От «А» до «Я»

Собственност|ь| – Кёя, – Тсуна сосредоточенно роется в портфеле. – Не мог бы ты дать мне свой телефон? – Зачем? – лениво интересуется сидящий на диване Хибари, внимательно изучая бумаги. Тсуна вываливает все учебники на диван рядом с ним и разочарованно смотрит в пустой портфель. Хибари усмехается. – Не могу найти, куда сунул мобильный, – сообщает Тсуна, энергично встряхивая портфель. На диван, звякнув, падает связка ключей. – Позвонить хочу. – Бери, – Хибари пожимает плечами, не отрываясь от своих бумаг, и машет рукой в сторону стола. – Верхний ящик. Пароль знаешь? – Ага-а, – довольно тянет Тсуна, вытаскивая аккуратный серебристый аппарат, и открывает список контактов. Через минуту слышится его удивлённый голос: – Кёя, но тут нет меня. – Есть. Смотри лучше. Тсуна медленно ведёт пальцем по экрану, скользя взглядом по именам, расположенным в каком-то хаотичном порядке – явно не по алфавиту. «Моё», «Тетсу», «Малыш», «Мама», «Отец», «Конь», «Ямамото Т», «Гокудера Х», «Сасагава Р», несколько неизвестных Тсуне имён, «Акияма К» – кажется, так зовут их директора, и... – А чей номер записан как «Только в экстренном случае»? Хибари хмыкает. – Одного надоедливого травоядного. Тсуна щурит глаза, разбирая номер. – Это-о... Кёя! – он смеётся. – За что ты так с Мукуро? – Заслужил, – лаконично отвечает Хибари. – Ну как? Нашёл себя? – Нет. А, ладно, – отмахивается Тсуна. – Так наберу. Слышится серия коротких писков, и... – Кёя?.. Хибари прячет ухмылку и поднимает глаза. – Что? – Позволь узнать, почему в твоём телефоне я значусь как «Моё»? – Тсуна откладывает телефон и выжидательно смотрит на Хибари. Тот поднимает брови. – Потому что ты мой, – как нечто само собой разумеющееся произносит он. – Я свой собственный, – не соглашается Тсуна. – Был своим собственным, пока не признался мне, – уточняет Хибари. Тсуна краснеет, отворачиваясь. Снова берёт трубку и набирает номер. Со стороны дивана доносится тихая вибрация. Хибари прислушивается, засовывает руку в щель между спинкой и сидением и достаёт маленький чёрный телефон. – И как я умудрился? – качает головой Тсуна, быстро шагая к дивану. – Ты вечно разбрасываешь свои вещи, так что не... – Хибари осекается, недоверчиво разглядывая экран. Серые глаза на секунду расширяются, а затем нехорошо сощуриваются. – Савада?.. Тсуна сглатывает, выдавливая из себя кривоватую улыбку. – Что? – Позволь узнать, почему в твоём телефоне я значусь как «Мой Хибари-сан»? – По... Потому что ты мой? – неуверенно отвечает Тсуна. Хибари приподнимается, хватает не успевшего сориентироваться Тсуну за руку и резко тянет на себя. Тсуна ойкает, падая ему на колени. По ковру рассыпаются бумаги. Хибари сгребает Тсуну в охапку, пристраивает подбородок у него на плече и лениво произносит: – Повтори? – Ты – мой, – улыбаясь, твёрдо произносит Тсуна, поворачивая голову и прижимаясь щекой к его виску. Хибари тихо, низко смеётся ему на ухо, отчего у Тсуны по коже бегут мурашки, и насмешливо шепчет: – Какой смелый зверёк. – Какой... наглый хищник, – голос сдаётся первым, срываясь на хрип. Хибари прикасается губами к нежной коже шеи, коротко ведёт кончиком языка, мягко целует, слушая частое дыхание Тсуны, так же мягко прихватывает кожу зубами и резко сжимает. У Тсуны вырывается неприлично звонкий стон. Он с силой кусает нижнюю губу, бормоча еле слышные ругательства. И больно, и приятно до невозможности – по телу словно огненные искры рассыпаются. А руки, лежащие у него на поясе, уже расстёгивают пуговицы рубашки и стягивают брюки. Хибари целует шею, плечи, снова кусает, так, что в глазах темнеет. Разум отключается, и Тсуна сам откидывается на диван, сбрасывая на пол выложенные ранее тетради и учебники, целуя и с удовольствием подставляя под жадные поцелуи губы. Притягивает Хибари к себе, стаскивая с него остатки одежды и позволяя окончательно раздеть себя. Последняя здравая мысль, мелькнувшая в голове, – это искренняя надежда на то, что Хибари запер дверь кабинета.

***

– Ну и что это было? – устало спрашивает Тсуна, утыкаясь лбом Хибари в плечо. Шея, плечи, губы и вообще всё тело отчаянно ноют. Хибари обнимает его за пояс, практически наваливаясь сверху – диван недостаточно широкий для двоих, и надо приложить усилия, чтобы не свалиться. – Захотелось, – усмехается Кёя. – Захотелось ему, – бурчит Тсуна. Касается пальцами шеи и с недовольством смотрит на оставшуюся на подушечках кровь. – И тебе не стыдно? – Нет, – Хибари прищуривается. Притягивает его руку и медленно слизывает кровь с пальцев. Тсуну пробирает дрожь. – Ты моя собственность, зверёк. Тсуна вздыхает, снова прижимаясь к тёплому телу. Ему очень хочется спать, и он гадает – позволит ли Хибари остаться и проспать последние два урока или отправит на занятия? Обеденный перерыв ведь давно кончился... Тсуне вдруг становится холодно – Хибари поднимается с дивана, – а потом снова тепло. Тсуна улыбается, чувствуя, что его бережно заворачивают в плед. – Кёя, а... – Можно. Спи.

***

– Тсуна-кун, у тебя опять горло болит? Шарф ужасно колет шею. Мысленно пообещав себе купить свитер с высоким горлом – в точности как у дальновидного Гокудеры, – Тсуна старательно кашляет в кулак. – Да. Простудился немного, Киоко-тян, – сообщает он, ловя понимающий взгляд Ямамото и сочувственный – Гокудеры. Киоко цокает языком. Тсуна смотрит на часы, торопливо допивает чай и отставляет чашку в сторону. – Я, пожалуй, пойду, – объявляет он, подхватывая с соседнего стула портфель. – Постой, Тсуна-кун, – Киоко придерживает его за руку и тут же отпускает. – У нас завтра контрольная по математике, а Сакакибара-кун из параллельного класса принёс мне возможные варианты. Не хочешь сегодня позаниматься у меня? Тсуна извиняюще улыбается. – Прости, Киоко-тян. Я обещал помочь Хибари-сану с документацией. А то эта вспышка гриппа, – он обводит взглядом полупустую столовую, обычно битком набитую учениками, – подкосила весь Дисциплинарный Комитет, а Хибари-сану в одиночку не справиться. – Что, Хибари так и сказал, что не справится? – смеётся Ямамото. – Во всяком случае, он не отказался от моей помощи, а это уже о многом говорит. Так что извини, – Тсуна виновато пожимает плечами, глядя на девушку. – Как-нибудь в другой раз. – Конечно, Тсуна-кун, – кивает Киоко. – В другой раз. Гокудера прячет насмешливую улыбку за чашкой.

***

Тсуна подходит к зеркалу, висящему в холле. Оглядывается по сторонам и, убедившись, что никого нет, стягивает шарф, критически рассматривая шею. На светлой коже то тут, то там расплылись багрово-фиолетовые синяки с отчётливыми следами от зубов. Некоторые покрыты тёмной коркой запёкшейся крови. Тсуна касается одного синяка и тихо шипит. – Н-да-а... – скептически тянет он. – Утром это всё выглядело не так страшно, – Тсуна снова трогает синяк. – Нет, определённо, кое-кому следует оторвать руки... – ...и выбить заодно зубы. Кёя, ну что за привычка вечно меня кусать? – возмущается он, пока Хибари аккуратно смазывает синяки приятно прохладной мазью и заклеивает их пластырями. – Я хочу, чтобы все видели, что ты принадлежишь мне, – отзывается Кёя. – Ты такой собственник, – вздыхает Тсуна. – Конечно, – Хибари приклеивает последний лейкопластырь и поправляет на Тсуне сбившуюся рубашку. – Ты же моя собственность. – В таком случае, моя собственность – ты, – Тсуна поднимает голову, серьёзно глядя на Кёю. – Не-а, – ухмыляется Хибари, наклоняясь и легко целуя Тсуну в губы. Тсуна улыбается. – Да-да, – с уверенностью кивает он. – Именно так. И в следующий раз я тоже тебя укушу. Чтобы все видели, что ты тоже принадлежишь мне. Хибари щёлкает его по носу. – Зубки ещё не выросли меня кусать, зверёк, – произносит он. Тсуна обиженно трёт нос. – Лучше возьмись за работу, пока обеденный перерыв не закончился. Тсуна снова вздыхает и послушно устраивается на стуле прямо, пододвигая к себе стопку бумаг и вооружаясь карандашом. Он в Дисциплинарном Комитете всего два дня, и то на правах временного помощника – пока Кусакабе с подручными не выздоровеет, – но уже успел посочувствовать его постоянным членам. Обилие бумажной работы угнетало. «С другой стороны...» Тсуна искоса смотрит на Кёю, сидящего на диване и просматривающего документы, и с трудом прячет улыбку. В такие моменты он готов угнетаться бумажной работой весь остаток жизни.

***

Они вместе уже больше года. Тсуна до сих пор не понимает – как ему хватило смелости подойти однажды к Хибари и поцеловать? Именно поцеловать, почему-то тогда сделать это было легче, чем сказать «Я тебя люблю». От воспоминаний щёки заливаются краской. Тсуна трёт их ладонью. Тогда даже поцелуя толком не вышло. Он просто поймал Хибари у дверей кабинета, схватил за плечи и прижался губами к его губам. Постоял так пару секунд, не шевелясь, с зажмуренными глазами, и убежал. Недалеко, правда. Хибари догнал его почти сразу. Запихнул в какой-то пустой кабинет, припечатал к стене, прижал к горлу тонфу... А потом фыркнул, положил своё излюбленное оружие на парту, взял лицо Тсуны в ладони и поцеловал. Основательно так поцеловал. Тсуна вышел из класса полчаса спустя с растрёпанными волосами, распухшими губами, гудящей головой и твёрдой уверенностью в двух вещах: первое – что ему только что ответили взаимностью, на которую он и не надеялся, и второе – что Хибари Кёя не только превосходно дерётся, но и здорово целуется. – Ты опять спишь? – на плечи ложатся прохладные руки. Шею щекочет чужое дыхание. Тсуна вздрагивает, понимая, что, замечтавшись, уже несколько минут, не двигаясь, сидит над бумагами с отсутствующим видом. – Нет, – он улыбается, по привычке откидывая голову назад, чтобы уткнуться затылком Кёе в плечо. Хибари немедленно пользуется моментом. – Вот же. Кёя... Только не кусайся больше, пожалуйста, – просит Тсуна, тихо вздыхая – Хибари неторопливо выцеловывает его шею. – Я и так весь в лейк... Ай! – Извини, – хрипло выдыхает Хибари, слизывая с нежной кожи кровь. – Я не могу по-другому. От удовольствия кружится голова. Тсуна жмурится, выгибая спину. Интересно, в какой момент укусы стали доставлять ему удовольствие? Новая вспышка сладкой боли, и по шее течёт тёплая струйка. Кажется, и эту рубашку придётся выбросить. Хибари разворачивает его к себе, подхватывает под бёдра – Тсуна крепко обнимает его за шею и обхватывает ногами за пояс – и несёт к дивану. – Ты хотя бы дверь запер? – глухо произносит Тсуна, зарываясь пальцами ему в волосы. – Нет, – Хибари тяжело опускается на мягкое сидение, поддерживая его за пояс. Тсуна ёрзает у него на коленях, пытаясь прижаться как можно ближе. – А если кто-нибудь зайдёт? – он лукаво улыбается. – Ломаешь психику учеников вверенной тебе школы, Хибари-са-а-ан... Хибари затыкает его поцелуем. Губы у него выпачканы кровью. Тсуна чувствует её привкус на языке, и перед глазами плывут цветные пятна. Наверное, он полный псих, если подобное его настолько заводит. – Мой, – у Хибари хищно горят глаза. – Мой... – Т... Твой. Чей же... Ещё-ё-ё...

***

– Слишком быстро, – Хибари медленно обводит пальцем оставленные им же час назад укусы. Тсуна ёжится – у Кёи холодные руки – Что именно? – Заживают, – усмехается Хибари. – Мои укусы на тебе слишком быстро заживают. – Я, знаешь ли, не против. – А я против. Тсуна поджимает губы. – Собственник, – бормочет он себе под нос. – Конечно, – соглашается Хибари, не переставая усмехаться. – Ты моя собственность. – Мне теперь ходить с табличкой «Собственность Хибари Кёи» по городу? – Я буду только за, – Хибари жарко дышит ему в макушку. Тсуна фыркает.

***

– Хибари-сан? Кёя морщится и поворачивается. К нему спешит Киоко. – Хибари-сан, – она неуверенно улыбается. – Скажите, вы не видели Тсуну-куна? – Нет, – бесстрастно отвечает Кёя. Киоко разочарованно хмурится. – Просто в последнее время он часто бывает с вами, вот я и подумала... Я хотела вообще-то пригласить его на выставку ледяных скульптур. Она недавно открылась, и... – Я не знаю, где Савада, – перебивает её Кёя, – но слышал, что малыш сегодня говорил что-то о тренировке. – Тренировке? – задумчиво тянет Киоко, постукивая по полу носком туфельки. – Значит, до него даже дозвониться нельзя будет, он всегда телефон отключает. Жалко. Ну ладно, – она встряхивает светлыми волосами. – Спасибо, Хибари-сан! Хибари молча смотрит ей вслед. На самом деле Тсуна сейчас мирно спит в его кабинете, по уши завёрнутый в пушистый ярко-оранжевый плед, купленный специально для него – только Тсуна, разумеется, об этом не знает. Но Сасагаве об этом что-то не очень хочется говорить.

***

– Когда я говорил про табличку, я шутил, Кёя. – В каждой шутке есть доля правды, слышал? Тсуна осторожно проводит пальцем по гладкому подлокотнику и беспомощно смотрит на Кёю. – Хочешь отказаться? Тсуна опускает голову, кусает губы и молчит. На спокойном лице Хибари мелькает тень. – Её можно будет свести, – ровным тоном сообщает он. – Но если... Тсуна поднимает на него глаза. – А причём тут это? – с искренним удивлением спрашивает он. Хибари едва заметно вздрагивает. – Я... – Тсуна забавно морщит нос. – Я боюсь, что больно будет, – смущённо признаётся он. Хибари хмыкает, пододвигает к креслу, в котором сидит Тсуна, первый попавшийся под руку стул, садится и берет ладошку Тсуны в свою ладонь. Слегка сжимает, поглаживает пальцами мягкую кожу. У Тсуны краснеют щёки. – Так не страшно? – насмешливо интересуется Хибари. – Страшно, – вздыхает Тсуна. – Но я потерплю. Ты, кстати, следующий, учти. – Не дождёшься. – Я привяжу тебя к креслу. – Рискни. – Рискну, – в карих глазах вспыхивают янтарные искры. – Ты тоже моя собственность, Кёя.

***

– Тсуна-кун, что у тебя с шеей? Тсуна касается широкой повязки чуть ниже затылка. – Да так. Баловство. – Идиотство, – недовольно поправляет его Гокудера. Тсуна улыбается. – Ну, немного, – соглашается он со словами друга. – Я бы тоже от такого идиотства не отказался, – Ямамото бросает на Гокудеру весёлый взгляд и охает. Судя по всему, последний заехал ему ногой под партой. – Не дождёшься. – Ты что, татуировку сделал? – осеняет девушку. Тсуна кивает, раскладывая на парте учебники. – Это же ужасно больно! – Киоко прижимает ладонь к губам. – Больно же? Тсуна снова кивает, затем, подумав, качает головой. – Терпимо, – выносит он вердикт. – И что же... Беседу прерывает вошедший в класс учитель. Киоко слушает объяснения нового материала вполуха. И не только она – Гокудера, воспользовавшись тем, что учитель, чертя схемы на доске, стоит к ним спиной, повернулся к Тсуне и теперь что-то яростно ему шепчет. Тсуна хмуро выслушивает, периодически не менее яростно отвечая. – В конце концов, это моя шея, Гокудера-кун, и я буду писать на ней то имя, чьё захочу, – доносится до Киоко. Учитель громко стучит мелом по доске. Гокудера с недовольным выражением лица возвращается на своё место. «Имя? Тсуна-кун вытатуировал у себя на шее чьё-то имя?»

***

– Меня назвали идиотом семнадцать раз, – жалуется Тсуна, облокачиваясь о спинку стула. – И кто именно? Тсуна надувает губы. – Один раз – мама, правда, не в лоб, а завуалированно, шесть раз – Гокудера-кун и десять раз – Реборн. И ещё столько же раз – ненормальным. Количество неодобрительных покачиваний головой я подсчитать не смог – сбился на трёхсотом. – Малыш в своём репертуаре, – замечает Хибари, подпирая рукой подбородок. На запястье у него – широкая белая повязка. Тсуна осторожно вертит шеей и ойкает. – Больно, – он разглаживает повязку. – Но, по крайней мере, ты не будешь меня кусать, пока повязку не снимут, – Тсуна довольно улыбается. – Почему же? – бархатным голосом осведомляется Кёя. – Места нет, – Тсуна показывает ему язык и снова поправляет повязку. Хибари щурится. Повязка и впрямь охватывает почти всю шею, оставляя незакрытой только узкую полоску кожи спереди у горла, и доходит до самых плеч, но... Когда его останавливали трудности? – Позволь тебя просветить, – он медленно поднимается на ноги и так же медленно подходит к ничего не подозревающему Тсуне. – Кожа – это самый большой орган человеческого тела. Её площадь составляет порядка двух квадратных метров. И на шею отводится лишь малая её часть, – Хибари становится к Тсуне вплотную, прижимаясь грудью к его спине, кладёт ладони ему на плечи и не спеша ведёт вниз. Тсуна дёргается и замирает. – Так что места мне хватит. Здесь, – пальцы сжимают плечи, – здесь, – скользят по грудной клетке, – здесь, – обводят затвердевшие от прикосновения соски, – здесь, – пересчитывают выступающие даже под рубашкой рёбра, – здесь, – ласкают поджавшийся живот. Хибари чуть наклоняется, – здесь, – переходит на внутреннюю сторону бёдер, – здесь... – Я по-понял, – с трудом произносит Тсуна, тяжело переводя дыхание. Ноги предательски дрожат. Он ещё не научился адекватно реагировать даже на простые прикосновения Кёи, не говоря уже о настолько откровенных и дразнящих, и не был уверен, что вообще когда-либо научится этому. Слишком приятно было терять каждый раз голову. – Не-ет, – довольно мурлычет Хибари ему на ухо. Слышится короткий звук рвущейся ткани, и по полу со звонким стуком катятся пуговицы. На голый живот властно ложится холодная рука. Тсуна вздрагивает. – А как же практическая демонстрация?..

***

– Ого! – Тсуна вертит в руках яркую коробочку. – Спасибо большое, Киоко-тян! – он поднимает на девушку сияющие глаза. Киоко нежно улыбается. – С Днём святого Валентина, Тсуна-кун. От коробочки приторно пахнет шоколадом. Тсуна с интересом подцепляет крышку пальцем и тут же роняет коробочку. Крышка отлетает, и аккуратные конфеты-сердечки разлетаются по полу. У Тсуны появляется настойчивое желание дать себе по лбу. – Вот же, – он присаживается на корточки и начинает собирать конфеты. – Вечно я так. Киоко тоже наклоняется, искоса поглядывая на Тсуну. Повязку с шеи он уже снял, но татуировку никому показывать не спешил, несмотря на частые просьбы и крайнее любопытство класса. Постоянно прятал её то под высоким горлом свитера, то под шарфом, и это вызывало у Киоко жгучий интерес. Неужели и правда у Тсуны на шее красуется чьё-то имя? Не зря же он не хочет, чтобы кто-нибудь видел татуировку. Киоко тянется за конфетой и сталкивается пальцами с пальцами Тсуны. По телу сразу же прокатывается тёплая волна, ладони потеют, и Киоко быстро отдёргивает руку, поспешно вытирая её о юбку. Сердце сбивается с ритма. «Не заметил? – она бросает внимательный взгляд на Тсуну, старательно смахивающего с конфеты какую-то пылинку, и с облегчением и разочарованием одновременно понимает: – Не заметил». Тсуна нравится ей, и нравится довольно давно, но не настолько, чтобы признаваться ему в любви. Хотя, может, и настолько, только вот Киоко не хочется признаваться первой. Не хватает смелости, да и страшно – вдруг в ответ раздастся «Извини, но ты мне не нравишься». Она часто произносит эту фразу и прекрасно видит, какую реакцию она вызывает. А теперь, наверное, и хорошо, что не призналась. Иначе бы определённо услышала. Тсуна любит другую, судя по всему, и любит сильно – не станет же он выбивать на коже имя постороннего ему человека... Киоко на секунду чувствует зависть. Она качает головой, прогоняя непрошеные мысли о том, что, признайся она Тсуне раньше, вполне возможно, что у него на шее сейчас бы виднелось аккуратное «京子» или «Kyoko» – смотря какую систему Тсуна выбрал, – и вдруг замирает на месте, не веря глазам. Из-под свитера низко наклонившего голову Тсуны выглядывают иероглифы. Их несколько, но Киоко видит только нижнюю половину одного иероглифа и краешек другого, и то смутно – мешают падающие на шею каштановые пряди и горловина свитера, да и полутёмный коридор не очень-то ей помогает. Эх-х... Тсуна разгибается и поднимается на ноги. Разочарованно нахмурившись, Киоко поднимается следом. – Вот, – весело произносит Тсуна, укладывая последнюю конфету в коробочку. Закрывает крышкой и убирает в портфель. – Спасибо ещё раз, Киоко-тян. Только ты извини, – он смущённо трёт затылок, – но я тебе ничего не приготовил. – Всё в порядке, – улыбается Киоко. – В другой раз подаришь. – Конечно, – Тсуна широко улыбается в ответ. – В другой раз. Почему-то последние слова странно режут слух, но Киоко не обращает на это внимания. Дождавшись, пока Тсуна скроется за поворотом коридора, она вытаскивает из портфеля блокнот и ручку и пытается по памяти воспроизвести увиденные иероглифы. Ручка уверенно проводит на бумаге несколько линий и останавливается. Киоко хмурится. Эх, если бы можно было протянуть руку и смахнуть мешающие пряди! От этой мысли снова бросает в жар. Киоко закусывает губу и наугад ведёт ещё несколько линий. Она не уверена, что они там были, но вдруг... И почему в японском языке так много похожих друг на друга иероглифов? Ещё одну линию рука проводит чисто машинально. Киоко расширенными глазами смотрит на написанное. – Неужели...

***

Хана выслушивает её очень внимательно и молчит весь разговор. Только когда Киоко начинает хлюпать носом, она даёт ей бумажный платочек и спрашивает: – Ты уверена, что правильно разглядела? – Да, – кивает Киоко. – Я видела их не полностью, правда, только эти части, – она быстро чертит на платочке. – Но если дорисовать... – Надо же, – Хана наматывает на палец прядь тёмных волос. – Не ожидала такого от тихони Савады. Не зря он так её прячет. Киоко вздыхает, комкая платочек в пальцах, и испытывает острое желание снова расплакаться. – И всё-таки я бы ещё раз проверила, – Хана ободряюще сжимает её плечо. Киоко качает головой. – Я уже несколько раз просила Тсуну-куна показать мне татуировку, но он каждый раз отнекивался. – Ну, не обязательно просить Саваду, – замечает Хана. – Спроси у его друзей. У Ямамото Такеши или Гокудеры Хаято, например. Они же неразлучны. Им-то он точно показал. Или... – Точно! Братик! – Киоко поспешно хватает портфель и достаёт из бокового кармашка телефон. – Он же тоже с Тсуной-куном дружит! И как я раньше не догадалась у него спросить? Девушка быстро набирает сообщение: «Братик? Скажи, пожалуйста, у тебя случайно нет фотографии татуировки Тсуны-куна?» Ответ приходит почти незамедлительно: «Экстремально есть! Но Савада просил никому её не показывать!» «Я никому и не покажу. Только Хане-тян. Пожалуйста, нам очень интересно». Затишье длится больше минуты. Потом телефон коротко вибрирует. Киоко немного дрожащими пальцами открывает сообщение. Их почему-то сразу два. «Изображение 1. Это Савада». «Изображение 2. А это Хибари. Ты не просила, но я на всякий случай. Ещё Мукуро есть, прислать?» Хана удивлённо поднимает аккуратные брови. – Хибари Кёя сделал татуировку? – Между прочим, – вспоминает Киоко, отправляя Реохею «Спасибо, братик, Мукуро-куна не надо», и щёлкает на фотографии, чтобы те загрузились, – Хибари-сан довольно долгое время ходил с повязкой на руке. А в последнее время стал носить широкий кожаный браслет. Очень красивый, кстати, я даже думала, не подарить ли братику такой на день рождения. На экране телефона высвечивается «Фотографии загружены». – Ну что, смотрим? – Хана придвигает свой стул ближе и заглядывает подруге за плечо. Киоко открывает фотографии. На первой – Тсуна. Сидит, старательно повернув шею к объективу и оттягивая обеими руками воротник рубашки. На покрасневшей, немного опухшей коже – аккуратная линия иероглифов. 雲 雀 恭 弥 Хибари Кёя. Хана тихо присвистывает. Киоко сглатывает возникший в горле тугой комок и переходит к следующему снимку. Хибари. Немного растрёпанный и нахмуренный. Тоже сидит, судя по всему, рядом с Тсуной, закатав рукава по локоть и подняв руку. На внутренней стороне запястья – тоже распухшего и покрасневшего – выбито: 沢田綱吉 Савада Тсунаёши. – Н-да-а, – тянет Хана, разглядывая изображения. – Я в некотором шоке, если честно. – Мне интересно... – тихо произносит Киоко. – Эти татуировки... Они... настолько уверены в чувствах друг друга? Хана пожимает плечами. – Татуировки всегда можно свести. – Мне почему-то кажется, что они их не сведут. Нет, – Киоко слабо улыбается. – Я даже... уверена... в... этом... Хана молча тянется за новой салфеткой.

***

– Я такой растяпа. – Я в этом никогда не сомневался. – Да ну тебя, – отмахивается Тсуна. – Вот тебе смешно, а мне стыдно. – И в чём причина? Тсуна вытаскивает из портфеля конфеты. – Киоко-тян подарила, – поясняет он. – День святого Валентина же. Только я со всей этой беготнёй – тренировками, занятиями и прочим – совсем про него забыл, – Тсуна растерянно треплет волосы. – Так неловко получилось – Киоко-тян мне приготовила, а я ей нет. Она, правда, не обиделась, но всё равно неловко. Хибари наклоняет голову. – И тебя не удивляет, что Сасагава подарила тебе шоколад? – Нет, – Тсуна кладёт коробку на край стола. – Мы же дружим. Я уверен, она Гокудере-куну и Ямамото тоже приготовила. А почему ты так странно на меня смотришь? Хибари закатывает глаза. Властно протягивает руку, берет Тсуну за пояс школьных брюк, притягивает к себе и усаживает на колени. Тсуна немедленно откидывает голову ему на плечо. – Как ты относишься к конькам? – спрашивает он. – Никак, – подумав, отвечает Кёя. – То есть ты не будешь против сходить в эти выходные на каток? – Буду, – усмехается Хибари. – А мы пойдём очень рано утром, пока будет мало людей, – успокаивает его Тсуна. – Киоко-тян говорила, что самая большая толчея там по вечерам. И музыка играет, и фонарики на льду, и конкурсы какие-то. А утром тихо. – Сасагава говорила? – Да, – кивает Тсуна. – Она меня приглашала покататься на прошлой неделе. Хибари вдруг сжимает его так крепко, что хрустят рёбра. Тсуна придушенно охает. – Мне не нравится, что эта девчонка всюду ходит за тобой, – сообщает ему Кёя. – Киоко-тян? – А что, есть другие? Тсуна смеётся, разворачиваясь, обнимает его за шею и ласково целует в подбородок. Хибари довольно прикрывает глаза. – Ты опять собственничаешь, Кёя? – Что делаю? – Собственничаешь, – повторяет Тсуна. – Другие люди ревнуют, а ты – собственничаешь. – Конечно, – прохладные пальцы скользят по шее, безошибочно точно ложась на иероглифы. – Ты же... – Я твоя собственность. Знаю-знаю. Но не забывай... – Тсуна перехватывает руку Хибари и медленно ведёт вниз по запястью, сдвигая широкий кожаный браслет. – Ты тоже – моя собственность. Пальцы зарываются Тсуне в волосы. Губ касается тёплое дыхание. – Какой смелый зверёк. – Какой наглый хищник...