Последний трек на стене

От мелькающих за окном телеграфных столбов и однотипного зимнего пейзажа к концу его путешествия у Артёма уже начала гудеть голова. Россия казалась такой огромной — если смотреть на неё через маленькое, тусклое окно душного поезда. Последний раз Артём покидал родные края, когда ещё был совсем маленьким — они с родителями выбрались разок на море. До этого они несколько месяцев прожил с братом у родни матери в Комсомольске-на-Амуре, где их прятали от неприятелей отца. Поэтому, конечно же, он сильно волновался — первый раз один в такое далёкое путешествие, но волнение его было приятным. Последние минуты перед тем, как поезд остановился, тянулись нестерпимо долго. Артём всё выглядывал среди мелькавших на перроне лиц лицо Глеба, и сердце у него, казалось, билось уже не в груди, а где-то в горле. Столько раз он представлял себе этот момент, когда ворочался в своей одинокой постели без сна в продуваемой всеми ветрами многоэтажке, что теперь происходящее казалось чем-то почти нереальным. Предвкушение медом растекалось по телу. В числе первых он стоял в тамбуре, едва ли не прижавшись носом к стеклу, которое запотело от его дыхания. Наконец, поезд остановился, сердце Артема остановилось тоже, пропустило удар, двери распахнулись, и он впервые вступил на московскую землю. Застыв на платформе, Артём начал взглядом выискивать в бурлящем потоке знакомое лицо. Народ вокруг торопился, почти снося на своём пути растерявшегося парня, его уже пихнули раз двести, пару раз заехали локтём в бок. Как ему найти Глеба среди этого человеческого супа? А если он что-то напутал? А если он не пришёл? У Артема ладони вспотели, когда он представил, что проделал такой путь ради того, кто его не ждёт. — Тема! — Шатохин обернулся на голос, и в следующую секунду оказался в крепких объятиях. Он закрыл глаза, уткнулся в грудь, вдохнул воздух — и планета замедлила свой ход ради двух влюблённых мальчишек. Артём обхватил Глеба за талию, забыв на минуту о том, что на них, возможно, смотрит весь вокзал. Лямка рюкзака из его рук выскользнула, он упал в кашу из снега и грязи, но все стало неважным. Важным было лишь то, что Глеб, уткнувшись носом в его волосы, еле слышно прошептал: — Я так соскучился, родной… Их снова кто-то толкнул, Артёму по ноге проехалось колесо чемодана, в промозглой Москве оказалось ещё холоднее, чем в уфимском регионе, но ему теперь было тепло, даже жарко. С трудом разорвав объятия, они посмотрели друг на друга изучающе. — Ты так вырос, пиздец, — удивился Шатохин. Глеб теперь возвышался над ним больше, чем на полголовы, что Артёма ещё больше смущало. Но Голубин улыбнулся только и обратно его к своей груди притянул — казалось, даже сквозь плотную ткань модной куртки Шатохин может ощутить бешеное биение его сердца. — Ты похудел, — вынес свой вердикт Глеб, когда ощупал быстрым движением парня поверх его пуховика, — и круги под глазами… — Не нравлюсь? — усмехнулся Шатохин. — Назад ехать? — Нравишься, очень, — Глеб обнял его снова, уткнулся носом в оголенный кусочек шеи. От его теплого дыхания — мурашки. Народ уже высыпал из поезда, человеческие потоки устремились прочь в разные концы города, платформа опустела, а они всё продолжали стоять. Глеб оторвался от него, ещё раз осмотрел уже внимательнее затуманенным, расфокусированным взглядом. — Стоп, — он прищурился, — или это не круги? Опять синяк, да? Артём на это ничего не ответил — стоял и глупо улыбался, глядя на то, как Глеб изменился. Он вытянулся, тоже похудел, а отросшие волосы, падающие на лицо, делали его похожим на смазливую, симпатичную девчонку. — Что? Чего лыбишься? — Глеб тоже заулыбался. Артём пожал плечами, поднёс руку к его лицу и пальцами аккуратно со лба прядь убрал. По коже мурашки побежали от осознания того, что он может его трогать. Сколько угодно трогать, хоть вообще от него не отлипать, дай только они доберутся до квартиры. Глеб наклонил голову, закрыв глаза. Они соприкоснулись лбами, как в тот раз, когда прощались, и один этот миг все эти четыре месяца перечеркнул — их как будто бы и не было, они схлопнулись в одно серое, незначительное пятно. — Пойдём? Или так и будем тут зависать? — Глеб очнулся первым — он сжал его руку чуть выше локтя и повёл уверенно. В самом здании вокзала снова толпа, казалось, нужно набрать в легкие побольше воздуха прежде, чем в неё нырять, и Шатохин так и сделал. Его сразу же напрягло, то, что вокруг слишком много ментов — стоят через каждые десять метров. Он и раньше-то их недолюбливал и остерегался, но теперь, после того, что он совершил, уже не мог спокойно пройти мимо — ему казалось, что они видят его насквозь и всё про него знают. В том районе, где он жил в Уфе, ментов вообще почти не было — только изредка жаркой летней ночью «бобик» проезжал вдоль тёмных улиц, собирая пьяную молодежь, да наряды молоденьких ментов отлавливали выпивающих на лавочке в парке или ссущих там же по кустам. Но здесь, в Москве, их было много, и они были какими-то особенно противными — здоровые, сытые морды, наглые, цепкие глаза. Артёму показалось, что как минимум одна пара глаз на нём точно остановилась, поэтому он старался смотреть в никуда, сделать максимально пустой, безразличный взгляд. Когда они вышли на улицу, он выдохнул с облегчением — и прищурился от слепящего яркого света. Здесь почти не было снега, прозрачное голубое небо закрывали высокие, старые дома. У выхода было припарковано множество ярко-желтых машин. Глеб направился к одной из них, открыл перед Шатохиным дверь. — Садись, — сам он обошёл машину и сел на заднее рядом. За окном мелькали украшенные ёлки, всякие тематические декоративные постройки, яркие рекламные билборды в стеклянных витринах магазинов, и Артём смотрел на это всё, ни на секунду не переставая думать о том, что Глеб держит его руку, холодную, в своих. Ехали они довольно долго, и даже успели попасть в пробку, хотя Москва была довольна пустая по сравнению с тем, какой она обычно бывает. Артём чувствовал на себе взгляд Голубина, но сам на него почти не смотрел — его вдруг внезапно охватило стеснение какое-то. Глеб так сильно изменился, был такой далекий и такой странно чужой, что он даже начал робеть перед ним немного. Всё произошедшее дома его теперь мало волновало — едва только он шагнул на перрон, прошлое осталось прошлым, таким далёким, таким ничего не значащим. Он будто оказался на другой планете, где начал новую жизнь — ничего старого больше не имело над ним власти. Наконец, такси подъехало к самому подъезду высотного дома из желтого кирпича. Они прошли внутрь — Артём даже голову не поднял, не смотрел по сторонам, что там за двор и прочее. В глазах у него темнело, в горле пересохло. В лифте, все четыре стены которого были зеркальными, Глеб смотрел выжидающе на Артёма, но тот уставился на носок своих ботинок и молчал. Тогда Глеб придвинулся ближе, поцеловал краешек губ и отстранился, ожидая реакции. Лифт ехал нестерпимо медленно и долго. Их глаза встретились — Артём, наконец, заметил, какие они у Глеба красные и воспаленные, словно он двое суток не спал. Дыхание тяжелое. От него пахло травой — это ощущалось сильно, учитывая даже, что он вылил на себя, наверное, полфлакона духов. Но было что-то ещё — что-то смутно знакомое до боли, не связанное с Глебом, не связанное с ним самим. Какая-то догадка стучалась в мозг, но Артём, одурманенный страстью и желанием, не хотел её признавать. Глеб снова его поцеловал, осторожно и нежно, и медленно потащил замочек молнии на куртке вниз. Рукой скользнул туда, в теплоту, залез под толстовку. Шатохин тяжело дышал, уставившись в пол, лицо у него горело. — Ты угашенный? — догадался он. Голубин ему ничего не ответил — продолжил с наглой улыбкой лезть ему в штаны. — Ты угашенный, — снова повторил Артём уже с утвердительной, безнадежной интонацией — теперь это была констатация очевидного факта. В этот момент двери лифта распахнулись, Глеб торопливо открыл дверь, пропихнул в квартиру Артёма. В коридоре было темно, и он не торопился включать свет. Где-то в глубине квартиры играла музыка — навязчивая, тревожная. Глеб скинул с себя куртку, и Артёма к двери прижал, положил ему руки на талию, передвинул на бедра, медленно повел ладонями вверх. Просунул колено между ног, подался вперед, и, ощутив бедром жар, с вызовом посмотрел на Артёма. — Не делай вид, что ничего не происходит, — потребовал Шатохин, но Глеб потянулся к его губам и закрыл глаза. Он попытался поцеловать, Артём отстранился, но он снова настойчиво приблизился и прикоснулся губами. Руки его тем временем скользили по бедрам, затем ладонь легла на бугорок, сжала его, задвигалась. Артёма прошило насквозь — одно прикосновение, но ощущения уже какие-то запредельные. Из его губ сразу же вырвался стон, и Глеб воспользовался этим, чтобы засунуть язык ему в рот. Несмотря на мятную жвачку, несмотря на привкус цитрусовых у него на языке, всё равно ясно ощущался перегар, и Шатохин задумался — сколько надо выпить, чтобы было так? Начал нарастать шум, ему показалось, что музыка стала играть громче, на повторе одна и та же песня. Глеб целовал его уже сильнее, нетерпеливо и жадно, рука скользила по члену по ткани джинс, а его стояк упирался Артёму в бедра. Он его буквально придавил к этой двери, не оставил никакого выбора, кроме как наслаждаться долгожданными касаниями его рук и губ. И Артём сдался — стиснул его задницу, вжимая её в себя, а второй рукой начал шарить под толстовкой, по голому животу. Провел ладонью по ребрам, по груди, и, наконец, схватился за стояк, начал его гладить и сжимать. Глеб отлепился от его губ, уткнулся в шею, там задышал жарко и быстро. Они тёрлись друг от друга, закрыв глаза, Артём целовал его волосы, шептал его имя. Protect me from what I want — лилось из динамиков, а они слышали лишь только вздохи друг друга. Тем временем жар стал нестерпимым, обоим вдруг стало нечем дышать. Они кончили одновременно, или с разницей в доли секунды, но пару минут ещё стояли так, тщетно пытаясь угомонить бешеное биение сердца и дрожь в ногах. Всё закончилось очень быстро — ничего удивительного, учитывая, как долго они были друг от друга вдали, но Артём уже начал переживать — хорошо, если Глеб будет такой же возбужденный, а что, если он сам долго не продержится, когда они доберутся до постели? Наконец, они разорвали объятия. — Мне… надо переодеться, — еле слышно произнёс Артём, опираясь о входную дверь. — Вон там, в конце коридора, — указал Глеб в сторону, а сам, убрав влажные волосы со лба, пошёл куда-то медленно, рукой касаясь стенки, и исчез в глубине квартиры. Шатохин долго мыл руки и умывал лицо — оно сделалось красным, уши пылали. Долго разглядывал себя в зеркало — под глазом действительно образовался внушительный синяк, который тянулся аж до самой скулы. Пригладил влажной рукой волосы — они у него тоже отросли, не так, конечно, как у Глеба, просто он как подстригся в сентябре, так больше денег на парихмахерскую и не смог выделить, и сейчас, они, мокрые, даже начали немножко виться на концах. Приведя себя в порядок, он смог, наконец, оглядеться вокруг — ванная комната по размерам больше, чем комната Шатохина, а помимо душевой кабины в углу ещё стояло джакузи. Ему хотелось смыть с себя всю тяжесть долгой дороги, и он залез в навороченную душевую, с панелью, усеянной всякими кнопками непонятного назначения. Быстро ополоснувшись, он переоделся в то, что взял из дома, и вышел из ванной, прошёл по коридору, оглядываясь. Квартира показалась ему огромной, навскидку он прикинул, что в ней комнат пять. Всё её великолепие, которое он успел уловить, начало давить на Артёма сразу же. Нет, он, конечно, знал, что отец Глеба богатый человек, но и представить не мог, что настолько. В представлении Шатохина так могут позволить себе жить только депутаты. Но ещё больше его поразил срач, который он обнаружил на кухне. Она была просторная, светлая, с большим обеденным столом в стороне и с подвесной стойкой с крутящимися стульями у окна. На полу — батареи пустых бутылок, на столах какие-то обёртки, огрызки, пустые коробки из-под пиццы, объедки, стаканы, бокалы всех видов и мастей. Пепельницы доверху набиты окурками, а в воздухе, несмотря на то, что окна приоткрыты, висел сладковатый запах травы и застарелый дым от сигарет. На семейном обеденном столе громоздился здоровый боинт, рядом стоял ноутбук, из которого и лилась навязчивая мелодия. Артём резко его захлопнул, оборвав, наконец, этот бесконечный репит. Глеб стоял у окна, спиной к двери, залипал в телефоне. — Что у тебя тут было? — холодно спросил Шатохин. — Маленькая вечеринка, — Глеб не поднял головы даже, — ну для своих, знаешь. Потусили немножко, выпили. Надо же было отметить Новый год. Тем более мои сразу рано утром первого января уехали, мне не особо хотелось одному быть. Он кинул на Артёма взгляд через плечо, и в нём Шатохин прочитал упрек за то, что он не взял билет на самолёт, как Глеб просил — тогда он оказался бы в Москве гораздо раньше, и ничего этого бы не было. — Что принимал? — начал допрос Артём. — С кем ты это делал? — Только не начинай, пожалуйста, в этом нет ничего криминального. И не строй из себя святого. — Так что? — Ну, мы покурили травы. — А ещё? Тут не только трава, я вижу. — Ещё мы сходили в клуб, — Глеб взял бутылку воды и начал жадно глотать. — Понюхали там немножко фена. Съели пару розовых таблеточек. От этого откровенного признания Артём немного опешил. Он ждал, что Голубин начнёт оправдываться, что-то сочинять, но тот действительно не видел в своих действиях ничего предосудительного, ну, или специально делал наглый вид. Разозлившись, Шатохин начал складывать стаканы в раковину — ему срочно нужно было чем-то руки занять. Потом взял стоящую ближе к нему пепельницу и вытряхнул в мусорное ведро. Туда же отправились несколько пустых пачек из-под сигарет. Голубин внимательно за ним наблюдал, присев на высокий барный стул у окна. — Ну, что ты делаешь, зачем? Брось, приедет уборщица и всё уберёт. — Ты можешь в таком гадюшнике находиться, а я нет. Почему не убрал? — Да с чего мне убирать, когда есть специально обученные люди… да и вообще, Тём, иди сюда, ко мне, ты же не для этого приехал. — А для чего? — Мы можем куда интереснее время провести, зачем нам вообще выходить на кухню? — Когда ты такой — я тебя не хочу, — заявил Артём, нахмурившись. — Вот оно как… Это почему? — Ты мне противен. Терпеть не могу угашенных людей. — Ага, а сам-то! — Это другое! — Ну, конечно. — Запомни, Глеб, вот то, что ты принимал, эта ебучая синтетика, она до добра не доводит, от неё дорожка короткая к вещам более тяжелым и куда менее весёлым. Да, сейчас тебе хорошо и весело, сейчас эйфория, но она долго не будет продолжаться. Тебе завтра же станет хуёво, отходосы там ещё те. — Да я знаю всё это, что ты мне рассказываешь… — Откуда знаешь? Раньше уже употреблял? — А ты откуда? — Я? Да у меня брат целый путь прошёл от этой вот хуйни до героина, — Артём отвернулся. — И дошёл он таким образом до самого дна. Глеб замолчал вроде бы пристыжено. Затем протянул руки к нему. — Ну иди ко мне. Я так скучал… И Артём сделал шаг в его сторону, чувствуя, как член поднимается снова только лишь от одной близости к телу Глеба. По-хорошему его действительно стоило наказать — а наказание могло заключаться только в том, чтобы не дать Глебу того, что он так сильно желает, но это значило бы мучить и себя, а он был не в силах длить свои мучения. Артём мог говорить что угодно — правда была в том, что он всё равно его хотел, любого и в любом состоянии. Обнял, прижался — и, несмотря ни на что, почувствовал себя на седьмом небе. Глеб улыбнулся, довольный тем, какое впечатление он производит на своего парня. Посмотрел на него снизу вверх — белки глаз все в красных полопавшихся сосудах. И Артём подумал, что ему бы лучше поспать сейчас, но, судя по его возбужденному состоянию, удастся ему это ой как не скоро. Да и расспрашивать сейчас бесполезно — его игривое настроение не располагает к серьезной беседе. Но Артём пообещал себе, что он обязательно с ним поговорит и всё выяснит, и заставит пообещать, чтобы он больше никогда не смел ничего такого употреблять. Ну, а пока… Артём похлопал ладонью по его щеке, сжал так, что у него губы сдвинулись и приоткрылись. — Ну, хорошо, — сказал он вкрадчиво, — значит, придётся вытрахать из тебя всю эту дурь. Глеб попытался улыбнуться и смотрел так покорно, но при этом так пугающе порочно, что у Артёма дыхание перехватило. Он провёл большим пальцем по его щеке, коснулся губ, провёл по ним и засунул в рот. Глеб взгляд не отвёл, языком палец обвёл и губами обхватил. Мелькнула мысль о том, что из Глеба с его внешностью, фактурой и полнейшем под наркотиками бесстыдством получилась бы отличная порнозвезда, и что ему надо такую карьеру строить, а не в футбол играть и не в МГУ учиться, но Артём тут же с негодованием её откинул. И куда более приятная мысль — что вот это вот богатство принадлежит ему и только ему, разлилась теплом у Артёма в груди. Да, владеть этим сокровищем — это самое приятное. Левой рукой провёл по его волосам — гладкие, очень мягкие на ощупь — пальцами сграбастал и сжал. Оттянул назад, чтобы Глебу дать прочувствовать свою власть, свою волю, и наклонился к нему для поцелуя. Его рот был мягким, а сам он таким податливым и покорным, что у Артёма в низу живота болезненно заломило. Продолжая держать его за волосы и продолжая целовать, Артём начал расстёгивать свои джинсы. Расстегнул, вытащил — тут Глеба не пришлось долго уговаривать, он сразу же его взял. Закрыв глаза, Артём весь отдался ощущениям. Приятно до мурашек, до бабочек в животе — его горячий, влажный, умелый рот. Ему даже подсказывать не надо, не нужно направлять — всё сам делает так, как будто умеет читать мысли. Рукой скользит по члену, оглаживая ладонью головку каждый раз, когда отстраняется, чтобы перевести дух, и каждый раз заглатывает глубоко, почти до горла. Потом Глеб руки убрал, положил руки ему на бёдра, слегка подтолкнул вперёд — и Артём начал сам медленно двигаться, зависая от кайфовых ощущений скольжения мягких губ по стволу. Почувствовав бегущие по телу импульсы, он остановился, но Глеб подался ртом ему навстречу. Артём глухо простонал, опираясь ладонями о его плечи, погладил их, немного Глеба отстраняя, но тот не послушался, и тогда он сжал шею. — Притормози, — попросил Артём с придыханием. Парень остановился, посмотрел на него снизу вверх, продолжая водить рукой по члену. — Пойдём в спальню? — тихо предложил Артём. — Хочешь? Да, разумеется, он хочет, это и без слов понятно. Глеб тянется к нему за поцелуем, и Шатохин наклоняется, чтобы эти умелые, горячие губы поцеловать. Застегивает джинсы торопливо, и Голубин встает. — Пошли, — Глеб берёт его за руку — такой простой жест, но сколько в нём нежности. Они идут по коридору, и в дверном проёме мелькает высокая, под самый потолок наряженная ёлка. На ней горят огни, а внизу лежат подарки — и Глеб заводит его в эту комнату: огромный мягкий диван, имитация камина, белый пушистый ковёр на полу, на стене и на шторах висят мерцающие холодным голубоватым светом гирлянды. — Там есть и твой подарок, — говорит Глеб, подталкивая Артёма вперед. Он обнимает его со спины, сложив руки в замок у него на груди, и, наклонившись, в шею целует. — Мы же договаривались без этого, — нахмурился Артём — бюджет на подарки у него не был заложен. Тем более, он так и не смог придумать, что такого подарить Голубину, у которого есть всё и даже больше, чтобы при этом не выглядеть нелепым и смешным. — Там так, ерунда… Маленький презент, — Глеб подводит его к ёлке, и Артём опускается на пол, берёт в руки ту коробку, на которую Голубин указывал, в тёмно-зеленой упаковке с нарисованными ёлочками. Ему неловко, но в то же время приятно — и внимание приятно, и эта сказочная атмосфера праздника в доме у Голубиных — у него самого такого никогда не было. Разорвав упаковку, он увидел там коробку, а в ней ремень — сразу видно, что дорогой, кожаный. Глеб присел рядом с ним, обнял за плечи, прошептал: — Обещал же, что будешь мне руки ремнём связывать. Артём перевёл на него взгляд. «Глупый, я надышаться на тебя не могу, какое уж тут связывание» — подумал он про себя, но вслух ничего не сказал — просто его поцеловал. Едва они зашли в комнату Глеба, как Артём подтолкнул его на кровать — даже оглянуться не успел, не осмотрелся, как следует. Успел только порадоваться тому, что из-за занавешенных плотных штор в комнате царит приятный полумрак. А ещё тому, что, судя по образцовому в комнате порядку, проходящая в квартире вечеринка её не коснулась. Артём опустился на пол между раздвинутых ног Глеба, задрал ему майку и расстегнул ремень. Приспущенные джинсы обнажили свежую татуировку — даже кожа вокруг всё ещё немного покрасневшая. — Эт чё, — Артём застыл, уставившись на рисунок — он в точности повторял эскиз его подвески, которую он сделал для Глеба. Голубин приподнялся на локтях, с любопытством вглядываясь в его лицо. — Нравится? — Нахрена ты это сделал? — Чтобы этот знак всегда со мной был, — Глеб привстал, — потому что так вышло… Ты только не злись. Я потерял подвеску. Артём не поднял на него глаз — продолжал хмуро разглядывать татуировку. — Потерял? Где? — спросил он без тени улыбки. — Ну, или её у меня украли. Не знаю, как так вышло. Перед треней я каждый раз снимал — с украшениями нельзя на поле выходить, сам понимаешь, и оставлял в шкафчике. В тот день забегался, вспомнил только к вечеру — подвески нет. — Да кому она нужна её красть, — с горечью сказал Артём. Он в неё всю душу вложил — пока делал, даже не знал, будут ли они с Глебом вместе, встретятся ли ещё когда-нибудь. — Она стоит-то три копейки, обычное серебро с фианитами. — Ну, это-то теперь у меня никто не отнимет, это уже навсегда, — Глеб провёл ладонью по рисунку на своём теле. — А ты сделаешь мне ещё одну? Потянул Артёма за руку на себя, и тот оказался сверху. Едва их губы встретились, как тело снова охватило горение. — А мне вот нравится твоя татуировка, — сказал Глеб и языком по неё провёл жадно. Желание взрывается в них одновременно атомной бомбой — ни отложить на потом, ни потянуть время, нет, нужно сделать это здесь и сейчас. Оба торопятся избавиться от одежды. Артём целует его шею и грудь смазано, торопливо — ему так хочется побыстрее в него засунуть член, что долгие прелюдии явно не в этот раз. Он шепчет: — Хочу тебя просто пиздец… — и стаскивает с Глеба майку — рванул её так, что ещё чуть-чуть, и он бы её разорвал нахрен, она даже по шву треснула. Джинсы спустил вниз вместе с трусами до щиколоток и обхватил губами член, который начал увеличиваться у него во рту. Сначала Глеб просто лежал и смотрел в потолок, затаив дыхание — он всё ждал, что Артём его опять зубами начнёт задевать, но тот делал всё нежно и очень аккуратно, даже старательно. Губы размеренно скользили, язычок внутри касался уздечки. Ему ужасно захотелось на это посмотреть, но он боялся, как Артём на это среагирует. Они и раньше делали это при свете, но последний раз это было так бесконечно давно. В конце концов, он не выдержал и привстал, опираясь на локти, и от того, что он увидел с каким удовольствием и ненасытностью Артём это делает, возбуждение его возросло во сто крат. Но долго ему наслаждаться этим зрелищем не пришлось. Очень скоро Артём оторвался от него, проведя напоследок языком по стволу снизу вверх, и навис сверху. Палец внутрь просунул и начал двигать им торопливо, а сам коленом ноги развёл и между ног пристроился. — Погоди, — Глеб остановил его, когда почувствовал, как он член к нему приставляет, — думаешь, этого достаточно? Артём остановился и посмотрел на него — глаза голодные, измученные долгим воздержанием — получив, наконец, доступ к телу, он вообще перестал что-либо соображать. Глеб потянулся рукой к тумбочке, пошарил там, извлек то, что заранее подготовил. Выдавил Артёму на руку гель-смазку, и тот снова просунул ему палец, потом ещё один. Едва только Глеб начал расслабляться, как Артём нетерпеливо спросил, снова над ним нависая: — Ну, всё? — Нет. Прошло ещё секунд сорок. — А теперь? Можно? Глеб открыл глаза. Его мышцы внутри всё ещё тесно обхватывали пальцы. — Нет. — Сколько ещё? Я щаз кончу, серьёзно. — Кончай, — предложил Глеб, — мне в рот. Я пока сам себя растяну. Он призывно провёл по губам языком, и Артём, бросив своё занятие, сел на колени у его головы. Приставил член к губам и начал дрочить, время от времени проводя головкой по нижней губе, немного просовывая внутрь в этот дразнящий округлый рот. Время от времени он бросал взгляд туда, вниз, где находилась рука Глеба, которая двигается медленно и плавно. Зрелище это охренительно заводило, и он очень быстро спустил. Несколько капель попало Глебу на лицо, на щеке остались белые разводы. Переведя дух, Артём вытер ладонью их, потом влажные губы, и потянулся за пачкой презервативов, которые Глеб достал вместе со смазкой. — Теперь можно? — натянув презик, Артём опустил голову, поцеловал в губы, провёл рукой по разгоряченному лицу. — Да, давай. Можешь вставить, — прошептал Глеб тихо и вытащил пальцы. Голову теряя от этой близости и тесноты, Артём начал двигаться. Сначала медленно и неспешно, давая Глебу возможность привыкнуть, потом, ободренный его стонами, быстрее и резче. Ему нравилось, что он впервые может видеть так прямо его лицо, пока находится внутри, и то, как Глеб закатывал глаза и прикусывал губы, заводило его ещё сильнее. Он хотел бы целовать его в процессе, но ему нужно было следить за темпом — потому что ему казалось, что тот, который он сейчас подобрал, делает Глебу особенно приятно. Но всё-таки он подарил несколько поцелуев, быстрых и смазанных, и Глеб в ответ обхватил в кольцо рук его шею и впился в губы глубоким, страстным поцелуем. Его язык теперь атаковал его рот в такт с теми толчками, которыми Артём вбивал член в его тело. Ноги его соединились у Артёма на пояснице — эта поза подарила ощущение полной близости. Шатохин почувствовал, что ещё немного, и он просто поплывёт. Но он никак не мог позволить себе кончить быстрее Глеба, поэтому сначала он остановился полностью, потом начал двигаться очень медленно. Просунув руку между их телами, он обхватил его напряженный член и начал двигать по нему ладонью. Спустя несколько мгновений лицо Глеба изменилось, он стонал, полностью забывшись, и начал подаваться бедрами ему навстречу. Его руки, которые находились у Артёма на плечах, скользнули ниже, короткие ноготки сильно впивались в кожу, оставляя красные борозды. Тут Артём ускорился, и всё-таки кончил — его накрыло быстро и мгновенно. Тут же он опустился вниз и довёл до оргазма Глеба, и его уже никак не смущало то, что тот обхватил ладонью его затылок и навязал нужный темп, довольно резкий и быстрый. Он только старался расслабить горло и спокойно дышать, когда член Глеба доходил ему до самой гортани. Когда струя спермы ударила ему в рот, ему показалось, что он и сам второй оргазм получил — такое удовольствие ему доставило наслаждение любимого. Они долго лежали рядом, обнаженные, вспотевшие, измученные, пытаясь привести в норму дыхание. — Не могу пошевелиться, — Глеб первым прервал молчание, — ног не чувствую… — Хочешь ещё раз? — осторожно спросил Артём, разглядывая лицо парня, который лежал на соседней подушке. — А то я могу… — Не сомневаюсь в этом, — усмехнулся Глеб. — Остынь, впереди ещё неделя. Не обязательно выполнять нормативку за сутки. Да и меня пожалей. Артём придвинулся ближе, опустил голову на его грудь и пальцами медленно начал водить по выступающим ребрам, по нежнейшей коже, по которой от его невесомых прикосновений начали бегать мурашки. Потом коснулся руки, повёл вверх по предплечью — светлые маленькие волоски дыбом стоят. Глеб лежит, закрыв глаза, и спокойно дышит, хотя сердце у него бьётся как бешеное — Артём чувствует его ритм под своей ладонью. Кожа у него на щеках и груди покраснела, волосы на лбу и висках намокли. А Артём глаз не может от него отвести — наконец-то он может видеть его лицо так близко вживую, а не в ебучем фейстайме, и теперь у них есть время — сколько угодно времени! — Могу я покурить? — спросил Артём, когда Глеб открыл глаза. После такого секса никотина хочется нестерпимо. — Да, можешь на балкон выйти. — Сомневаюсь, что вообще смогу встать, — признался Артём, их глаза встретились, и они оба рассмеялись. У них обоих сейчас дрожали колени. — Пофиг, ладно, кури здесь. Кстати, хочешь гашика? Он достал из тумбочки сверток с тем, что осталось после вечеринки, и прямо там, на кровати, Артём умело скрутил и поджёг. — Обожаю твои руки, — признался Глеб — ему нормально дало с первой же тяжки. — Они такие сильные, умелые… и в то же время, какими они могут быть нежными… После перекура, они снова целовались и ласкали друг друга, потом забили ещё один косяк, и так по кругу, до бесконечности, пока не закончилась травка. В комнате плотная пелена висела под потолком, но они даже не в силах были подойти к окну, чтобы приоткрыть форточку — слишком заняты были изучением возможностей собственных тел. Теперь кончив, Артём не торопился из желанного тела выходить, замирал там до тех пор, пока последние вспышки оргазма не затихнут. Ему нравилось чувствовать, как его член внутри поддрагивает, выпуская из себя последние капли, как дрожит, стонет и затихает Глеб. Полное слияние — их тел и, кажется, душ. Опомнились они глубокой ночью — обоим ужасно захотелось есть. Посетовав на гостей вечеринки, которые всё сожрали и всё вынесли из того, что оставили ему родители, Глеб заказал доставку. Голые, уставшие, голодные, они жадно набросились на горячую пиццу. По рукам текло масло, они ели молча и сосредоточенно, восполняя потраченные силы, и Артём подумал о том, что у него впервые за долгое время такой аппетит. Без Глеба даже еда ему казалось невкусной, зато теперь вкус обычной пиццы приобрел новые оттенки. Запивали они дорогущим вискарём из домашнего бара Голубиных, мешая его с колой, потом немножко поиграли в приставку, а под утро улеглись спать. Глеб обнимал Артёма со спины и целовал время от времени в шею, теснее сжимая в объятиях. Чувствуя, что он достиг наивысшей точки блаженства, Шатохин в конце концов впервые за четыре месяца крепко заснул. Очнувшись через пару часов, он спросонья пошарил рукой — рядом никого. Поморгал, огляделся вокруг — в постели Глеба нет, дверь на балкон приоткрыта, оттуда тянет свежим морозным воздухом и запахом табака. Укутался с головой в одеяло и вышел туда. — Ты с ума сошёл, — он сразу же утянул к себе в одеяло Глеба, — ты заболеешь, простудишься. Голубин стоял на балконе с приоткрытым окном в одной майке. — Ты чего, — сказал он, прижимая к себе холодное тело, — совсем уже? Он заметил, что Глеб какой-то странный, как будто бы весь в себе, отрешенный, но он списал это на то, что у него уже могли начаться отходосы. — Покурить выходил, — сказал Глеб растерянно. — Мне всё ещё не верится, что это не сон. Что ты здесь, со мной. — Сейчас докажу тебе, — прошептал Артём, который уже начинал заводиться от того, что полуголый Глеб просто рядом стоял. Его моментально вставший член уже вовсю упирался в его ягодицы. Он начал целовать его шею сзади и легонько кусать, Глеб повернул к нему голову, и губы их встретились. Голубин курил ароматные Harvest, поэтому у его губ был сладковатый привкус ванили и кокоса. Немного приспустив трусы, Артём взял его прямо там, на холодном балконе, уже без подготовки и без защиты. За окном расстилался темный заснеженный лес, в предрассветном небе таяли звёзды. Глеб прижимался к стеклу, тяжело дышал, и от его горячего дыхание стекло наглухо запотело. Они уже не видели ничего из-за этого тумана. Странный феномен — учитывая то, сколько раз они кончили за последние сутки, удовольствие должно было притупиться, но каждый новый оргазм, по крайней мере, для Артёма, перечёркивал предыдущий, задавал всё более и более высокую планку. Потом они спали, прижавшись к друг другу вплотную, животом к спине, периодически во сне переворачиваясь. Тела липли друг к другу, член вставал, упираясь в бедра или поясницу. Время от времени Артём просыпался — от переполняющего его чувства счастья, оно буквально разрывало его изнутри. Он прижимался ближе, теснее, потом начинал гладить волосы Глеба, такие мягкие и блестящие в свете крохотного ночника. Утыкался носом в шею и вдыхал его аромат — мята, перец, табак, что-то ещё непередаваемое, что-то лично его, то, что невозможно повторить никакими парфюмерами — и волосы на теле дыбом встали от невозможной нежности. Забирался сверху и начинал кусать — несильно, зубами касаясь шеи, плеча, лопатки, ребёр. Глеб, который, как оказалось, только притворялся спящим и неподвижным, смеялся и уворачивался, утыкаясь носом в подушку. От щекотки у него мурашки начинали бегать по коже. Целые сутки — не разрывая объятий. Ещё два дня прошли в таком же бреду. Они не выходили из квартиры, не разновешивали штор, не одевались, перепутали день с ночью. Всё у них уже шло как по маслу — Глебу теперь совсем не было больно, поэтому они меняли позы, желая испробовать каждую. Они пробовали по-разному — пробовали и пожестче. В ход уже пошёл и подаренный ремень, после чего у Глеба на руках остались красные бороздки. Впрочем, ему очень даже понравилось, а вот Артёму было немного не по себе от чувства вины, но ему, в общем-то, всё понравилось тоже. Удовлетворения по идее должно было хватить на несколько месяцев вперед, но Артём спустя какое-то время оказывался таким же голодным, каким был, когда приехал. Иногда, в минуты короткого просветления, его мучали мысли об их будущем, а также о том, как много вопросов он хотел обсудить из тех, что накопились у него за эти четыре месяца разлуки, но стоило Глебу приблизиться, как в голове воцарялась пустота — пустота и эйфория. Они находились в каком-то вакууме, где их не мог никто найти, где их не мог никто достать — телефон Артёма сел ещё в первый же день, и он совсем не торопился его заряжать. Потому что существовало только вот это вот — ищущие поцелуя губы, ласковые руки, шепот и стоны, и даже вскрики, а потом — сон и оглушительная тишина. Всё замерло. Нет прошлого и нет будущего — только Москва, постель и тихое дыхание Глеба, лежащего у Артёма на груди. Снежинки застывали в воздухе за окном, машины останавливали свой ход. И только непреклонная стрелка часов отсчитывала отведенное им время. Они лежали на кровати. Неизвестно какое время суток, какой час дня — всё окончательно смешалось и сбилось. Мерцающая на стене гирлянда освещала их лица голубоватым счетом. Глеба курил, пытаясь выпустить кольца дыма изо рта. У Артёма, лежащего рядом, сил не было уже даже на это. — Ты можешь представить себе, что так будет всегда, — тихо спросил Глеб. — Всегда вместе, я имею ввиду. И, так как Артём молчал, он продолжил: — Я уже говорил тебе о том, что отец снимет мне отдельную квартиру, если я поступлю. Я сейчас всё для этого делаю, буквально из кожи вон лезу, для того, чтобы… — А что я дам тебе взамен? — прервал его Артём. — Буду с тобой трахаться? — Ну, да, трахаться, — Глеб усмехнулся, стряхнул пепел в стоящую на тумбочке банку из-под колы. — Трахаться со мной, отсасывать мне, вот это вот всё… Если ты хочешь говорить так, давай будем говорить так, ведь все человеческие отношения можно разложить на такие составляющие. Спать со мной, будить меня по утрам, обнимать вечером, смотреть со мной кино, просто быть рядом… Вот это вот всё ты и можешь мне дать. А большего мне и не нужно. — Я так не могу, Глеб. Я не тёлка. — Да что ты заладил всё, не тёлка, не тёлка, я понял уже, это же очевидно. — Я не должен быть на твоём обеспечении, — твёрдо сказал Артём. — По деньгам я не потяну съем хаты, и я вряд ли потяну поступление в московский ВУЗ, надо смотреть реально на вещи, и, если быть до конца честным, учиться и одновременно зарабатывать деньги… — Почему ты вечно талдычишь о деньгах? — перебил его Голубин. Он привстал и даже отодвинулся. — Почему всё время отнекиваешься? У тебя тысяча причин найдется, чтобы нам не быть вместе. — Я тебе говорил и раньше, Глеб, что у меня немало проблем в жизни, — нахмурился Артём. — Ты был в курсе с самого начала. Ты сам хотел продолжать… — Вот значит как. А у тебя не было ни малейшего желания, получается. — Дело не в этом. Дело в том, что по деньгам… — Деньги, деньги, деньги… — передразнил его Голубин. — Мне похуй на ебаные деньги.  — Знаешь, кто так может говорить о деньгах, Глеб? — отвернулся Артём. — Тот, у кого они есть. Они не заморачиваются. Поэтому ты меня и не понимаешь. — И что ты тогда предлагаешь? Нет, давай ты мне скажешь свои предложения. Как нам быть? Мне переехать в гребанную Уфу? — А что плохого в Уфе? — оскорбился парень. — Нет, ты мне скажи, что тут такого ужасного… Глеб уставился на него со смесью насмешки и озлобленности. — Ты серьёзно щаз? Артём обиделся. Отстранился, замолчал. — Так и скажи, что просто боишься что-то в своей жизни менять, — заявил Глеб. — Ничего я не боюсь. — Значит ещё хуже — не хочешь! Артём в ответ выпалил: — Мы с тобой по ходу вообще из разных миров. У нас вообще нихуя нет общего. Ты меня не понимаешь. Фраза эта прозвучала странно — как обещание разрыва, как некий итог. У самого Артёма холодок прошёл по спине. Потом они помирились. Конечно же, они помирились, при чем почти также быстро, как поцапались, единственным, показавшимся им доступны способом — занялись ещё раз сексом. — Давай сходим куда-нибудь перекусить, — предложил Глеб, когда всё закончилось. — Сейчас придут убирать квартиру, нам тут нет смысла сидеть, пока убираются. Они впервые вышли на улицу — был вечер, холодно и темно. Глеб привёл его в уютный ресторанчик — трёхэтажное здание недалеко от жилого комплекса, они дошли туда меньше, чем за десять минут. Артём, который думал, что это будет какая-нибудь дешевая забегаловка, как он представлял, когда ему о ней говорил Глеб, сильно напрягся, увидев цены. — Ты это… не думай, я плачу, — заявил Голубин, увидев его растерянность. — Ну, уж нет. — Я пригласил — я плачу. Да и вообще — это ты у меня в гостях, так принято. — Нет, нет, это без вариантов, — заупрямился Артём. Оглядевшись вокруг, он увидел людей, которые спокойненько тут ужинали как у себя дома. Недалеко от них сидело двое, примерно их ровесники, наверное, братья, кавказской национальности. Пацаны едва школу закончили, а уже могут позволить себе в ресторане съесть обед из трёх блюд. — Куда бы ты хотел съездить? — внезапно спросил Глеб, отвлекая его от невесёлых наблюдений. — Что посмотреть? В зале царил полумрак. На окнах висели гирлянды, на столах стояли свечи в прозрачных красных стаканчиках, из-за чего свет на их лица лился розоватый. — Даже не знаю, — пожал плечами Артём. — Ничего в голову не приходит. — Нет, ну что-то ты обязательно должен посмотреть. Как это — был в Москве и ничего не видел? Вот спросят тебя, что ты ответишь? Видел Измайловский парк. Из окна многоэтажки. Артём промолчал — никто бы у него не стал спрашивать. Некому у него интересоваться. — Ну, на Красную площадь обязательно надо съездить. Что там ещё в списке must see? Третьяковка? Москва-Сити? Зарядье? ГУМ — ЦУМ? Большой театр? — Умираю, хочу в Большой театр, — нахмурился Артём. — Всю жизнь мечтал увидеть балет. На мужиков с обтянутыми лосинами яйцами глянуть. — Жаль, но туда мы вряд ли попадём, — усмехнулся Глеб, — билеты заранее раскупают. Но мы всё равно должны куда-нибудь сходить. Не можем же мы всю неделю в кровати проваляться. — А почему бы и нет? — Только если теперь я тебя буду трахать, — заявил Глеб, уткнувшись в меню. — А то я уже не могу больше. Сидеть, бля, больно. И, в тот момент, когда Артём открыл рот, чтобы что-то возразить, раздался крик: — Ебааать, кого я вижу? Голубин! — и к их столику подбежала та самая девушка, на страничке в инсте которой было множество фотографий с Глебом — разнаряженная в блестящие шмотки, с ярким макияжем и облаком духов, которое сшибало вокруг неё всё живое. Глеб привстал, и девушка с визгами повисла у него на шее. Под напряженным взглядом Артёма она придвинула стул с соседнего столика и уселась к ним. — Ну, чё, рассказывай, — потребовала она. — Как каникулы проводишь? На Шатохина она едва взглянула. — Да так, отдыхаю, — улыбнулся ей Глеб. — Отошёл после того раза? Блин, у меня шея на утро болела так, словно я только ею и мотала всю ночь в клубе. Сука. Такие отходосы были, просто дерьмо. Зато я три килограмма скинула, есть ещё сутки вообще не хотелось, и смотри, — девушка привстала, провела ладонями по блестящей ткани, которая обтягивала её талию и бедра, — влезла всё-таки в это платье! — Кать, — мягко прервал её Глеб, — это мой друг из Уфы, Артём. Помнишь, я тебе про него рассказывал? Девушка повернула к нему голову, взмахнув длинными, блестящими волосами, окинула Шатохина безразличным взглядом, кивнула небрежно и снова обратилась к Голубину. — А мы с девочками на третьем этаже в бильярд играем, — сообщила она, — я так-то вообще в туалет шла, тебя случайно заметила. Смотрю, торчит белобрысая башка за нашим любимым столиком. — Ну, и иди тогда. Тут только не обоссысь. — Я эт к чему. Мы там нормально разогнались шампанским, хотим сейчас ехать в клуб. Хочешь с нами? Ну, то есть, хотите? — Неее, я пас. — То, что ты пас, я и так знаю. В клуб-то поедешь с нами или нет? — Не смешно, Кать. Никуда мы с вами не поедем, мне того раза хватило. — Точно? — Точно. Я все каникулы буду занят, — и, уловив её недоумевающий взгляд, пояснил: — Футбик. Тренировки завтра начинаются. — Футбик-хуютбик. Вот вечно так, — девушка обиженно нахмурила лобик. — Ладно, я пойду. В туалет схожу и загляну к вам на обратном пути. Вы мне там тоже чё-нить закажите, а то я голодная пиздец. Она встала, одернула платье, которое едва прикрывало округлую попу, и внимательно осмотрела Голубина. — Это та рубашка, которую я тебе выбрала? Говорила же, что тебе пойдёт этот цвет, — она коснулась его волос, убрала прядь со лба, заправила её за ухо привычным, уверенным жестом. — Какой же ты лохматый, Господи. Когда же ты подстрижешься? Развернулась и медленно пошла к выходу, балансируя на огромных каблуках. Глеб проводил её взглядом, потом перевёл его на Артёма. — Ты чего? У Шатохина лицо сделалось пунцовым. Эта девка вела себя так, словно она Голубину ближе некуда, как его девушка, и даже, хуй знает, его жена. Уверенно, по-хозяйски. Она могла позволить себе дотронуться до него у всех на виду так, как Артём никогда не позволит себе. Жест этот демонстрировал их явную близость. — Выбрал уже, что хочешь заказать? — осторожно спросил Голубин. — Знаешь, мне как-то есть расхотелось, — сказал Артём и резко захлопнул меню. — Хочешь уйти отсюда? — Да. И побыстрее. Домой они шли молча, только снег под ногами поскрипывал. И только у самого подъезда Глеб выдал: — Она моя подруга, я же говорил тебе. Мы знаем друг друга, можно сказать, с детства. — Да, да, я помню, — ответил Артём, с силой дергая ручку подъездной двери на себя. — Я вижу, какие охуительные вы, блять, друзья. К их приходу убрать успели только одну кухню, ну, а большего им и не требовалось. Голубин выпроводил женщину, убедив, что остальные комнаты сейчас убирать нет смысла: туда всё равно никто не заходил, а ей через два дня сюда ехать опять, чтобы наводить чистоту перед приездом главы семейства — тогда всё разом и уберёт. — Я голодный, — пожаловался Глеб, раздеваясь в коридоре. — Пиццу хотя бы давай закажем? — Невозможно всё время есть одну пиццу. Давай что-нибудь нормальное приготовим, — предложил Артём. — Приготовим? Да я ничего не умею. — Давай мне ключ, я сгоняю в магазин, куплю продуктов. Приготовлю всё сам, лучше, чем в ресторане, вот увидишь. Уже через час на кухне всё кипело и шкворчало, а Глеб, которому Артём мог доверить только нарезание овощей, с улыбкой наблюдал за его суетой. На столе стояло полупустая бутылка шампанского, которое они пили в ту ночь на уфимской высотке, и пьяненькие глаза у Глеба уже поблёскивали. — Где ты научился готовить? — спросил он, удивляясь тому, как ловко Артём с кухонной утварью обращается. — А чё тут учиться? Макароны отварить проще простого, — уклончиво ответил Шатохин. — Тебе ещё налить? Он разлил оставшееся шампанское по бокалам, и достал из холодильника ещё одну бутылку, которую он положил туда для охлаждения. Глеб выпил ещё немного и окончательно поплыл, разморенный после холода улицы жаром от кухни и игристым вином. Он забил на овощи, которые должен был покромсать, и начал подъедать разложенные на тарелке оливки и сыр. — Да ты профессионал, — ухмыльнулся он. — Из тебя получилась бы хорошая жена. — Иди на хер, а, — нахмурился Шатохин. — Мать много работала, нам с братом приходилось справляться с домашним хозяйством самим. Ну, а так как он старше, то буквально всё заставлял делать меня. Я бесился, конечно. Артём достал большие белые тарелки и начал на них спагетти выкладывать. — Но на самом деле мне типа это нравится, ну не на постоянке, а так, иногда чё-нить вкусное приготовить, — он поставил перед Глебом блюдо. — Не итальянская кухня, конечно, ебать, но вполне съедобно. Ещё налить? Глеб кивнул головой, принимаясь поедать креветки в соусе. Выпитое на голодный желудок вино хорошо дало по шарам, но говорить «нет» он не хотел или не умел вовсе. Несколько минут они молча ели, но тут Артём заговорил — совершенно спокойным, будничным голосом: — Ты должен удалить её из друзей. — Чё? — Глеб замер с набитым ртом, склонившись над тарелкой. — В смысле? — Сейчас при мне удали её отовсюду и отпишись, — упрямо повторил Артём. — Ты про Катю? Ты в своём уме? — Ты с этой дурой нюхал и таблетки жрал, она так и будет тебя в своё болото тянуть. Это не повод? — Ты просто ревнуешь. — Нихуя. Нихуя я тебя не ревную, — запальчиво объявил Артём. — Ты просто скатишься с ней, снюхаешься с такими друзьями. У тебя напрочь отсутствует самоконтроль. Ты себя не контролируешь. — Что? — Глеб даже подавился. — У меня-то самоконтроль отсутствует? Да вся моя жизнь один, сука, сплошной самоконтроль, тебе такое и не снилось никогда! У меня вообще, блять, отсутствует свободное время, всегда, с самого детства, как тебе такой самоконтроль? Меня от этого бесконечного дня сурка уже, сука, тошнит, а ты мне будешь что-то втирать о самоконтроле? Парень бросил вилку, поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях. — Глеб… послушай, — тихо позвал его Артём. — Нет, это ты меня послушай, — Глеб резко ударил руками по столу. — У меня был ебануться какой тяжелый год. Ты себе даже не представляешь насколько. А последние четыре месяца — это полный пиздец. Я всё это уже не вывожу. Каждый день встаю, и мне кажется всё — вот сегодня я всё брошу и тупо уйду, куда глаза глядят, лишь бы покончить с этой жизнью. Ты не представляешь, как на меня давят. У меня нет выходных. Один, сука, единственный раз мне захотелось расслабиться. Каникулы. В чём проблема? — Ты не должен употреблять. Никогда. На этом всё. Стирай её номер и удаляй. С грохотом отодвинув от себя тарелку, Голубин встал и вышел из кухни. Шатохин еле себя сдерживал, чтобы говорить спокойно, чтобы не орать. Но от затеи своей не отказался. Пошёл за ним следом. — Я же, как лучше хочу, я о тебе забочусь. — Забота твоя напоминает клетку, — Глеб вышел на балкон и там попытался закурить, нервно щелкая зажигалкой. Пальцы его не слушались. — Дай я, — Артём отнял у него зажигалку, дал прикурить. Тот глубоко затянулся, выдохнул, высунулся по грудь в открытое окно. — Ты слишком давишь на меня, — продолжил говорить Глеб. — Я не твоя вещь. Я не буду тебе безоговорочно подчиняться. Когда на меня начинают давить, меня начинает клинить, ясно тебе? — Я просто хочу, чтобы ты перестал общаться с этой девушкой, которая зовёт тебя употреблять с ней наркоту, — упёрся Шатохин. — Сегодня ты отказался из-за меня, а потом что будет? — Ты просто ревнуешь, признайся! — Глеб посмотрел прямо ему в глаза. — Чушь, — отрезал Артём, — не признаю я никогда этого! — А к другим? Ты постоянно заставлял меня отчитываться за каждый мой шаг! — Я просто забочусь о тебе. — Понятно, — Глеб отвернулся к окну. — Тебе просто нравится демонстрировать свою власть. Я-то, дурак, думал, что это что-то другое… Просто тупое собственичество и всё. Артём шагнул к нему, обхватил рукой лицо, силой к себе развернул. — Я никому не позволю себя наёбывать… — процедил он сквозь зубы с плохо скрываемым бешенством.

***

Утром, с трудом разлепив веки, Артём увидел, что Глеб торопливо собирается, стараясь двигаться бесшумно. — Ты куда, — Артём приподнялся на локте, пригладил взлохматившиеся за ночь волосы. — На тренировку, — буркнул Глеб. Шатохин нехотя откинул одеяло, медленно встал, потягиваясь, и начал собираться. Вчера они допоздна пили и спорили, ни к чему конкретному в итоге так и не пришли, и легли спать обиженные друг на друга. Теперь обоих мучало похмелье, накопившаяся за три дня усталость и злость. Заметив удивленный взгляд Глеба, Артём с вызовом спросил: — Что? Мне нельзя с тобой что ли? — Можно, — ответил Глеб, но Артёму уловил в его голосе нотки недовольства. — Поедем на метро, — сказал Глеб, когда они вышли. — Хоть метро посмотришь, уже экскурсия. Они ехали ужасно долго, Артём уже начал было дремать, тем более, метро его не особенно впечатлило — душно, гулко, шумно и пахнет какими-то крысами или чем-то ещё в том же духе. Станции только в центре красивые — они прошли мимо одной, когда пересаживались с ветки на ветку, а чем дальше, тем интерьер проще и незамысловатее. Он почти сполз головой Глебу на плечо, но тот пихнул его локтем в бок — просыпайся, мол, приехали. Возле стадиона на парковке было полно машин — все сплошь «ауди» и «бэхи» с блатными номерами. Несколько человек, которые им встретились, вылезли из таких вот дорогих тачек — товарищи Глеба по клубу. Они подходили, здоровались с ним за руку, о чём-то оживленно болтали — обсуждали людей, имена которых были Артёму не знакомы, какие-то матчи, наборы в сборные и прочие футбольные дела. Когда они уже подошли к входу, с ними было уже пять человек: все как на подбор высокие — выше Шатохина, дорого-богато одетые, красивые пацаны. «Ну, пиздец, — подумал про себя Артём, — конкуренция» Шатохину быстро надоело наблюдать за тем, как пацаны гоняют мяч, сам он добровольно ни одного футбольного матча в жизни до конца так и не досмотрел, только за компанию с отцом или братом. И хоть он не сводил с Глеба глаз, на самом деле ему неприятно было на него смотреть — вернее на то, как он взаимодействует с другими парнями: как они над чем-то ржут в перерыве, общаются, на ухо друг другу шепчут, обнимаются после забитого мяча, делают какие-то упражнения в паре. Артёму в принципе не хотелось, чтобы Глеба кто-то касался — кто-то, кроме его, разумеется. Ему было бы проще, если бы Глеб вообще никуда не выходил и ни с кем не разговаривал. Да, тогда бы ему было намного спокойнее. Он сидел на трибуне рядом с раздевалкой, и, увидев, что футболисты закончили и постепенно стекаются внутрь, вышел на улицу, чтобы покурить и немного успокоиться. Одной сигареты не хватило, и он курил ещё и ещё по одной. Наконец, вышел Глеб — но вышел он не один, а вместе с компанией, и вид у него был какой-то растерянный. — Так ты с нами или что? — спросил Глеба один из ребят. — Нет, наверное, у нас типа были другие планы, — ответил неуверенно Голубин. — О чём речь? — поинтересовался Шатохин, оглядывая подошедших. Парней он привык оценивать по одному критерию — ушатает он его в драке или не ушатает, и глядя на этих высоких, спортивных чуваков Артём вынужден был признать, что шансы у него невелики. — Да пацаны в кино собрались. У нас традиция — на каникулах всегда всей командой ходим. — Ты хочешь? — тихо спросил Артём. — А ты? — также тихо ответил ему Глеб, но тут к нему подошёл парень, который по хозяйски закинул ему руку на плечо. — Поехали, пацаны, чё вы жмётесь как телки. Прибухнём, кинчик посмотрим, чё ещё делать в такой мороз? Шатохин смотрел за тем, как меняется лицо Глеба — смущение и какая-то неловкость отразились на нём. — А давайте, — неожиданно согласился Артём, с вызовом глядя на парня — что-то в нём ему сразу не понравилось, что-то насторожило. Тот смотрел прямо в глаза уверенно и дерзко, но в то же время изучающее и насмешливо. Но больше всего Артёма взбесило то, что руку свою от Глеба он так и не убрал. — Пойдемте, я отвезу, — парень кивнул в сторону припаркованного джипа. Те, что были без колёс, усаживались в тачку к более везучим приятелям, и Артём с Глебом направились к машине этого поца. — Меня Фёдор зовут, — он протянул Шатохину руку. Рукопожатие оказалось демонстративно крепким. — Артём. Трудно казаться самоуверенным перед чуваком, у которого тачка за три ляма. Ну или даже больше, кто его знает, в машинах Шатохин не сильно разбирался. Однако он старался сохранить лицо и на чёрный блестящий джип с запрещенной тонировкой посмотрел спокойно-презрительно. «Тачку папа подогнал. Обычный высокомерный зазнавшийся пиздюк-мажор. Чё перед ними прогибаться» — подумал про себя Артём, залазяя на заднее сидение. — Глеб, ну, а ты чё, прыгай сюда, — Федор похлопал по сидению рядом с водительским. — Как ты любишь… «Вот же сука, а» — сразу обозлился Артём. Хуже было то, что смеющиеся глаза футболиста наблюдали за его изменившимся лицом через зеркало заднего вида. Глеб молча закинул свой рюкзак на заднее и сел рядом с Шатохиным. — Ну, что, Артём, — парень включил негромкую музыку и начал выруливать с парковки, — как тебе Москва? Понравилась? Ты же раньше здесь не бывал, правильно? Шатохин промычал в ответ что-то невнятно, а Федя продолжил: — Ты же из Уфы, верно? Должно быть, Москва сильно тебя впечатлила. Могу себе представить — сам всё детство провёл в Самаре. Потом меня заметили на сборах, и пригласили в детский футбольных клуб «Динамо», где мы с Глебом и встретились. А вы как познакомились, интересно? — Жили в соседних домах, — ответил за него Глеб. — Ммм, весомый повод для знакомства, — усмехнулся Фёдор. — Ну, и ты, наверное, теперь думаешь сюда переезжать? Может, поступать собираешься? — продолжил выпытывать он у Артёма. — Ничего я пока не собираюсь, — отрезал он. Повисла неловкая пауза, которая Фёдора никак не смутила. — Ну, а так вообще, чем занимаешься? По жизни, я имею ввиду? — Вор по масти, чёрт по жизни, — выпалил Шатохин. — Чё? — парень засмеялся. — А, ну смешно, да, смешно… Машину он вёл уверенно, скорее даже дерзко — быстро перестраивался, подрезал, мотор под капотом мгновенно набирал скорость. В салоне пахло дорогой кожей и элитным парфюмом. Уровень пафоса и крутости просто запредельный. Никогда ещё в своей жизни Шатохин не чувствовал себе таким мелким и незначительным как сегодня. Он уже пожалел, что поехал, но некуда теперь было деваться с подводной лодки. — Ну, а всё-таки, чем ты увлекаешься? Может, спортом каким? — продолжал расспрашивать Фёдор, чья навязчивость уже становилась очевидна. Впрочем, он её и не потрудился скрыть. — Никаким, — ответил Артём. — А родители у тебя чем занимаются? — Федь, — оборвал его Глеб, — хорош уже, а. — Ладно, ладно, — парень широко улыбнулся свое блистательной белозубой улыбкой, — просто хотел быть вежливым, поддержать разговор. Молчать нравиться? Значит, давайте помолчим. Он сделал музыку погромче, и за всё оставшееся время, что они мчали по широким московским улицам, никто из них не проронил не слова. Небо за тонированными стёклами стремительно темнело. Мимо проносились сверкающие новогодними огоньками дома и витрины, а Артём думал о том, что всякой дребедени, навешанной на одной только московской улице, хватило бы для того, чтобы украсить целый город. Когда Фёдор парковался у кинотеатра, мелодия, игравшая из динамиков, показалось Шатохину смутно знакомой. И, может, песня и была другой, но тембр голоса абсолютно точно тот же самый — как в той песни, что играла, когда Артём впервые зашёл в квартиру к Глебу. Они приехали туда раньше всех — неудивительно, учитывая, как этот мажор гнал. Пока Федя по телефону объяснял парням, которые внезапно оказались в пробке из-за аварии, как им добраться в объезд, Артём с Глебом подошли к стойке, где продавали билеты, и Артём мягко говоря прихренел, обнаружив билеты стоимостью полтора косаря и выше. Сначала он впал в легкий ступор, прикидывая про себя как там может быть, что билет в кино стоит дороже, чем билет на поезд Уфа-Московия, но тут же очнулся, услышав как Глеб говорит, что он заплатит. — Не, не, я заплачу, — Шатохин сразу же полез во внутренний карман куртки. — Да я заплачу, ну чего ты, — Глеб тоже полез за банковской картой. — Не ссорьтесь, девочки, я уже оплатил, — объявил Федор, подходя к ним. Он продемонстрировал экран телефона с электронными билетами. — Всем купил, не парьтесь. И, почувствовав на себе злобный взгляд, он похлопал Артёма по плечу: — Не парься. Купишь мне пива тогда. Никакое пиво Артём ему, конечно, покупать не стал, тот сам заказал на всех девушке за стойкой. Через несколько минут в холл зашли остальные ребята, и все вместе они направились в кинозал. Артём снова удивился: кресла в зале были больше похожи на массажные, мягкие, обитые светло-серым, приятным на ощупь материалом, рядом стояли столики, официант разносил пиво и закуски. Свет в зале погас, на экране замелькали кадры очередного многомиллионного фэнтези-боевика. Сидевший рядом Глеб нащупал его руку, и Шатохину вспомнился их первый поход в кино в маленький душный кинотеатр в торговом центре на окраине Уфы. Вся ситуация была какая-то неприятная. Этот Федор странно себя вёл и странно на Глеба поглядывал. Даже сейчас в темноте кинозала он то и дело бросал на него искоса взгляд. Пока они стояли в холле, он успел раз десять упомянуть, что Глеб сегодня на тренировке был не в форме, что он медленно бегал, задыхался и выглядел измождённым. Он и так и этак пытался у него выяснить, чем это Глеб таким занимался, что так устал, но Голубин объяснялся тем, что был в клубе. — С кем? С Катей? Вы снова с ней вместе или что? — настойчиво выпытывал Фёдор. Артёму нестерпимо хотелось съездить ему по ебальнику, он буквально удерживал себя из последних сил. Вот и сейчас Фёдор сидел прямо рядом с Глебом, и у Шатохина даже мелькнула мысль, что он тоже может так взять его за руку в темноте. В тот момент, когда он прокручивал у себя в голове эту мысль, Глеб как-то дернулся и придвинулся к нему: — Давай свалим? — прошептал он, склонившись очень близко к его уху. — Хочешь? Артём кивнул. Они встали и начали выходить, в спину их кто-то окликнул, но Глеб просто рукой махнул, и они вместе выбрались из кинозала. — Это Чистые пруды, — объявил он, указывая на искрящийся огоньками каток, когда они вышли на улицу. — Вон там Рождественский бульвар. Они направились в ту сторону, и какое-то время шли в полном молчании. Вдруг Глеб остановился, взял его за руку и повёл в сторону. Они оказались в маленьком переулке, через который можно было попасть в тихий, уютный московский дворик. Во дворе была украшенная ёлка, вокруг которой стояли большие белые олени из ваты, украшенные гирляндами. Всё это промелькнуло у Артёма перед глазами, когда Глеб обхватил ладонями его лицо и поцеловал. Губы его, несмотря на мороз, были нежными и теплыми, а язык горячим и влажным. — Солнышко, — прошептал ему Глеб, отстранившись и глядя прямо в глаза, — ты чего загрустил? — Не, ерунда всё, — Артём натянуто улыбнулся — не станет же он признаваться в том, что чувствует себя нищим лохом рядом с друзьями Глеба, да и рядом с самим Глебом тоже. Не будет же делиться мучительными подозрениями, которые расцвели в его душе при встрече с Федором. — Ты замерз, — Глеб провёл рукой по его щеке, — дай погрею. Он вытащил его руки из карманов куртки и поднёс их к губам, дыхнул на них горячим воздухом, накрыл своими ладонями. — Руки совсем холодные, — нахмурился Голубин. — Давай зайдем куда-нибудь. Тут совсем рядом есть одно классное место. Уже на входе их окатило волной жара — в маленьком, тускло освященном помещении с открытой кухней на всю работала жаровня, изготовляя штук по десять стейков в минуту. Зал был набит под завязку, но ярко накрашенной хостесс удалось их усадить за стойку, в самом углу. От улицы их отделяла стеклянная стена, украшенная блестками и снежинками. — Я сам всё закажу и оплачу, — предупредил Глеб сразу же, даже не открывая меню. — Я знаю, что тут самое вкусное. — Выбирай сам, но плачу я, — нахмурился Артём. — Но я же тебя сюда привёл, я пригласил. Ты мой гость, в конце концов. — Тока не надо вот сейчас по новой, а? Не начинай, — отрезал Шатохин. У него начинала побаливать голова, но он списал это на усталость от непривычного столичного шума и праздничной суеты. — Ладно, не бесись, — Глеб тоже устал с его упрямством воевать, а ещё ему не хотелось портить вечер, и так уже порядком подпорченный. — Выпей глинтвейн, отогрейся. На самом деле Артёму было уже жарко — он украдкой вытер мелкий пот со лба и вымученно улыбнулся. Он чувствовал себя не очень хорошо, но виду старался не подавать. Им принесли стейки и напитки. Подогретое с пряностями вино вдохнуло новых сил и подняло настроение. Толпа народа вокруг больше не смущала — Артёму хватило понаблюдать за людьми несколько минут, чтобы понять — чтобы привлечь здесь к себе внимание, надо очень сильно постараться. Никто на них не смотрел, все были заняты собой и своим разговором. Было шумно, оживленно и празднично. Все эти люди, которые сидели за столиками, легко могли оставить за ужином сумму, равную той, на которую семья в провинции могла жить неделю. Они улыбались друг другу и беззаботно смеялись — казалось, нет у них в жизни никаких проблем. Красивые, ухоженные, модные, праздные. Им, наверное, бы показалось смешным, что есть люди, которым приходится рисковать свободой ради двенадцати тысяч рублей. — Тебе нравится здесь? — Глеб осторожно коснулся его руки, лежащей на стойке рядом с тарелкой. — Я имею ввиду, в городе? — Ну, я города-то как такового не видел, — усмехнулся Артём, — но в целом, да. Шумно только, и народу дохуя шатается. Бездельники. Глеб улыбнулся. — Надеюсь, тебе ещё представится эта возможность — город увидеть. Ну, а когда принесли счёт, стало ясно, что, для того, чтобы этот город получше узнать и приятно в нём время провести, денег надо дохуя и больше. Они вышли на улицу — теперь даже на морозе им было очень тепло. Шатохину даже подумалось, что, если бы они сейчас взялись за руки, никто бы на это внимание не обратил в разношёрстной толпе, но испытывать судьбу всё же не стал. На встречу им шли люди — такие разные лица. Разная одежда, разная внешность — казалось, самые яркие представители со всех уголков огромной страны собрались в одном месте, чтобы сиять. Новогодняя Тверская Артёма по-настоящему впечатлила — как маленький мальчик он смотрел на неё с открытым ртом, озираясь вокруг. От миллиона ярких огней вокруг было светло как днём. Из колонок лилась мелодия, приятный женский голос напевал: «ooh heaven is a place on earth…» Множество причудливых сияющих фигур было вокруг, украшенные стеклянными шарами ёлки на каждом шагу. Это была настоящая ожившая рождественская сказка — ни в какое сравнение не идёт с тем, что видишь по телевизору. Они долго гуляли там и обошли всё на этой стороне и вокруг Пушкинского сквера, и Глебу пришлось даже уговаривать Артёма идти домой. — У тебя уже губы посинели, я не шучу, пошли давай, — он подталкивал его к дороге, где в ряд стояли желтые такси. Только там Артём понял, что действительно не на шутку замёрз. Дома они сразу же пошли в душ — вместе, и долго стояли там, под потоками горячих струй. — Ты меня сваришь заживо, — пожаловался Артём, но Глеб крепко держал его в объятиях и даже не думал отпускать. — Потерпишь, ничего, — Голубин наклонил голову и начал его целовать. Намокшие пряди волос скрывали его лицо, и Артём встал на цыпочки, чтобы Глебу сильно наклоняться не пришлось. Губы были нежными, руки ласково гладили по спине — на место торопливой горячности пришло нечто совершенно иное. Целуясь под потоками воды, они ощущались близость большую, чем занимаясь сексом. Настоящее единство душ и тел. Впрочем, сексом они всё-таки занялись — сначала Глеб опустился на колени, а Артём облокотился о холодную плитку стены, жадно глотая воздух. Потом он сам сполз вниз и также жадно принялся сосать. Глебу даже не пришлось ему как-то указывать, что делать и как-то направлять — он сам уже достаточно приноровился, чтобы довести своего парня до феерического оргазма — Голубин потом еле вылез из душа на подгибающихся ногах. Вслед за ним осторожно по стеночке вышел и Артём. Они закутались в мягкие махровые белые полотенца и легли на кровать, под одеяло. Глеб включил фильм, сказал, что это один из его любимых — про шоссе, двух девушек в машине, или про двух девушек на шоссе, Артём не совсем понял, что именно там происходит, потому что смотрел на экран сквозь полузакрытые веки, то и дело проваливаясь в сон, а Глеб всё говорил и говорил, объясняя все тонкости и подводные камни. Рассказал всю биографию режиссёра и всю его фильмографию, повторял, что Линч — это настоящий творец, художник, его фильмы сложно понять, но даже понимать их не обязательно, чтобы наслаждаться. Казалось, он никогда не захлопнется, сна у него не было ни в одном глазу, но голос у него такой мелодичный и приятный, что Артёма он наоборот только успокаивал. Так, убаюканный его монологом, он и заснул.