Даунтаун 99

Наконец Арлерт может похрустеть пальцами, потому что ему подвернулось интересное дело. А с ним и допрос, к которым он так привык, заходя в эту комнату со скрытными окнами в нем, как к себе домой. Но в этом деле не все так просто. Преступник сидел там до последнего, словно выжидая, чтоб его поймали, словно он сам добровольно сдался. И, казалось бы, чего такого? Преступник сам признался, когда его обвинили, увидев с наркотиками в каком-то клубе, сажай его и дело с концом. Но что-то здесь не так, Армин знает. Но Артлерт дверью скрепит, смотрит на парня напротив, что так вальяжно развалился, и учтиво улыбнулся только этому. Присаживается и складывает руки в замок. — Для моего удобства будем использовать инициалы. Надеюсь вы не против. И, пожалуй, начнем, — он выровнял бумаги с досье заключенного в своих руках, постучав тонкой стопкой по столу, и снова разложил перед собой, будто гадальные карты, на которых сейчас будет раскрывать и предсказывать дальнейшую, пусть и не самую приятную, судьбу своего «подопечного». — Наши сотрудники видели вас в одном из клубов Квин Энн, где вы занимались непосредственно наркоторговлей. Вы уже признавались, конечно, но я хочу услышать это от вас лично. Так ли это, мистер Кей? Сидящий напротив мужчина совершенно не выражал никакого интереса к допросу: на лице его не отражалось ни страха, ни тревоги, ни какого-либо намека на слабость. Каждая частичка его тела кричала о том, что он — ублюдский преступник. Самодовольная усмешка до сточенных клыков, разведённые в чёрных поношенных джинсах длинные ноги и забитая татуировками кожа на рукавах, словно только что из-под надзора выпустили опасного уголовника. У него взгляд пропитан хитрой синью и говорил только об одном — ему всё равно. Это всегда было опасно. Но на Армина он отреагировал безразличным кивком, да только больше съехал по стулу вниз, удобно упираясь острыми лопатками в скрипящую спинку стула и расслабленно опуская массивные плечи. Сам Арлерт тем временем наблюдал, за руками, стертыми до корочки, за напряженными мышцами и положению ног. Даже если он и выглядит так лениво и вызывающе, развалившимся на металлическом стуле, светлые глаза все заметят по мелочам; случись что, и он подорвется раньше самого детектива. Будто всегда готов к возможной опасности. Под рубашкой — натренированное тело, что даёт ответы на многие вопросы. Костяшки стертые. Больно бьют. Мышцы крепкие. Сильный удар. Ноги упираются в пол крепко, потому что он привык убегать. Не очень хорошо. Армину было бы куда приятнее, будь он действительно спокоен, не воспринимая белокурого, милого и безвредного на вид детектива всерьез. Хотя, может он и правда не воспринимает — сложно сказать сразу. Да и он же, вроде как, устал. — Иногда люди устают, — тот прикрывает глаза и ведёт подушечкой пальца по собственным запястьям, — поэтому я здесь. Да, это я продавал пакетик наркотиков в том клубе. Мне, правда, казалось… Стул скрипит противно и долго с тянущейся тревогой, когда мужчина придвигается ближе и упирается скучающе локтями в стол, смотря на Армина насмешливо. Скрип по пустым, серым стенам ударяется, эхом раздаваясь в уши, но такой шум привычен и совсем не дергает детектива, спокойно позволяя преступнику сократить дистанцию. Рискованно, потому что этот самый Мистер К. разложит его на лопатки очень просто, но делать это в густонаселенном участке — глупо. — Что у вас больше мозгов, чтобы не спрашивать меня по сто раз, господин детектив. На колкость он не злится вовсе, смотрит бесстрастно, с холодной серостью во взгляде и усмехается. Человек перед ним, кажется, готов не только наркотиками продавать. Такой, как он… может быть готов на все. Но ведь для этого должна быть причина? И Арлерт ее подушечками пальцем старается нащупать. — Я проверял, — не отвечает, что именно и не собирается, сидит, по привычке с прямо осанкой, заглядывая в блокнот. Там не записи, а кривые рисунки. — Вас забрали с отеля. Устали значит, потому и не собирались уже убегать, да? Это довольно интересно, в отеле вы толком не обжились… Неужто вы в бегах? Но, даже если так, то кое-что в этом необжитом месте осталось. Арлерт щелкает ручкой специально раздражительно, опуская светлые ресницы к каракулям. — А именно запах, странный, цветочный и он точно не ваш. И одежды много для одного человека, даже не соответствует вашей комплекции, как я уже погляжу. Да и, тем более, зачем вам вторая зубная щетка в ванной, правда же? — теперь он наклоняется слегка, смотря в упор с подступающей к горлу угрозой. — Мистер Кей, вы были не одни, ведь так? Почему ваш сосед сбежал-то? Г д е же тогда ваш друг прячется? Каким бы дерзким он [мистер К.] не был на словах, нужно прислушиваться к каждой догадке детектива, чтобы отвести подозрения. Он в лице не меняется, лишь смотрит с невыносимой угрозой холоднее, словно сейчас дёрнется как дикая собака со стула и легко сломает Арлерту руку за другое следующее слово. Мужчина в отвлечении ведёт кончиком языка по внутренней щеке незаинтересованно, и неотрывно наблюдает, под столом сжимая замок из пальцев до побелевших костяшек. Сейчас Мистеру К. нужно тщательно подбирать слова, как этот заведённый перед ним человек, жаждущий разобрать паззл загадок собственными руками жадно и скоро. — Вы в курсе про то, как не очень богатые люди делят жильё? — он чуть голову склоняет, смотря исподлобья с пренебрежением, и бровью ведёт, словно раздражается от «глупости» детектива. Голос от вранья не дрожит, наоборот, кажется таким же уверенным, как и пару минут назад. — Я даже не запомнил его имя, но если вам угодно искать в этом скрытый смысл — наслаждайтесь придуманными сложностями. Так, наверное, чувствуете себя не таким бесполезным. К. откидывается на спинку вновь и ноги вытягивает, едва ли касаясь чужой ноги в абсолютно детской дразнилке. Он складывает руки на животе и откидывает голову назад, закрывая глаза так, словно готовился к сладкому крепкому сну. — Если бы я тому человеку сказал, чем занимаюсь, он бы не стал делить со мной цену. Ещё вопрос? — как уверенно звучит темноволосый напротив него, не будь в руках Армина небольшая зацепка и слишком рабочая голова, он бы возможно предпочёл полностью верить его словам. Но и не сказать, что он совсем уж ему не верит. Человек перед ним на вид, как прогнивший преступник, что окажется опасным даже для своей тюрьмы. Арлерт уже успел себе представить мини-фильм, где почти каждый за тюремной клеткой боялся этого парня, пока он злостно рычал заезженную из экшн-фильмов фразу «это не меня заперли с вами, это вас заперли со мной!». Даже если он не в два метра ростом и не массивный шкаф, то точно волосатый медведь. У него аура такая ядовитая, прожигает воздух, рядом с ним некомфортно сидеть, и кажется, что еще чуть-чуть, скажи ты еще ч т о — н и б у д ь и он сломает тебе нос об стол. Но Арлерт не боится сломанного носа, потому так упорно близко. Ведь, если тот сорвется, то проиграет в первом же раунде. Но детектив молчит, и руки его сползли со стола, возвращая детективу мягкие черты. Словно он не сжимает человеку горло своими подозрениями, пытаясь найти его болевую точку, а просто обсуждает с мужчиной неприятную ситуацию в чужом заведении. Нашел ли что-нибудь Армин? Возможно нет, а может он подобрался даже ближе, чем предполагал. Пока что доказательств мало, он не может закончить все на одной догадке, ему следует копать дальше. — Допустим. Но тогда почему вещи свои не забрал? Почему так и не вернулся, если он просто ваш сосед и дело к вашей грязной репутации совсем не имеет? Испугался полиции? Куда-то спешил по своим делам? Или вам так безразлично, что даже не задаетесь вопросом? — Арлерт попытки задеть его профессионализм успешно игнорирует, но чужие ногу через офисные штаны отчетливо чувствует и игнорировать не может, выразительно приподняв бровь. Дурачится? Отвлекает его внимание? Армин выпрямляет плечи и спину, смотря на К. и почти не моргая, лишь после слегка снисходительно кивая, и, выдержав маленькую паузу, продолжает: — Покопался в вашем белье, говоря грубо, уж простите за дерзость. Нашел фото, не знаю уж, ваше ли или вашего соседа. Но оно меня заинтересовало, — он встает, оставив преступника только с этой долей информацией, имея при себе фото дедули, чья личность оказалась в списке мертвых по базе данных. Чья личность совпадает с фамилией подозреваемого. — Вопросы еще будут, но потом. Располагайтесь у нас столько, сколько захочется мне, Мистер К. До встречи, — блондин кивает учтиво, бросив напоследок прохладный взгляд через плечо, когда выходит из комнаты для допроса.

* * *

Мистер К. остаётся с вязкой тяжестью комнаты вплоть до следующей встречи. На него энергия давит с хрустом костей и никто не видит, как хмурятся его брови каждый вечер перед тем, чтобы занять скрипящую постель, да эти попытки наконец сомкнуть глаза. Ему не дали ответить. Но когда они встречаются вновь, К. сидит так же, как и в первый раз: широко расправив плечи, напрягая руки, забитые в бесконечных маленьких тату. У него ядовитый взгляд забирается под кожу иглами напряжения и холодной агрессии, только тот смотрит в лицо Арлерта и на фото безразлично, словно тёплая фотография старика его не трогает. Может, так и было, потому что единственного человека, что заставляет сердце пульсировать болью — на фото не было. — Я должен иметь мнение на этот счёт? — сухо спрашивает тот и лениво отрывает взгляд от плотной потёртой бумаги к мягким щекам, растирая собственные пальцы под столом в попытке не разбить лицо Армину сейчас. — Или к чему эта игра, господин детектив? Прошло достаточно времени после первого допроса и потребовалось поковыряться в старых бумагах в архивах и пройтись по местам, где т е с а м ы е события произошли еще года как три назад. Смерть старого мужчины, на которого закрыли глаза так легко и забыли, оставив дело пылится в глубине ящиков. Папка пропахла металлическим запахом и какой-то пыльной ненужностью. Теперь же отодвигая со скрежетом стул, при этом не садясь на него и кидая фотографию на стол, прямо перед носом подозреваемого. И встречает только безразличный, казалось бы, незаинтересованный взгляд синих глаз. Косит под дурочка, значит? Но загнанность зверю знакома и со следующим замечанием: мужчина даже не опускает взгляд к фото, с каким-то жгучим вызовом смотря Армину прямо в лицо с пульсирующим огнём своего интереса и одновременной злобой. Он смотрит долго, оставляет между бровей ощутимую невидимую дыру и безучастно опускает веки. — Видимо, вас не трогает фото своего дедушки, как я понимаю? Дата смерти была установлена года три назад, нашли мертвым в парке. Но там был не только его труп. Поножовщина, получается? Одноногий, пожилой мужчина и молодой человек, массивнее его? Что-то мне подсказывает, что он был не один. Вы к этому, случайно, не причастны? Арлерт какое-то время стоял прямо, нависая над парнем, лишь после опираясь о стол руками, словно зажимая морально, блокируя к отступлению. Все также следя ярким голубым блеском за темной синью и наблюдая за любой дрогнувшей линией лица. — Мой дед умер раньше и выглядел не так. Вы хотите мне приписать чужое убийство? — он хмыкает с усмешкой и отводит согнутый локоть назад, закидывая на спинку стула. Оставляет ногу на колене, не думая качать ступней, и сам изучает лицо детектива, будто сам хочет за что-то зацепиться. — Так можно решить пару дел, которые вы просрали, понимаю. К. всё-таки фото разглядывает, оценивая, и нисколько не меняется в лице. — Мне поебать. Можете подобрать ещё одно убийство, которое не смогли раскрыть. Я уже сдался. Какое-то время они сверлят друг друга взглядом, и ох, злобу со стороны Армин кожей чувствует, липнет к мягким чертам лица вязким, приставучим жаром, словно лазерной указкой хочет прожечь дыру, да побольше, чтоб расплавить этот мозг, вечно подбирающийся к опасному. Арлерт словно палкой по улью тыкает постоянно. Рискованно, почти без страха. Он, черт возьми, докопается и сломает этого человека, как только увидит куда надо надавить. И, увы, дедушка это не его слабость, по крайней мере, уже давно. Детектив красноречиво хмыкает на очередные колкости и усмехается шире, приобретая более резкие черты, чем обычно. — О как, значит, это были не вы? Так вы утверждаете? Но, возможно кто-то другой. Кто убил того молодого человека, — наконец же, детектив, словно расслабившись, садится, машинально закидывая ногу на ногу и складывая привычно руки в замок, и смотрит исподлобья. — Но я и не собирался скидывать убийство на в а с, в любом случае. У вас есть алиби, Мистер К. Армин не боится поднести телефон преступнику, чтобы показать запись с камер видео-наблюдения. — Дата и время совпадает с датой того происшествия. Интересно получается, да? Вы здесь просто покупаете сладкий, наверняка приторный тортик. Себе? Сомневаюсь. Вы в куртке, понятное дело, третье сентября, начало прохладной осени. Но, постойте, чья эта куртка в ваших руках? Зачем вам две куртки, Мистер Кей? — да, он издевается, наглядным образом издевается, играется с ним, словно стараясь довести до белой ручки. — Кажется, глупости, вы просто с кем-то поехали в парк. Купили торт, может, на день рождения. Причем тут та поножовщина? Вы тут каким боком, да? Вы-то, может быть, и нет. Но магазин этот находится через дорогу от происшествия. И… Арлерт, выдерживая чересчур тяжелую для такого момента паузу, листает следующее видео, в котором скрипят шины слишком резко. — Это вы, с к е м-т о. Увы, камера лица не засекла. Вы уехали буквально сразу. И даже про торт забыли, — детектив убирает телефон и склоняется с усмешкой, в голове у него не чувство, а холодный расчет, он давит на человека до хрипа и не скрывает безразличия. Кажется пугающим, кажется смертельно опасным. — Врать мне плохо, мистер К. Вы думаете, с той базой данных, которая у меня есть, я не пробью ваши р о д с т в е н н ы е связи? Сиротка вы наш, будьте благодарны, ведь именно этот дедушка усыновил вас. В пустой потухшей сини перед самым хрусталиком К. видит это самодовольное лицо разбитым в кровавые ошмётки. На секунду прикрывает глаза, ощущает ненастоящее тепло живой крови на собственных костяшках, где капли ударяются об пол гулко, позволяет уловить хруст сломанного носа и воображаемый звук успокаивает едва ли заметную под столом дрожь пальцев. Он открывает глаза вновь и хочет дёрнуть за светлые ангельские волосы вниз со звоном удара в ушах, но лишь крепче вгоняет короткие ногти в кожу, оставляя бледнеющие рубцы. И смотрит. Смотрит. Смотрит. Больше не усмехается. — Я торговал дурью в клубе, — повторяет он первые свои строки, пропустив мимо ушей чужое давление. Он бы, может, подставил лицо под удар, дал бы себя посадить за бесконечные убийства, дал бы делать с ним что угодно, потому что это не трогает сдавленное пылью сердце никак более. Он родился с этим скользким давлением, он жил с ним, он сам был давлением на всех остальных. Но самое печальное в этой ситуации то, что он повторяется. Словно эти слова о дури — единственное, за что он может цепляться, единственное его оправдание и то единственное, что у него остается. Арлерт его вымотал, он видит это: как опускаются плечи и при этом напрягаются руки. Видит прожилки от сжатой челюсти. — И теперь я здесь. Больше я не понимаю, в какую игру со скуки вы хотите меня втянуть. Вы заигрались. Если с н и м что-то случится — он перевернёт мир. Он разорвёт его на куски и будет собственными зубами вырывать у каждого по куску плоти, захлёбываясь, как животное в крови. Он спрячет то единственное за своей спиной, закроет, жадно впитает в себя всю е г о боль и не отдаст этому миру. Он тихо выдыхает: — Обработайте кого-нибудь ещё. Его защита пошла трещиной, еле заметной, но детектив ее видит и следит, как узор на защите, оживая, образует брешь, образует его слабость. Его слабость не дедушка. Его слабость не он сам. Его слабость, это т о т парнишка на камере, чье лицо не удалость увидеть из-за качества и ракурса. Но Армин уже знает, куда копать дальше. Ведь он нашел ту самую его трещину. Он долгое время молчит, ничего не говоря и смотря на мужчину с вернувшейся светлой нежностью и чистой сдержанностью. Холод остается лишь в его глазах. — Я вас услышал, Мистер К. Отдыхайте. Следующий допрос будет последним, я надеюсь. Скоро это закончится. Скрип двери и человек с опущенной головой и сжатыми до белых костяшек остается в тишине не долго. За ним приходят, чтобы забрать и отвести обратно в камеру.

* * *

Когда он долго сидит в одиночной камере — начинает невольно хмуриться. Под одежду забирается отрезвляющий холод, ведь пока он только и может, что смотреть на закрытую дверь и ждать собственного палача. Хорошо, если Арлерт оставит всё так, как есть. Плохо, если этот уёбок пойдёт дальше в своей игре и пустит гнилью единственное счастье в жизни, к которому гулко бьётся сердце, жалко пытаясь выпрыгнуть в руки его любимого музыканта. Он бы сейчас послушал, как тот играет на флейте у машины и тихо поёт ночью, растворяя кошмары в горечи собственного голоса. К. может принять лишь один исход — тот, что он выбрал для себя и члена семьи сам. Он смирится лишь с собственной виной и будет драть зубами лицо детектива, если тот заденет любимого мальчишку. К. вслушивается в тишь гудения комнаты и низко опускает голову, потому что жадно скучает даже не по свободе, а по янтарным глазам и теплой улыбке. Арлерт зашел дальше, как от него и ожидалось. Как бы шрам не загнивал, как бы чужое ранение не болело, ударяя кислотным запахом по носу, он продолжит ковыряться. Мистер К. не единственный такой, кто оставался специально несколько дней в одиночной камере с недосказанностью детектива, специально оставляя его с собственными мыслями, чтоб человека разъела до оголенных костей. Нет, Армин просунет руку до самого позвоночника, заденет сердце и легкие своей жертвы, испачкает белую рубашку по локоть, да хоть по плечи, но найдет то, ради чего и были все эти страдания. Тишина прерывается щелчком выключателя и для К. картина привычная: детектив один, останавливается ближе к столу и прячет тонкие запястья в карманы. — Вы в прошлый раз сказали мне обработать кого-то еще. Что ж, я вас услышал. Скрип двери и линия света пропускается в сумрак комнаты, впуская внутрь белокурого паренька, с яркими волосами и такими же яркими глазами. Он чуть хмурится, смотрит виновато, тяжело и тоскливо, поджимая тонкие губы и уже торопясь подойти к заключенному, но Армин останавливает его за плечо. Слышен звон: конечно же, у задержанного наручники. — Я допросил его. Знаете, мы даже похожи чем-то, — Арлерт за подбородок того берет, лицо вертит. Они правда похожи, хотя у этого одуванчика черты лица острее и прикус неправильный, но детектив больше упирается на личные взгляды. — Знаете, как я его нашел? Вашего друга с той записи? По той дате и вашему инстраграму. У вас золотые руки, хочу заметить, — он коротко усмехается, на секунду отходя от темы, но тут же возвращает себе свой холодный взгляд. — Вы мне врали обо всем, кроме дури. А вот ваш д р у г мне не соврал ни в чем. Сказал про день рождения. Про дедушку. И как убил. Армин мальчишку отпускает. Полиция в дверях стоит и будто не слышит того, что происходит перед носом, но он не позволяет подойти к уголовнику, который, совершенно очевидно, теперь ненавидит детектива каждой клеткой своего тела. Ведь Арлерт чертов монстр. — У б и й с т в о, Мистер К. Вас это наталкивает на какие-нибудь мысли? Ваш дружок отправится в тюрьму, вы же знаете, что там, за решеткой? А если нет, то я опишу. Избиение, насилие, изнасилование… — со стороны кажется, будто он наслаждается собственными словами. — Это малая часть того, что там происходит. Его там сломают, он будет видеть чье-то самоубийство через решетку, и когда он подумает о своем собственном самоуби- — Хватит, прошу! — Армин замолк, тяжело выдохнув, понимая, что начинает перегибать, переводит взгляд на пару карих глаз и отпускает парнишку из хватки. К н е м у. — В этом и дело, — глухо рычит мужчина, прижимая к щекам парня грубые ладони, осматривая так трепетно, что начинаешь сомневаться, точно ли он до конца чёрствый. К. выдыхает шумно, не найдя синяков на теле любимого, и осторожно касается сухими губами чужого лба, пока светлый парнишка не сжимает одежду на чужой спине со скрипом ткани. — Он не может туда пойти. Он единственное, что делает меня человеком. Вы… Ты должен понимать, почему ему туда нельзя. Или посадить меня, человека, который жил так всю жизнь, не зная ничего другого, или закрыть его. Он жалеет каждую минуту своей жизни, что убил, а мне не жаль. Я не испытываю вину. Я всё это время пытался забрать его боль, когда он извинялся в бреду. Ему тошно. Но если с ним что-то случится, если там с ним что-то сделают, я совершу вещи хуже этих, — он хочет сделать угрожающий шаг в сторону Арлерта, но пальцы члена семьи крепко сжимают локоть, сдерживая. И он останавливается. — Я уничтожу всё, что вижу, потому что я люблю его. Потому что в меня, урода, поверят больше, чем в него. Слушай сюда… — Я хочу, чтобы вы сказали мне правду. Всю. Что вы его покрывали, что продавали наркотики умышленно с этой целью. Что ваш д р а г о ц е н н ы й все-таки убил человека. Вы же не будете и дальше отпираться? Сквозь прищур света фигура родного человека кажется бредом под веселящей травой. Он, сгусток холодной жестокости и злобы, всё это время такой безразличный, сейчас так позорно резко подрывается на месте с шумным выдохом сквозь зубы и до громкого грохота стула за спиной. Тепло чужого тела ощущается вспыхнувшим болезненным огнём невыносимой боли и тоски. Нет больше причин водить детектива за нос. Мужчина поворачивает голову к Арлерту и прячет дорогого цыплёнка себе за спину, напоминая чем-то медленно вырывающегося из тугих цепей зверя. Ещё немного и он забьёт голыми руками всех вокруг до последнего хриплого вздоха. — Он никогда не убьёт больше. Это была случайность и самооборона. Он никогда этого не хотел. Во мне нечего уничтожать, во мне ничего не осталось хорошего, кроме любви к нему. Во мне ничего больше нет. Но если ты это уничтожишь, детектив, видит Бог, что я заберу с собой всё, что вижу. Я сотру это в пыль. Он не заслужил, — его взгляд дрожит и мечется, а он оборачивается к солнечному парню и хрипло выдыхает, — я так сильно люблю его. Он не должен всё это пропустить через себя. Его не должно там быть, потому что из нас двоих спасать нечего у меня. Но он всё ещё дрожит от вины ночью, пока я могу повторить это ради него хоть сотню раз и спать как убитый. Пойми, детектив, — мужчина рычит, смотря ему в глаза, — выбирай злодея истории блять правильно. Пыль поднимается после звонкого грохота стула и стол скрипит противно. Вот оно. Как комната допроса оживает, стоит Арлерту приложить к этому делу руку! Как эти стены впитывают крики, слезы и хриплые всхлипы разных, совсем незнакомых им людей! Как ногти скребутся о стол от страха, как сживается руки о его край, как ломаются стулья, смачно ударяясь о стенку! Ведь именно Армин, с его расчётливым холодом и профессиональной жестокостью, выворачивал их души, их прошлое, их дорогое и любимое наизнанку. Пользовался, манипулировал, держал в узде, чтобы закрыть это дело, чтобы собрать этот кубик, раскрыть этот паззл, решить головоломку, распутать клубок стертых ниток. Арлерт — тот, кто ходит за участок, чтоб покормить бездомную кошку, получая ласку и тепло, стоит маленькому комочку потереться об его руку так доверчиво и с важным видом просить семгу, а не сухой корм. Тот, кто встает раньше времени, заспанный и не выспавшийся вовсе, но старается и готовит для подруги детства ее любимую котлету с сыром или какой-нибудь сладкий, яблочный пирог. Арлерт — тот, кто отнесет за тебя документы в архив и заполнит базу данных; тот, кто придет и поможет тебе больному, даже если вы мало знакомы тот, кто простит другу драку и не осудит его за легкие наркотики, прикрыв уставшие глаза. А еще он убивал. И убивал. И еще раз убивал. А еще он доводил до слез, хрипов и отчаянных криков. Таких, как сейчас, признаний, которые слышит в таком жестоком человеке, таком прогнившем и прожившим ту самую жизнь, так похожую на жизнь за решёткой тюремной камеры, но даже его Арлерт сломал, довел до этих отчаянных слов и хрипов. До дрожащих рук, что цепляются за его пальто, словно пытаясь донести, донести этим ледяным глазам и пустым зрачкам. Этому, казалось, светлому человеку в участке, и этому же монстру в комнате допроса. Армин Арлерт — комок противоречий. И за это он себя ненавидит больше всего на свете. Ведь, даже этот ублюдок любит кого-то до беспамятства, а Армин — совсем никого, даже самого себя, и от того внутри становится мерзко настолько, что ему хочется отвести взгляд от этой драматичной, слезливой сцены. Вместо этого он касается осторожно чужих рук, чтоб те отпустили, и смотрит мимо. На светлого парнишку, что безмолвно плакал все это время, выдохнувший с влажным всхлипом, когда вокруг стало так звеняще тихо, и притянул к себе брюнета, прижимая ближе, сжимая крепко ткань, утыкаясь носом мокрым в шею. Тоскливые, потерянные, они ведь скоро снова разлучатся. — Я выбрал. Тех парней, которые убили вашего дедушку, я подобрался и к ним. С теми доказательствами, которые у меня есть, я обязательно оправдаю если не вас, Мистер К, то в а ш е г о человека. У вас есть время побыть вместе и попрощаться, а завтра нас всех ждет суд. Будьте готовы. На этом все. Допрос окончен.

* * *

Теперь тот светлый мальчишка не единственный, кто в жизни К. сдерживал хотя бы одно обещание. Мужчина сейчас здесь, за решёткой, сухо усмехается со своего приговора и не знает, как сказать человеческое и тёплое «спасибо» за возможность прощания. Он тянет тёплые пальцы сквозь прутья, прижимая к острым щекам любимого человека, и мягко сталкивается с ним лбами, словно пытаясь зарядиться теплом хотя бы на первый день его собственного Ада. — Я люблю тебя, — хрипло шепчет К. в губы музыканта, грубыми подушечками повторяя линии на щеках, оставляя невидимый след собственного жара. — И я обещаю тебе, что вернусь. Я вернусь к тебе, слышишь? Только дождись меня. — Прости, — парнишка жмурится, чтобы не заплакать, и крепко сжимает чужие запястья с этим скользким страхом отпустить. — Всё хорошо, — даже если их жизнь сломана из-за чужой агрессии и безнаказанности, — всё хорошо, цыплёнок. Только дождись меня. Я справлюсь, если только ты будешь меня ждать. Парнишка кивает часто, потому что слова раздирают глотку изнутри и он тянется, легко сминая губы своими. Весь мир перестаёт существовать, концентрируется в одном только уголовнике — в своём спасении, члене семьи, в своём счастье. Каждый человек здесь становится неважным, когда ты до исступления впитываешь в себя тепло родных губ и запоминаешь тающий на кончике языка вкус. Есть только его стёртые руки, забирающие с собой солёную влагу, есть только отпечаток улыбки в памяти и терпкий запах. Детектив сдержал обещание, посадив не того. Спас две души сразу, оставив одному спасение в лице другого. Важного и ценного.