Даунтаун 99

Учитывая все произошедшие события и полученные неопровержимые доказательства причастия церкви к пропаже трех граждан, ордер был выписан судьей так скоро, что Жан даже не успел перевести дух. С другой стороны, когда долбанное чувство долга оставляло ему выбор? Он довольно быстро находит Пик в ее самом любимом месте — комнате отдыха, мирно и буднично пьющую свой капучино. — Поедешь со мной на задержание? — он уже знал ответ, ведь напарница являлась важным звеном в этом деле, и ее присутствие Кирштайну было как минимум по-человечески необходимо — она знала больше, чем другие. — Спрашиваешь ещё. Улыбнувшись, Фингер спрыгнула со стола, на котором сидела, одним движением руки выкидывая пустой стаканчик в урну, а после подошла к Жану, скрещивая теперь уже свободные руки на груди. — Вот ведь святые отцы удивляться, узнав, что Джонатан с Молли пришли по их душу далеко не с благими намерениями… — Сами виноваты, — то ли с какой-то обидой, то ли злостью фыркнул Жан. Наверное, в голове все еще всплывали неприятные картинки минувшего дня. — Можно сказать, связали судьбы, — и отшучивается сразу, заметив беспокойство на лице напарницы. Та в ответ лишь несколько нервно смеется, не находясь в ответе, будто бы боясь испортить и без того неспокойную обстановку в голове Жана. В машине же он шутками не сорит и предпочитает ехать в сопровождении мелодичного голоса Брендона Ури, а не своего собственного. Единственное, что он говорит, это «берем всех священнослужителей, прихожан выгоняйте. Там люк под сидением в одной из трех кабин, проверьте», обращенное другим офицерам, когда они уже пребывают на место, куда заранее вызвали наряд окружной полиции. Фактически, поездка длилась всего минут двадцать от силы, которые, хоть и полностью сопровождались веселящей музыкой, на самом деле казались просто сплошным испытанием на стойкость: они оба пытались сохранять спокойствие, надеясь на то, что в дальнейшем обойдется без каких-либо сюрпризов и маскарадов, но живое напряжение Жана отдавало даже в ее собственную голову, отчего та сидела, чуть нахмурив брови в предвкушении. Так что, когда они оба вылезают от служебного седана Camry и оба чувствуют свежий воздух, который старательно вытесняет неприятную тревогу внутри, то даже чувствуют, как к ним возвращается азарт к выполнению заданий, вершины правосудия и юмор. — Покажем им, как Богу молиться, — мужчина бьет кулаком по кулачку напарницы, принимаясь разминать затекшую шею. — Поняла, — она усмехается в ответ, быстрым шагом направляясь к церкви. *** — Я спрашиваю ещё раз. Пик голову вбок поворачивает так, что она хрустит. Потягивается, ведь сам допрос кажется для неё чертовски долгим. Она не привыкла к физической силе, в отличие от Жана, тем более к служителям, какой бы они не занимались дрянью. Девушка склоняется к святому отцу, взглядом в него впиваясь, подобно кобре и ее жертве, и бьет по столу со всей той небольшой силой, что в ней имеется. — Какого черта там происходит? Что это? Вы можете объяснить, какие были цели? В ваших же интересах начать вести со мной переговоры, — она наклоняется ближе, чуть ли не шепча на ухо. — Мой напарник готов Вам вырвать все волосы и зубы, заставить проглотить их и избить до такого состояния, что Вас мать родная не узнает, — она выдерживает паузу, отстраняясь просто для того, чтобы снова взглянуть в глаза святому отцу. — Ну так что? Поговорим или Жан может оторваться по полной? Жан не был приверженцем насилия, ведь так его учили на курсах по управлению гневом — решать все словами, даже если ты — плохой коп и этого требует работа. Но сегодня и сейчас все было иначе, и оба священника будто сами желали того, чтобы их тела истязали до полусмерти, будто тогда они смогут искупить свои грехи перед богом. Впрочем, они, кажется, и вовсе это грехами не считают. — Можете говорить и издеваться над нами сколько угодно, наш Бог уже готов открыть для нас свои двери, а наше дело не исчезнет! — человеку, истекающему кровью, обычно полагается кричать, но отец Барри, хоть и хрипит, но говорит достаточно четко и спокойно. — Псих, — хмуро сплевывает Кирштайн, а затем резко отпускает скомканный ворот рубашки, да так сильно и грубо, что стул, на котором сидел отец, здорово шатается и чуть не падает. — Пик, — он устало смотрит на напарницу и кивает, будто давая негласное одобрение на что-то. Она кивает напарнику в ответ, томно вздыхая. — Если Ваш Бог готов открыть для вас свои двери, то, значит, он хочет, чтобы вы сдохли, как лживые крысы? Ей нужно давить. Да так, чтобы втоптать их в грязь лицом. Самой неприятно, ведь она понимает, как это низко, но в их ситуации по-другому никак. Она специализируется на психологии, а не на насилии, но уровень напряжения растёт, а это значит, что придётся перейти и к варианту «Б». — Если ваш Бог и есть, то почему он не спасает вас, а?! — она грубо хватает одного из мужчин за подбородок, сжимая пальцами челюсть. — Хочет, чтобы вы пострадали? Хочет, чтобы вы захлебывались в собственной крови? Барри, кажется, пытается сделать вид, что не обращает никакого внимания на это, будто это часть его обычного дня. Держится хорошо, даже очень. — Херовый у вас божок какой-то, если позволяет тем, кто был ему так верен, умереть столь больно и мучительно. А может его и вовсе нет? Она отходит, театрально оглядываясь по сторонам. — Эй, если ты тут, подай знак, а! Может, ты донесёшь нам, зачем эти ублюдки убивали невинных людей? Или, быть может, спасёшь своих рабов? И поворачивается к пастырям с нечитаемым выражением лица. — Как же так, никто не отвечает. Что же это выходит… Ваш всемогущий не появляется, заставляет вам отдавать всё, идти на умышленное преступление, но при этом не давая ничего взамен. Неужто его замысел таков? Почему ваш бог так жесток? И как жесток его замысел… Она поняла, что уже начала повторяться, не желая откровенно оскорблять чужую веру, и решила, что лучше Жану продолжить самому. Вновь кивнув последнему, она уходит из комнаты, оставляя их наедине, чтобы самой перевести дух: нелегко быть верующей, но при этом винить кого-то еще в их собственной вере. Однако, возвращаясь уже через пару мгновений, Пик видит, как Кирштайн продолжает докапываться до правды. У одного из священников уже разбита губа, у второго всплывает медленно фингал под глазом. Она подходит к Барри и осторожно берет его руку в свои, поднимая свой жалостливый взгляд. — Говорите, что он готов вас принять к себе? Вы не умрете. Пока что. Но мы обеспечим вам такое веселье, после которого смерть покажется моим личным подарком… А может, никакого бога и нет, а вы всего лишь психи? Выдумали себе всё, внушили, ведь, эй, если он тут, он спасёт вас, да? Вы его не ощущаете, не видите, не говорите с ним. Его нет. Он нереален. Голос ее звучит мягко, но вместе с тем пробирает до костей. Она сжимает широкую ладонь чуть крепче, явно надеясь воззвать к здравому смыслу, сидящему глубоко внутри мужчины, но, не заметив в чужом взгляде ничего, кроме холодной уверенности и непоколебимости (стоит отдать ему должное), со злостью выворачивает руку мужчины, скалясь совсем неестественно для психолога. — А боль реальна. И мы с моим напарником реальны. Мы сейчас Ваши Боги, которые решат вашу судьбу. Захоти мы — и вы умрете от пистолета в нашей кобуре. Захоти мы — и вы будете помилованы. Самое время менять религию, не считаете? Она прокручивает сильнее, крутя ее теперь в другую сторону, будто бы наслаждаясь скрежетом костей внутри и болезненного мычания своей временной жертвы. — Говорите, ублюдки, зачем это было делать? Жан смотрит на свою чудаковатую напарницу с некоторым упоением и восхищением, что эта всегда спокойная, почтительная и тихая девушка сейчас умудряется выдавать такие перфомансы, в которых оскорбляет чужую религию и само существование бога в целом, бьет мужчин больше нее самой в два раза и просто ведет себя, как настоящий плохой коп, хотя, казалось, что в допросе должен участвовать один хороший и один плохой коп, но в итоге они оба, по непонятным друг для друга причинам, разделили тягу к жестокости. — Ладно, Пик, достаточно. Они не расколются, — детектив разминает саднящую от ударов руку и смотрит на окровавленные лица двух священнослужителей с омерзением. Оба мужчин сидят на скрипучих стульях, тяжело вздыхая, но по-прежнему ничего им не отвечая. — У нас еще третий есть, — и переводит взгляд на коллегу. Отец Барри с трудом поднимает на него взгляд и шепчет что-то неразборчивое, но Жан уже не обращает внимание, скрываясь за дверью. * * * — Я сказал вам уже все, что мог, теперь отпустите меня! — практически навзрыд кричит молодой человек, кажется, одного возраста с детективами. — Вот были бы твои папочки посговорчивее, как ты, тогда все было бы намного быстрее, и не пришлось бы вырывать тебе твои аккуратные ноготочки, — негромко, но отчетливо говорит Кирштайн, тыкая стволом пистолета ему в поясницу и кивая Фингер, что держала перед ним бумажку с текстом. — Эти чертовы идиоты заставляли меня помогать им! Мне просто нужна была работа, а не этот бред с жертвоприношениями! — голос юнца потихоньку затихал, создавая ощущение, что его вовсе уводят из отдела, но на деле его просто вернули обратно в камеру. Целого и почти невредимого: чтобы согласиться на их условия, парню хватило всего двух смачных ударов. Вот вам и преданность своему делу. * * * — Ну что, готовы продолжить? — протирая руку бумажным полотенцем, спрашивает детектив, все также глядя сверху вниз. Оба священника ничего не отвечают, косо переглядываясь друг с другом. — Я спросил: вы готовы продолжить? — и на этот раз он звучит не так дружелюбно. Барри молчит еще немного, и Жан уже думает, что придется продолжить мордобой. — …Это… Не было жертвоприношением… — признается мужчина, не поднимая глаз. — Мы освящали их тела, чтобы помочь им достичь Бога… — Черта с два! Она заносит новый удар, хмурясь. «В тихом омуте», да? Пик, будучи человеком всегда спокойным и сдержанным, сейчас даже самой себе казалась дьяволом во плоти, а её импульсивный и чересчур жестокий порыв был тому подтверждением, когда она костяшками в крови провела по собственной щеке, тем самым пытаясь вытереть чужую, но в итоге лишь сильнее размазывая её. Рука болела так, что ей пришлось обхватить собственную кисть, чтобы размять конечность и убедиться в том, что она сама себе ничего не сломала — Порко бы оценил. Оценил и тут же пожурил Фингер за такое, а она бы лишь улыбнулась в ответ и пожала плечами. Жан ничего не говорит. — Освящали? Освящали, мать вашу? — переспрашивает девушка, будто надеясь, что ей просто послышалось. Она прикрывает глаза на пару секунд, делая глубокий вдох, а затем также размеренно выдыхает, пытаясь совладать с накатившей внутри агрессией. Фингер буквально кипит от злости, и Кирштайн даже в приглушенном свете видит, как она вся краснеет, не в состоянии сдержать своего внутреннего демона, что отчаянно пытается вырваться наружу. Интересно, это ему повезло его увидеть, или же она всегда такая? А она ведь даже не видела того, что видел Жан. — Пик, — он окликает ее негромко, но этого хватает, чтобы она обернулась на него и сбавила обороты. Она действительно дала слабину. Это был второй раз, когда ей пришлось избивать человека на досмотре, впервые же это случилось где-то год назад. И ей жаль, что Жану пришлось наблюдать за подобной не самой приятной картиной, но всё произошло настолько быстро, что девушка и не успела понять, как вновь скатилась в это. — Порядок действий. Что вы делали для их «освящения»? Это было добровольно? — Мы их не заставляли. Мы лишь направляли их на путь истинный, но это был их сознательный выбор, — второй, менее побитый, но более разговорчивый священник наконец подал голос. Снова переглянулся с Барри, грустно кивнувшему ему, и продолжил: — Сначала мы обмывали их в святой воде, исполняли скромные желания в последнем ужине перед уходом в путь, поили вином, — священник говорил негромко, изредка сглатывая и прочищая горло. Жан старался не давить на них так, как это делала Пик, и просто позволил говорить самостоятельно, но один вопрос никак не давал ему покоя: — В подвале были только головы. Что вы потом делали с телами? — Мы должны были заботиться не только о наших прихожанах, но и о тех, кому некуда пойти и нечего есть, — у Кирштейна брови медленно, но верно ползут вниз, в то время как ком из желудка ползет вверх, к горлу, когда он просто предполагает, что священник хотел этим сказать. — После крещения, нужно было заколоть тело. Освященным мясом мы кормили бездомных, прямо как когда-то Иисус Христос даровал своим последователям хлеб, сделанный из его плоти. Его точно сейчас вырвет. Он закрывает рот кулаком и тяжело дышит носом, старательно не представляя себе ни процесс готовки, ни кормежки. — Но мы также хотели почтить память тех, кто принес эту жертву в виде своих тел, чтобы суметь отправить свои души на небеса. Это все было ради их же блага… Барри слышно кашляет, и с губ его, вместе со слюной, перемешанной с кровью, слетают и имена тех, кто «принес себя в жертву». — Бернард… Инесса… Джонатан… — Кирштайн мысленно сверяет информацию в своей голове, которую он уже успел запомнить из этого дела. Все три головы он нашел под землей. — Вирус гепатита, ВИЧ, болезнь Кори, кишечная палочка и прочие инфекции… Скармливая бездомным человеческое мясо, вы также отправляли их на смерть, но более мучительную… — единственное, что способна выдавить из себя Пик, кроме тихих матов. Девушка закрывает рот ладонью, сглатывая шумно. Представлять это никак не хочется, но картинка сама всплывает в голове брюнетки, как, впрочем, и у её коллеги, на которого она переводит неверящий в это взгляд. — Это все? — священники слабо кивают, с трудом поднимая тяжелый взгляд на детектива, от которого ему снова становится не по себе. —Она быстро выходит из комнаты допроса, чувствуя, что и секунды больше рядом с этими психами не протянет, также, как и не протянет без чистого воздуха. Уже в коридоре она присаживается на скамейку и закрывает ладонью лицо, тяжело дыша. — Вот тебе и святые отцы… — негромко она выдаёт спустя минуты три молчания, после чего всё же смотрит на напарника. Жан слышит, как один из них — он уже не разбирает, какой из хрипов кому принадлежит — кричит «вы ошибаетесь, освященное мясо не может навредить!», а потом слышит кашель. Хочется развернуться, ударить еще раза два-три, чтобы выбить из них это дерьмо; хочется накормить их тем же мясом, которым они кормили бедняков, просто чтобы показать и доказать, что они не в мире животных, где есть чужое мясо просто необходимо для выживания; хочется хотя бы взглянуть в глаза этим двум психам, чтобы увидеть всю их бесконечную уверенность в своих словах и действиях, но Кирштайн ничего из этого не делает. Останавливается в проеме на одно мгновение, сжимает ручку двери покрепче и, наконец, закрывает ее. В коридоре не так тихо, как хотелось бы. Не настолько, чтобы слышать, как разговаривают тихо два священника между собой, роняя ненужные им обоим извинения и жалостливые всхлипы побитых собак, но настолько, чтобы слышать тяжелое дыхание напарницы. Он неуверенно заносит ладонь над ее согнувшейся спиной, чтобы по-дружески пригладить и как-то поддержать, но все же просто опускает на ее узкое плечо и легонько сжимает, будто внимания на себя пытаясь обратить. — Как ты? В порядке? Могу кофе купить, чтобы хоть как-то в чувства пришли. — Все путем. Хотя после таких признаний кофе только с виски. Но без кофе, — усмехается, вздыхая шумно носом и откидываясь на спинку стула. А затем, немного погодя, продолжает: — Но нужно будет еще бумаги заполнить, — нехотя говорит, снова вздыхая. Однако, заметив убитый взгляд Пик, брови сводит в снисходительном взгляде, и уголком губ дергает. — Впрочем, можно и завтра этим заняться. Капитан все равно сейчас на больничном. — Не хотелось бы снова попасть под его пристальный взгляд, но надеюсь, что он поскорее пойдёт на поправку, а то наш офис превратиться в одну большую свалку. Они оба устало, кривовато усмехаются, и внутри у Фингер становится тепло. Она бьет несильно парня в плечо, на что тот удивленно ресницами хлопает, взгляд поднимая. — Спасибо, напарник.