёе. – ...но спасибо за возможность. Руки обвили шею. Тсуна упёрся лбом ему в плечо. – Я тебе очень признателен. Савада приподнялся на цыпочках, коротко чмокнул остолбеневшего Хранителя в губы, отстранился и подошёл к стойке с пистолетами. Проверил оставшиеся патроны и с характерным щелчком передёрнул затвор. – Я продолжу тренировку, если вы не против. Спасибо за советы, я обязательно ими воспользуюсь. В тот раз Тсуна пробыл в тире шесть часов кряду (во многом из-за боязни выходить наружу) и, ни разу не сумев попасть не то, что в «десятку» – даже в «семёрку», с грустным смехом был вынужден констатировать, что внешней маски относительного спокойствия не хватает, чтобы быть спокойным и внутри. В тот раз Хибари осознал, что ко всей гамме чувств, что вызывает у него Савада Тсунаёши, теперь приписывается ещё и восхищение. Но, проснувшись среди ночи с бешено бьющимся сердцем, жадно хватая ртом воздух и ставшими внезапно тесными пижамными штанами, Кёя, несколько минут смотревший на свою пустую постель и недоумевающий, куда делся соблазнительно стонавший и выгибающийся Тсунаёши, на коже которого он ещё секунду назад выцеловывал замысловатые узоры, понял: что-то пошло не так. Пятое объятие было любопытным. Шестой раз Хибари снова обнял Тсуну сам. И он честно, честно не знал, почему это объятие вдруг перешло в поцелуй. Савада сбежал. Когда на следующий день после поцелуя в тире – хотя то робкое прикосновение к губам и поцелуем можно было назвать с натяжкой – Хибари зашёл к нему в кабинет, чтобы окончательно прояснить оставшиеся неясности и заодно как следует дать по шее за наглое распускание рук. На том, что сам он руки распускал куда как наглее, Кёя предпочёл не зацикливаться. Но вместо Савады обнаружил там хмурого Гокудеру, по уши закопанного в бумагах, который безрадостным голосом сообщил, что босс внезапно изъявил желание взять миссию, на кою он вместе с Ямамото и отправился ещё до рассвета. Миссия была лёгкой, особенно для двух Хранителей сразу, да и на связь они выходили по первому же требованию, поэтому никто из семьи насчёт этого не волновался. Разве что Гокудера по привычке хмурился, беспокоясь то ли за Тсуну, то ли за Такеши, то ли за обоих по очереди. От ироничных напоминаний Мукуро о том, что «эти двое, как-никак, сильные», что Тсуна вроде как в числе сильнейших боссов за историю Вонголы, и что Ямамото не получил титул Третьего Императора Мечей исключительно потому, что Второй Император Мечей в лице Скуало отдавать этот титул собирался разве что с концами, а отдавать концы в обозримом будущем он не собирался вовсе, Гокудера отмахивался и продолжал беспокоиться дальше. Как выразился позже Ламбо, «добеспокоился». Спустя шесть дней связь с Тсуной и Ямамото вдруг прервалась. Мобильные разом замолчали, отзываясь только безликим «Аппарат абонента выключен». Иные попытки вычислить их месторасположение результатов не давали. Спустя ещё двое суток, когда Вонгола в буквальном смысле стояла на ушах, позвонил Савада. Безжизненным голосом продиктовал какой-то адрес и отключился, не реагируя на вопли взявшего трубку Реохея. По указанному адресу, куда моментально рванули все Хранители разом, располагалась больница. В больнице, в реанимации, располагался Ямамото Такеши с семью проникающими огнестрельными ранениями. Там же находился и Тсуна – не в реанимации, правда, а в обычной палате, сильно исцарапанный, но определённо живой и относительно здоровый, чего о Такеши сказать было нельзя. История оказалась простой, банальной и привычной – возвращаясь домой, они попались на глаза поджидавшим их снайперам, и те разом выстрелили, едва не превратив вовремя среагировавшего Ямамото, решившего закрыть собой босса, в решето. Подобное повторялось не в первый раз и даже не во второй – подобное повторялось при каждом нападении, правда, в роли живого щита обычно выступал Тсуна, упрямо считавший, что жизнь его друзей ценнее его собственной жизни. А в этот раз не успел. – Зато теперь знаешь, что мы чувствуем всякий раз, когда ты валяешься в больнице с дырками от предназначавшихся нам пуль, – высказался Мукуро и отправил яростно сопротивляющегося Тсунаёши домой под конвоем Хибари, мотивируя это тем, что его постоянное присутствие рядом с палатой Ямамото ничем его выздоровлению не поможет, зато мешает медицинскому персоналу выполнять свою работу. Всю дорогу до дома они ехали молча. Тсуна то и дело кусал губы, неотрывно глядя в окно и барабаня пальцами по колену, Хибари внимательно следил за дорогой, изредка искоса на него посматривая. После случая в тире он успел трижды помянуть недобрым словом собственное любопытство, потому что теперь каждую ночь в его снах маячил Савада Тсунаёши разной степени раздетости. То ли организм так бурно отреагировал на фактическое признание Тсуны в любви, то ли в память слишком въелось ощущение гладкой кожи под ладонями, то ли ещё что-то – но за эту неделю Кёя успел убедиться, что вид Савады в обозримой близости – пусть даже в качестве элемента сновидения – его совсем не напрягает. А вид Савады в качестве самого что ни на есть материального элемента рядом – даже волнует. Во всяком случае за все триста километров, что они проехали, желание протянуть руку и провести кончиками пальцев по бледной щеке, цепляя уголки губ, не исчезало. Тсуна молчал всю дорогу. И чем дольше они ехали, тем сильнее Кёе хотелось нажать на тормоз, взять Саваду за шкирку и как следует потрясти. От тёплого и уютного обычно зверька сейчас несло холодом и болью. – Ненавижу себя, – вдруг тоскливо выдохнул Тсуна, не поворачивая головы. – Настолько никчёмный, что даже друга защитить не смог. Ненавижу. Хибари тряхнул головой, крепче вцепляясь в руль. А Тсуна продолжал говорить – негромко, равнодушно, кусая и так уже кровоточащую губу. Слова сыпались одно за другим, пока Савада в сотый раз не повторил «Ненавижу» и неожиданно хлюпнул носом. Вытер слёзы, размазав их по щеке вместе с кровью, спрятал лицо в ладонях и замолчал. Машина резко вильнула в сторону, съезжая с дороги и останавливаясь на обочине. Тсунаёши вскинул голову, чувствуя на плечах крепкую хватку. Хибари рывком притянул его к себе, практически усаживая на колени, с силой сжал и уткнулся подбородком ему в макушку. Тсуна вцепился пальцами в отвороты пиджака. От столь неожиданной близости мутилось сознание, от лёгкого аромата одеколона кружилась голова. Хибари невесомо, едва-едва гладил его по спине одной рукой, другой крепко обхватив поперёк туловища, и нестерпимо горячие ладони жгли кожу даже сквозь рубашку. Савада зажмурился и прижался ближе, невольно выгибаясь под новыми прикосновениями. Он не помнил, в какой момент водительское кресло мягко отклонилось назад, принимая горизонтальное положение. Хибари внезапно перевернул его на спину, наваливаясь сверху. Провёл рукой по его лицу, убирая в сторону пряди волос, очертил кончиками пальцев контур губ, всё это время задумчиво вглядываясь Саваде в глаза. Тсуна криво улыбнулся, уже как-то привычно укладывая руки ему на шею и чуть надавливая, приближая к себе. Хибари запустил ладонь в растрёпанные волосы и коснулся припухлых, чуть солоноватых на вкус губ. В этот раз они целовались жадно, медленно, до неприличия долго, с интересом изучая друг друга, и Тсуна чувствовал, что во всём этом – мягких губах, успокаивающих прикосновениях, тёплом дыхании, приятной тяжести чужого тела – расплавляется гнетущий страх и вина, давившие на него последние сутки. В этот раз Хибари обнимал его с такой безграничной надёжностью, что у Савады не было ни тени сомнения: теперь не нужно будет отчаянно цепляться за чужие плечи, каждую секунду ожидая, что его оттолкнут. В этот раз его самого не собирались отпускать. Очередной поцелуй оборвал звонок от Гокудеры, который усталым, но явно облегчённым голосом сообщил о том, что операция прошла без осложнений, и жизни Ямамото теперь ничего не угрожает. Он должен вот-вот прийти в себя и... Не дожидаясь окончания беседы, Хибари бесцеремонно выхватил телефон из рук Тсуны, буркнул в трубку беглое «До свидания» и выключил аппарат, не обращая внимания на возмущённые вопли Хранителя урагана. Насмешливо улыбнулся, увидев выражение лица Савады, наклонился к его уху и тихо шепнул: «Теперь успокоился, зверёк?», снова не отказав себе в удовольствии прикусить аккуратное, сразу же покрасневшее ушко. Тсуна протяжно выдохнул, согласно кивая и подставляя шею под новые поцелуи. Шестое объятие было успокаивающим. Седьмой раз... Если честно, Хибари не помнил, кто кого и когда обнял в седьмой раз. Он сбился со счёта уже после шестого. Немудрено. Савада любит обниматься. Тсуна обнимает его даже во сне. Прижимается всем телом, подсовывает под него руку, сцепляя пальцы в замок, забрасывает ногу на бедро и мерно дышит в плечо. Тсуна обнимает его по поводу и без. Чаще всего без, потому что считать «Мне захотелось тебя обнять» поводом Кёя отказывается. Но от самих объятий отказываться не собирался – слишком тепло, уютно и светло было в кольце тонких рук. Тсуна обнимает его по десятку раз на дню, игнорируя наличие при этом в помещении других людей. Жутко смущается, глядя при этом на их ошарашенные лица, но всё равно обнимает – и с удовольствием подставляет губы под почти всегда следующие за объятиями поцелуи. Хибари перебирает мягкие, чуть влажные после недавнего душа волосы, привычно ощущая на шее тёплые руки. Тсуна свернулся в клубочек у него под боком, доверчиво уткнувшись в подключичную ямку. Кёя легко целует его в висок и закрывает глаза. Чувствует такое же лёгкое прикосновение мягких губ к подбородку, слышит тихое «Люблю» и с трудом сдерживает улыбку, в ответ сжимая Саваду ещё крепче. Он знает, что Тсуна услышал его беззвучное «Я тебя тоже».