Последний трек на стене

— У тебя по ходу температура, — Артём открыл глаза и увидел склонившегося над собой Глеба — тот с озабоченным видом пихал ему градусник под мышку. — Отстань, нет никакой температуры, — отмахнулся Артём, но чувствовал он себя и правда херово — всё тело горело, била внутренняя дрожь. — Давай, меряй, а то я тебе этот градусник в жопу засуну, — пригрозил Глеб. — Не шучу нихера. Результат оказался ожидаем — тридцать семь и восемь. Голубин притащил аптечку и начал в ней рыться — и в итоге высыпал на Артёма целую пригоршню разноцветных лекарств. Потом сходил на кухню, развёл в нескольких стаканах порошки, объяснил полусонному больному через сколько времени и в какой последовательности их пить и сунул ему в руку здоровую чашку горячего чая с лимоном. — Опаздываю уже, малыш, — он торопливо чмокнул Шатохина в висок и убежал на свою тренировку. Напившись чая с таким количеством меда и лимона, что в горле у него защипало, Артём снова вырубился на полдня. Очнувшись, он почувствовал, что хворь отступает — те лошадиные дозы витамина С и прочих лекарств, которые ему Глеб навёл, начали работать. Ему даже хватило сил на то, чтобы заправить кровать и сходить в душ. Потом он открыл шкаф Глеба, чтобы найти во что переодеться — все его, Шатохина, немногочисленные вещи валялись в стиралке, которую они вчера так и не запустили. Из шкафа пахло знакомым ароматом духов. Перебрав стопку маек, Артём вдруг заметил в самом низу знакомую — ту самую, в которой он был, когда они с Глебом ласкали друг другу на балконе. Бабка ломилась в квартиру, колотя кулаками по двери, а они не могли оторваться друг от друга. Глеб тогда второпях об неё руки вытер и так и не вернул. Губы сами собой расплылись в улыбке — неужели он её сохранил? Факт — его простенькая застиранная майка лежит аккуратно сложенная у него в шкафу. Одев её и спортивные штаны Глеба, он немного поиграл в приставку, но без него играть было не так интересно. По телеку шла какая-то новогодняя лабуда, крутили старые советские фильмы по кругу и тупые сериалы, и он выключил его почти сразу. За окном было тихо и безлюдно. За ночь нападал снег — он теперь лежал пушистыми сугробами, и продолжал падать до сих пор. Дворники неторопливо расчищали дорожки, которые тут же оказывались заваленными снова. Артём впервые был один в квартире и впервые начал комнату Глеба внимательно рассматривать — до этого всё было как-то недосуг. У окна висели полки, сплошь заставленные кубками и наградами, над ней гроздьями висели медали — Шатохин подошёл к ним. Там же, среди наград, стояли командные фотографии — приглядевшись, Артём обнаружил среди улыбающихся лиц ребят и Глеба. А рядом с ним Фёдора — тот улыбался настороженно, глаза, как у маленького волчонка — видно, что он там чужой. На фотографиях, где они постарше, вид у него уже более наглый, причёска более модная, взгляд уверенный, дерзкий. Потом Артём подошёл к столу — стопки учебников, кучи тетрадок, распечатанные рефераты и контрольные навалены друг на друга в ужасающем беспорядке. На стене на уровне глаз приколота маленькая карта мира, на ней флажки в тех местах, где Глеб уже успел побывать, а на месте Лос-Анджелеса особая наклейка — маленькое сердечко приколото. Рассеянно Артём начал перебирать тетрадки. Одну открыл, вторую, третью. Тут взгляд споткнулся об исписанные нервным, прыгающим почерком листочки — там не было ни заковыристых формул, ни табличек — это были стихи. И никаких-то там прославленных поэтов, нет, там, среди почерканных, изрисованных строчек притаились мысли самого Глеба. Сначала Артём бездумно скользил по буквам, потом вчитался — и его поразило то, насколько мрачными были эти мысли — тоска, душевная боль, смерть, депрессия. От всего этого веяло такой безысходностью, что невозможно было поверить в то, что это написал этот жизнерадостный, улыбчивый парень, которого Артём знал. По крайней мере, таким он был на протяжении тех двух месяцев, что они провели вместе. Хотя как сказать вместе — в основном их общение ограничивалось дрочкой по пятнадцать минут, а за это время сложно хорошо узнать друг друга. В этот момент раздался щелчок замка, и вскоре на пороге комнаты возник Голубин — он даже не разулся, так спешил посмотреть, как поживает его больной. — Как ты? — спросил он, с беспокойством оглядывая его. Увидев в его руках тетрадку, он сразу же сдвинул брови. — Ты читал? — Это твоё… творчество? — Нет. Неважно. Положи на место, пожалуйста. Он пошёл раздеваться, а Артём, вернув тетрадку, последовал за ним. — Она не была спрятана или что-то там ещё, я её на столе, среди других твоих вещей нашёл. — Буду очень тебе признателен, если ты не будешь трогать мои вещи. — Да она просто на столе лежала! — Ладно. Я просто на будущее. Он положил на пол принесённый пакет с продуктами, щелкнул кнопкой чайника, вытащил чашки. Артём присел на стул, приоткрыл окно, закурил впервые за день и выдохнул дым в узкую полоску улицы. — Там потеплело сильно, снег к вечеру весь стает, такие ручьи побегут, — сказал Глеб, опуская чайные пакетики в кипяток. — Ты мне никогда не говорил. О том, что пишешь, — сказал Артём — его неприятно покоробило то, что Глеб старался от этой темы уйти. — Это неважно. — Важно. Мне всё важно знать про тебя. — Для чего? Это к делу не относится. — К делу? Какое ещё дело ты имеешь ввиду? — разозлился Артём. — Намекаешь, что мне типа знать не обязательно, трахай молча, так что ли? — Нет, ты не понимаешь. — Так потрудись объяснить. Я слушаю, — заупрямился Шатохин. — Как ты себя чувствуешь? — Глеб поставил перед ним чашку дымящегося напитка. — Всё хорошо. Температура спала. Глеб, рассказывай, я очень хочу знать… Как давно ты пишешь? — С детства. Сколько себя помню, — Глеб присел напротив, обхватил ладонями чашку с горячим чаем. — Раньше я много думал о том, что стихи эти можно было бы переложить на музыку, а когда был в Штатах, познакомился с парнями, которые делают музло. Они мне показали, это не так сложно, на самом деле, но на то, чтобы разобраться, нужно время. Там у меня получалось даже что-то, мы по приколу записали пару треков, но, когда я вернулся, времени на эти глупости у меня уже не осталось. — Тебе понравилось? — Да. Наверное. Не знаю, — Глеб отвёл глаза. — Мне нравится, что я сам что-то создаю, как творец, понимаешь, а не кручусь как шестеренка в футбольной машине. Я никогда не учился этому, но музыку чувствую душой. Артём слабо улыбнулся, глядя на то, как загораются глаза Глеба. Больно смотреть на то, как любимый человек предается мечтам, в которых для тебя не просто нет места — ты прямое препятствие для реализации этих мечт. — А стихи эти… наверное, только так я и могу выразить то, что у меня на душе. Я пишу, выплескиваю всё туда, и мне действительно становится легче. «Неужели у него душа такая мрачная — подумал про себя Артём. — Как же так вышло всё, что я совсем его не знаю» — У тебя очень красивый голос, — сказал он. — У тебя бы могло получиться… — Не, хватит об этом, — перебил его Глеб. Он покачал головой, отмахиваясь от навязчивых грёз и мечтаний. — Это такие глупости всё. Такая ерунда. Детский сад. Он спрыгнул со стула, поднял стоящий на полу пакет и начал его разбирать. — Я тут продуктов купил. Ты мне будешь говорить, как делать, а я готовить, ок? — Давай я хотя бы картошку почищу, — предложил Артём. — Не надо, малыш, отдыхай. Дай мне за тобой поухаживать, — он врубил воду и высыпал в раковину овощи. — Ты майку нашёл, да? — не глядя на Артёма, он улыбнулся. — Да. Странно, что ты её не выкинул. — Ты что, разве я мог? — возмутился Глеб. — Ты её только верни потом, ладно? — Зачем? У тебя есть я, зачем тебе майка. — Ну, ты же уедешь скоро домой, — произнёс Глеб будничным тоном, будто бы между делом. — Как мясо резать, посмотри, так? Сковородку уже ставить разогревать? Раздав ему ценные указания, Артём снова залез на стул, наблюдая за тем, как Глеб чистит картошку, срезая вместе со шкуркой большие куски. Домой. Это слово впервые было произнесено, и вызвало у Шатохина острый приступ тоски. Возвращаться домой ему совсем не хотелось, страшно было думать о том, что всё это скоро закончится. Но возвращаться нужно — там Шатохина ждут, поджидают его проблемы. И если о брате он не сильно беспокоился — такое уже случалось и раньше, его видели то в одном, то в другом городе, убитым и угашенным, потом он снова пропадал, то мысли о том, что кто-то из его подельников действительно мог проболтаться в новогоднюю ночь, неслабо напрягали. Но даже если на минуту представить, что всё обойдётся, всё равно возвращаться не хотелось. Потому что там дома — снова школа, снова постылая квартира, снова проблемы и заботы, снова мучительные размышления о будущем и мысли о любимом — что он там, где, с кем? Теперь, узнав получше его окружение, Артём уже не сможет спать спокойно ни одну из ночей, проведенную вдали от Глеба. Он физически не может бросить его вот так, с этими овчарками, с этими искушениями, поджидающими на каждом шагу. — Как тренировка прошла? — начал он осторожно. — Нормально. Как всегда, — пожал плечами Глеб, нарезая мясо. Он выключил основной свет, и теперь горела только подсветка над плитой. За окном короткий зимний день уже загорал, в комнате тоже начали сгущаться сумерки. — Только я сегодня опять говно возил, тренер орал, пиздец, надеюсь, он не нажалуется отцу. Его и так бесит, что он вынужден меня терпеть из-за того, что я сын гендира клуба, так бы он меня уже давным-давно вышвырнул. Его злит, что я занимаю чье-то место — кого-то более способного и мотивированного. А я действительно занимаю. Он поднял крышку, раскаленное масло брызнуло в разные стороны, пришлось Артёму спешить ему на выручку. Вдвоём у них дело пошло быстрее, и уже скоро они раскладывали еду по тарелкам. — А этот… как его… Федя. Он к тебе не приставал? — решился спросить Артём. — Нет, — Глеб хмыкнул. — С чего бы. — Он как-то странно себя ведёт. Такой наглый. — Да не, он нормальный, в общем-то. Был когда-то… Видел бы ты его, когда он только переехал и к нам в футбольный клуб перешёл — тише воды, ниже травы, скромный такой, тихий, забитый. Я начал с ним общаться, потому что больше никто не хотел, а мне его как-то жалко стало что ли, он такой одинокий был. Но потом у его семьи откуда-то повалили бабки — веришь, я до сих пор не знаю, кем его батя работает и работает ли вообще, но денег там немерено. И Федя сильно изменился. Очень. — Мне кажется, — продолжил Шатохин, — ну, знаешь, взгляд со стороны. Что он… ну типа неровно дышит к тебе. Хуй знает. Он пялится на тебя всё время и… — У него вообще-то девушка есть, — перебил его Глеб. — Красивая. Модель. — У тебя тоже девушка когда-то была. Это же тебе не помешало. И так как Глеб промолчал, он продолжил: — А у тебя с ней… это… ну было с ней или как? — С Катей? Ну, было. И что? — Голубин улыбнулся. — Ничё. Пиздец ты работаешь на два фронта. — Ну, я тогда тебя-то ещё не знал, — Глеб потянулся к нему, хотел поцеловать, но задребезжавший на столе телефон прервал его на полдороги. — Говорил же, — сказал Глеб, едва глянув на экран. — Батя. Он поднял трубку и долго слушал, что ему говорят — упрёки и обвинения, сказанные жестким, грубым тоном сыпались водопадом. На протяжении всего монолога Глеб только успевал вставлять фразы типа: да, папа, я понял, папа, исправлюсь, будет результат. Отец с ним даже не попрощался — гаркнул что-то напоследок, и, оборвав Глеба на полуслове, бросил трубку. Отведя руку с телефоном от уха, Голубин улыбнулся растерянно, скрывая за улыбкой злость. На лицо его будто тень упала. — Ничего, — сказал он, увидев, что Артём тоже расстроился. — Нормально. Я привык уже. Некоторое время они молча ели вместе, потом Голубин спросил: — Давай фильм посмотрим? Только чтобы тебе тоже интересно было, а не как в тот раз. Тебе какие фильмы нравятся? — Не знаю. Ужастики, наверное. — Мне тоже, — оживился Глеб. — Обожаю ужасы. Сейчас включу классный, тебе должен зайти. После того, как ужин был съеден — мясо оказалось жестковатым, но всё-таки вполне съедобным, Голубин сделал попкорн и заварил горячий чай. Они прошли в гостиную — там был настоящий домашний кинотеатр с экраном размером в полстены. Глеб включил огоньки на ёлке, и они замерцали приглушенно и неярко, сказочно. Они разместились на диване — Артём полулежал у него на груди, между его раздвинутых ног, Глеб обнимал его, и время от времени осторожно и нежно целовал в шею — туда, сзади, где заканчивается рост волос. Фильм оказался странным — совсем не то Артём ожидал увидеть, когда Глеб обещал ему ужасы — это был «Бал вампиров» Полански, но он вроде как даже заинтересовался. — Хочешь …? Я готов, давай, — Артём обернулся, почувствовав как в спину ему упёрся каменеющий член. — Куда ты, герой-любовник, — Глеб погладил его по волосам. — Отдыхай. — Я здоров вполне уже. — Ага, конечно, — Голубин коснулся губами его лба и покачал головой. — Ты таблетки пил? — Пил я, всё пил. Я в норме. — И всё-таки давай сегодня отдохнём. Мне так нравится просто с тобой лежать… Обнимать тебя. — Мне тоже, но… Время же уже проходит и… Сам сказал, мне домой скоро, — ответил Артём, и у него вырвалось: — Представить не могу, что нам придётся расстаться. — А ты представь тогда вот что, — прошептал Глеб. — Представь, что ещё пять месяцев пролетят как один день. Что такое жалкие пять, да даже, ладно, шесть, месяцев по сравнению с целой жизнью? Ничто. Представь, что ты сдашь экзамены, отгуляешь выпускной, поступишь. Представь, что наша разлука останется в прошлом, станет историей. Историей, которую мы расскажем своим внукам в старости, о том, как мы все препятствия, ради того, чтобы быть вместе, преодолели. — Каким внукам, что ты несёшь, — усмехнулся Артём, разморенный теплом его объятий, — ты бредишь? Может, это у тебя температура? — К тому времени, как мы состаримся, это будет возможно. Может, и не в этой стране, а может и в этой. Кто знает? — Ну это уже представить сложно. — Представь тогда, что после экзаменов, ты сядешь в самолёт, а я встречу тебя в аэропорту. Мы поменяем рейс, и полетим вместе куда-нибудь. В какую-нибудь недорогую страну, — добавил он, почувствовав, как Артём заворочался, — Турция там или Кипр. Возьмём номер с видом на море, потому что из номера мы будем выбираться не часто, ты уж прости, а так хотя бы на него издалека полюбуемся. Ночью, когда жара спадёт, мы будем выходить на балкон, пить местное вино, смотреть на звёзды и слушать шум моря. И потом, когда мы вернёмся домой, мы вернёмся уже домой к нам, и больше не будем расставаться. Никогда, ни на день. Я успею тебе надоесть ещё раз десять, наверное. Убаюканный его голосом, завороженный картинами, которые вырисовывались в его голове от слов Глеба, Артём почувствовал, как его веки тяжелеют, а тело наливается будто свинцом. — Я боюсь самолётов, — признался он. — Я никогда не летал. — Если никогда не летал, откуда знаешь, что боишься? Это совсем не страшно, а даже интересно, когда глядишь из окошка иллюминатора на то, что внизу — там и море будет видно, и горы, и даже крохотные дома, когда будем снижаться. А чтобы ты не боялся, я буду тебя держать за руку — ведь знаешь, что в жизни самое главное? Чтобы рядом был человек, который будет тебя за руку держать — когда плохо, когда страшно, когда больно. Тогда и демоны внутри тебя отступают, и снаружи проблемы уходят. Я буду тебя так держать, — прошептал Глеб. — Ты это себе можешь представить? — Да… — Хорошо. Глеб поцеловал его куда-то в затылок, уткнулся носом в макушку. — Ты же хочешь в Эл Ей. В Калифорнию, — тихо произнёс Артём. — И туда обязательно поедем. Не сейчас — через год, может, или пару лет. Пару лет можно подождать. Калифорния и пять лет подождёт — никуда она не денется. «Откладываешь мечту в долгий ящик. Калифорния подождёт, а мечта твоя — нет, она, забытая, потускнеет. Несбывшаяся мечта пеплом просыплется между нами. Ты себя потом не простишь, что остался. И меня не простишь, что тебя оставил» — подумал про себя Артём. — Очень хочу тебе Калифорнию показать. Обязательно туда полетим! — продолжал говорить Глеб воодушевленно. — Там возьмём машину и объездим её всю — вдоль по побережью. Будем прямо на пляже спать — хочу вечность слушать шум океана, под него засыпать и под него просыпаться. Тебе там понравится — эти заброшенные пляжи, бушующий океан, уличные музыканты, голливудские холмы, «звёздные» особняки и везде, абсолютно везде запах травки. Бездонное небо и огромная, как в диснеевских мультиках, которые мы смотрели в детстве — Луна. Всё это обязательно будет у нас с тобой. Только попозже. Артём ничего ему не ответил — почти спал, прижимаясь спиной к тёплой груди, в которой стучало спокойно и уверенно — любящее его сердце.. — Завтра у одного игрока нашей команды днюха, — сказал Глеб. — Не пойти нельзя, сам понимаешь. — Традиция? — пробурчал Артём. — Типа того. Мы пойдём вместе. Сразу после тренировки. Хорошо? — Конечно, — он почувствовал, как Глеб целует его шею, потом щеку и висок, и окончательно отрубился. Снилась ему их мечта. Как они едут по узкой петляющей дороге, справа от них — побережье, за рулём почему-то он сам — Артём. Но ведёт машину неуверенно, как будто вот сейчас посади его за руль — он вёл бы её точно также: медленно и мучительно, опасливо. Ехали они долго, огненный солнечный диск успел опуститься в океан, оставив кроваво-красную на нём полосу, но Луны почему-то не было видно — она так и не взошла, им их путь не осветила. И запах травы действительно очень сильный — повернул голову, а это Глеб курит и курит, не переставая. — Перестань, — говорит ему Артём. — Прекращай, вот доедем и покуришь. Вот доберёмся до отеля и там всё — кури хоть всю жизнь. — А ты за дорогой смотри, — огрызнулся Глеб. — Смотри, блин, не на меня, а за дорогой! Среди ночи, он, сонный, разбуженный Глебом, послушно выпил те таблетки, что тот ему в рот всунул и переместился в комнату, на кровать. За ночь пропотев, утром он почувствовал себя значительно лучше, тем более, выспался на год вперед. Голубина рядом с ним на кровати не оказалось, и он его окликнул: — Глебушек! Ты здесь? — Да, на кухне. Чай, кофе будешь? — Тебя буду! Иди сюда! — он встал, сбившуюся за ночь кровать поправил. — Сейчас только в душ сгоняю. Когда он вышел оттуда, Глеб уже лежал на кровати — поперёк, голова у края, в руках телефон. Увидев полуголого Артёма, у которого из одежды только полотенце на бедрах, он облизнулся и телефон в сторону отложил. Артём полотенце сразу же скинул, и опустился на колени у края кровати. Глеб придвинулся ближе к краю, голову опустил, и возбужденный орган попал прямо ему в приоткрывшийся рот. Член сразу же приятно защипало — мятная зубная паста, которой Глеб чистил зубы, холодила и добавляла новых ощущений к уже испытанным. Приятно было думать, что те же необычные ощущения ждут сейчас и Глеба. Начав медленно двигаться в его рту, Артём задрал Глебу майку, провёл языком по голой коже живота и приспустил штаны. Провёл ладонью по рисунку на коже — на самом деле она ему очень нравилась, эта татуировка, и нравилось то, что она была, как отметина, как печать. Обещание похлеще помолвочного кольца. В мире, где ничто не вечно, татуировка наиболее вечное из всех. Он застонал и замер — член его, погруженный в горячий влажный рот, затрепетал от движения языка и губ по стволу. Почувствовал, как руки Глеба уперлись ему в бедра — подстраховка, чтобы он от избытка чувств не толкнулся глубже и дальше, чем следует. Нет, он будет осторожным и нежным — провёл ладонью по груди и животу вниз, наградил россыпью поцелуев. Иногда чуть прикусывал кожу, но тут же проводил по укушенному месту языком и губами. Не спеша подбирался к главной цели — хотелось Глеба немножко поддразнить. Мягкие пижамные штаны уже распирало стояком, Глеб подался ему навстречу бедрами, но Артём всё медлил. Но тут Глеб заворочался, толкнулся вперёд ртом, взял глубоко, почти до самого горла, и Артёма повело. Он навис над ним сверху, удерживаясь на локтях, и сдёрнул вниз последнее препятствие. Облизал губы языком, потом языком обвёл головку, смочил слюной и себе в рот направил. Некоторое время ушло, чтобы синхронизировать движения, и, когда это удалось, они задвигались в едином ритме, усиливая этим полученное удовольствие. Кожа на всем теле стала особенно чувствительной, она горела даже от легких прикосновений, и Артём, уже зная это, начал гладить по бедрам и животу ладонью. Глеб там внизу что-то промычал, член его напрягся и начал изливаться ему в рот. Глотая всё, до последней капли, Артём почувствовал, что от этого и его возбуждение перелилось через край, и сам начал спускать. Потом он перевернулся к Глебу лицом и рухнул рядом, дыша быстро и часто. Отдышавшись, открыл глаза — у Глеба они всё ещё были закрыты. Вытер ему рот ладонью, и из припухших, таких соблазнительных губ вырвался тихий стон. Артём порывисто прижался к нему, закинул ногу на его бедро, обхватил пальцами подбородок и повернул к себе, впился поцелуем. И они ещё долго целовались, вжимаясь друг в друга, оглаживая по обнаженной коже. — Нам пора собираться, — произнёс Глеб между поцелуями. — Малыш, я не могу опять на треню опоздать. — Да, да, сейчас, — сказал Артём, но не мог себя заставить даже на секундочку от его губ оторваться. За окном расцветала почти весна — тающие сосульки устроили капель, которая барабанила по окнам, солнце светило ярко, небо было безоблачным. Но светило уже начало неумолимо подбираться к горизонту — надо было выходить сейчас, чтобы успеть схватить дозу солнечных лучей. — Ты как себя чувствуешь? Выздоровел? — Глеб встревожено провёл ладонью по его лбу, который был сейчас горячим, но не от температуры, а от жара любовных ласк. — Да, вылечил, доктор. Спасибо, — прошептал Артём, целуя его длинные трепещущие ресницы и пальцами путаясь в волосах. — Всё, Тём, я серьёзно, — Глеб откатился от него. — Нам пора. Начали собираться — Голубин долго возился в шкафу, прикладывал к груди то одну, то другую шмотку, хмурился, разглядывая себя в зеркале. — Чё ты там красуешься? Перед кем ты там собрался красоваться? — Шатохин валялся на кровати, наблюдая за его сборами. — Тебе что-то подходящее ищу, — сказал Глеб и кинул ему пару рубашек. — На, примерь. — Да похуй, в майке своей пойду, — Артём не сдвинулся с места, продолжал лежать, закинув руки за голову, и рассматривал полуголого Глеба. — Издеваешься? — Голубин смерил его недовольным взглядом. — Мы идём в очень крутое место, надо выглядеть соответственно. — Соответственно чему? Толпе твоих мажористых друзей? — нахмурился Артём. — Не дури. Соответственно уровню заведения, — Глеб начал расчесываться, любуясь собственным отражением в зеркале. Скривившись, Артём всё-таки принялся брошенные ему шмотки примерять — рядом с Глебом действительно не хотелось ударить лицом в грязь. Они поехали туда сразу после тренировки — абсолютно все футболисты были без колёс, поскольку предполагалось, что будут пить и пить много, и в полном составе загрузились в чёрный «хаммер»-лимузин, который заказал именинник по такому случаю. Уже в машине, когда все расселись по своим местам, сразу же начали открывать приготовленные в мини-баре бутылки шампанского — пробки стреляли в потолок, и вскоре все они были забрызганы игристым. — А чё без девушек? — тихо спросил Артём у Глеба, когда все уже выпили по пару бокалов. — В клуб со своим самоваром? — Голубин иронично приподнял бровь. — Смысл? Ему, — он кивнул в сторону именинника, — сегодня его тёлка весь телефон оборвёт. Но традиции важнее — отмечаем всегда вместе, сугубо своим коллективом. А потом уже родители, девушки. Время от времени звучали тосты, все как один под копирку про то, что совершеннолетнему с этого дня имениннику теперь можно всё и даже больше, и что его фальшивые права наконец-то поменяют на настоящие. — Снимем номера, закажем шлюх! — обещал новорожденный. — Или в сауну поедем? Как это обычно делается, а? — он с озадаченным видом повернулся лицом к рядом сидящему товарищу, который в ответ только пожал плечами. — Брат! — вскинул руку с бокалом один из парней. Он попытался встать во весь свой высокий рост. — Желаю тебе жизнь такую же охуенную, какой охуенной будет эта ночь! Счастья тебе, брат! Он потянулся к другу, они неуклюже обнялись, машина резко затормозила, пытаясь вписаться в поворот, пацаны, и так еле стоящие на ногах, чуть не попадали. — Вот, — поздравляющий засунул руку в карман, вытащил оттуда маленький пакетик, потряс им перед присутствующими. — Чтобы сделать сегодняшний вечер реально охуительным, немного волшебства! Все одобрительно заулюлюкали, несколько пар рук сразу же потянулись к нему. — Руки прочь, — парень ловко виновнику торжества пакетик швырнул, и тот на лету подхватил. — Только имениннику, дорогому нашему. — Тогда и мой подарок лови, тоже в тему, — послышался голос Фёдора. Он бросил сложенный пополам конверт имениннику на колени. Тот приоткрыл его, уже заранее догадываясь, что там найдёт, с довольной улыбкой заглянул, и лицо его просияло. — Сколько грамм, эй, — воскликнул он. — Неделю хватит гулять, брат. — Какой неделю, — усмехнулся Фёдор. — Максимум часа на два таким как мы. Он поднял свой бокал, салютуя имениннику, и залпом осушил его. Затем последовала раздача первого подарка — каждому досталось по круглой маленькой таблетке с улыбающейся рожицей или цветком. Глеб отказался. Он вымученно улыбнулся, с сожалением поглядывая на протянутую дозу, но отрицательно покачал головой. — Не, не, — сказал он, — мы не будем. Серьёзно. — Чего это ты так? — притворно удивился Фёдор, который ему искушение и протягивал. — А чего ты за своего друга решаешь? Может, он хочет. Посмотри на него, хочет же, явно. — Ничего я не хочу, — впервые отозвался всю дорогу молчащий Артём. — Я такое не употребляю. — А что употребляешь? Посерьезнее что-то или наоборот? Бьюсь об заклад, ты у нас любитель травки. Угадал? Ну, по тебе заметно, — парень отвернулся, передавая колёса обратно, и обронил между делом: — Клёвый прикид, кстати. Глебу эта рубашка всё равно не шла. Дальше уже по кругу передавался подарок от Фёдора — неровно расчерченные полоски «снега» на маленьком подносе из-под фруктов, который выудили из мини-бара. Глеб с Артёмом снова отказались, а парни так и передавали друг другу всю дорогу, запивая шампанским. К клубу они подъехали угашенные просто в щи. Вечер только начинался, но начало было уже многообещающим. Один из парней разговаривал по телефону — клуб, в который они ехали, был в собственности у одного из членов его семьи — дядя или брат имел там долю, и он сообщал о том, что они уже подъезжают. Им ответили — всё давно готово. Они высыпали на улицу — ржущая, крикливая, наадреналиненная толпа. Подошли не к основному входу — он для простых смертных, а эти пацаны такими явно не являлись. Их встретила охрана, которая, конечно же, моментальное расценила их состояние и то, чем оно грозит — всем тем, что в приличных заведениях стараются избегать, но их без лишних слов пустили. Заведение действительно оказалось высокого класса — Артёму в таких ещё не приходилось бывать. Их проводили в отдельный вип-зал — оттуда, через стеклянную толстую стену было видно остальное помещение: два танцпола на двух уровнях, бар, и столики с мягкими диванчиками. Туда идти было пока рано — только девять часов, тусовка ещё даже толком не началась, диджей разогревался, немногочисленные посетители разогревались тоже. К двенадцати часам клуб был полон — и не просто полон, в нём яблоку негде было упасть. Доверху набит «золотой» молодежью — лица ангелов, фигуры, как с обложки журналов, шмотки с показов мод. Звёзды танцполов и инстаграммов. Всё съев и выпив в вип-зале, парни спустились вниз — разместились за другим накрытым столом рядом с баром и танцполом. Они все много пили, и Глеб с Артёмом от них не отставали — разные коктейли, который Шатохин пробовал впервые, виски с колой, чистый виски. Артём много пил от напряжения, в котором находился, от того, что ежесекундно сравнивал себя с остальными — и сравнение это было не в его пользу, и он понимал это, и понимал, что Глеб понимает тоже, ну, а Глеб как всегда — выпив первую порцию, он с легкостью пил ещё и ещё, уже не вполне отдавая себе отчет в том, в какой степени алкогольного опьянения находится. Если бы они так много не пили, то, может быть, ничего бы и не произошло, несмотря на бесконечные провокации Фёдора — но это Артём уже потом, на трезвую голову, так рассуждал. Весь вечер Федя не сводил с них глаз, и под его насмешливым взглядом Шатохин чувствовал себя как под микроскопом. Он подмечал каждый их жест, каждое сказанное им друг другу слово, и в глазах у него росло понимание, но он всё чего-то ждал. Когда вечеринка достигла пика, Федя подвалил к нему, небрежно забросил руку на шею. — Ну, как тебе у нас? Нравится? Не то, что в твоём Задрищенске? — Чё ты сказал? — Шатохина сразу цепануло по живому. — Ты там был хоть раз вообще, чтобы так про него пиздить? — А чё там бывать — все эти уебищные города одинаковые. — Нихуя, прикинь. — Глеб, — окликнул он Голубина, который сидел с Артёмом рядом, с другой стороны — он ржал над чем-то с другими пацанами, был в смешливом, благодушном настроении и сильно нетрезв, — а как ты там вообще выжил-то? — Где? — Ну, в ссылке этой, когда тебя в Уфу сослали. Как тебе из Штатов прямо в столицу ебеней? — он едва сдерживали смех. — Да, слышь, ты даже никогда не рассказывал, — подключились остальные. — В таком ахуе был, что хотелось забыть поскорее? — Оооо, пацаны, это был пиздец, — Голубин сам заржал. — Я думал, я ёбнусь. Видимо, недовольство Артёма в этот момент можно было прочесть на его лице, потому что, бросив на него быстрый взгляд, Глеб спохватился. — Вот, один только человек меня там поддержал… — он шлепнул ему ладонь на коленку и сжал, — если бы не он… Я бы точно головой поехал… — Оооо, это признание? — заулюлюкали пацаны. — Голубин, это каминг аут? — Бля, идите на хуй, — отмахнулся от них Глеб, и руку свою сразу же отдёрнул. — Клешню свою нахуй убрал от меня, — прошипел Артём Фёдору тихо. — Пока я тебе пальцы не выдрал. — Оооо, да это прямые угрозы причинению вреда жизни и здоровью, — Фёдор шутливо погрозил ему пальцем прямо перед носом. — Осторожнее будь, а же понимаю, что это шутка, но другие, боюсь, не поймут. Руку он всё же убрал, но попыток вывести Шатохина из себя не оставил. Теперь Артём точно понимал, что он это специально — и не хотел вестись на его провокации. Хуй знает, чем ему Артём так помешал, но теперь он был асолютно уверен в том, что этот чувак его в покое не оставит. — Глеб, а вот ты скажи, — снова обратился Федя к Голубину, — вы с Катей снова вместе, да? Вы встречаетесь? — Нет. С чего ты… — Может, вы тогда чисто по-дружески ебётесь втихаря? — Чё ты мелешь, Федь? Мы с ней не вместе. — Тогда откуда, скажи мне, брат, у тебя на шее засосы, а на спине укусы и царапины? — Федор дотянулся рукой до ворота рубашки Глеба и немного его приоткрыл, чтобы остальные, притихшие и заинтригованные этим разговором, могли увидеть. — Ага, я ещё в душе заметил. Пиздец, Глеб, у тебя там отметины, — сказал один из парней. — Нет, не так, — поправил себя Фёдор. — Откуда они — это всем ясно. Расскажи-ка лучше своим братанам, что это у тебя за львица-тигрица в постели? Тебе, чувак, по ходу неебически с ней повезло. Он с удовольствием наблюдал за смятением в лицах Глеба и Артёма и будто бы наслаждался им. — Чё, нравится на меня в душе пялиться? — ответил Глеб уверенно и дерзко. — Ты не в моём вкусе, прости, Аслан, так что без шансов. А тебе, Федь, я советую девушку свою почаще ебать, может и у тебя тогда отметины появятся. А то она явно скучает, пока ты занят тем, что в душе разглядываешь голых парней. Пацаны заржали, Федя скривился недовольно — подача его была отбита, один-один. Он кивнул одному из парней — выйдем, мол, понюхаем. Периодически по парам они уходили в туалет вместе с содержимым подаренного конверта. Когда он ушёл, Артём с облегчением выдохнул впервые за вечер. Посмотрел на Глеба — как он общается со своими друзьями, и подумал, что он даже дотронуться до него толком не может. Остальные могут, а он нет. Потому что у других за этим жестом ничего не стоит, они могут ему руку на плечо закинуть, приобнять, наклониться близко и начать на ухо что-то шептать, а он вынужден всё время держать себя в руках, потому что у него буквально на лице всё написано. Когда он смотрит на Глеба — тут уже не надо никаких прикосновений. Они, самые близкие друг другу люди, вынуждены вести себя как чужие, делать вид, что они по сути никто, хуже, чем друзья. Просто знакомые. Несколько часов назад между ними была близость, самая близкая из тех, что возможна между людьми. Сейчас — показушная раздельность. Артём чувствовал, что начинает на этом замыкаться. Кем он будет для Глеба, если сюда переедет? Как Глеб его будет представлять? Как долго они смогут скрываться? Как скоро его друзья начнут замечать? Когда начнутся подъёбки в их сторону? А ещё Глебу явно нравится проводить время вот в таких вот дорогих заведениях, а Шатохин не в состоянии и один-то такой поход оплатить. Он отвернулся к залу, начал разглядывать танцующую молодёжь — беззаботные. Пустые, счастливые глаза. Многие из них тоже, наверняка, закинулись для того, чтобы ярче сиять. И Артёму в голову впервые пришла мысль — а что если вот так тоже? Отпустить себя хотя бы на один вечер, выбить тупые вопросы у себя из башки, расслабиться, слиться с этой веселой толпой, не быть слишком зажатым, слишком осторожным, слишком неуверенным в себе. Уверенности ему сейчас ой как не хватает, а от одного раза ведь ничего не будет. Не успев додумать эту крамольную мысль, он сразу же с негодованием её отринул — вот что делает с ним вся эта атмосфера, пропитанная пороком и искушением, даже ему сложно устоять. Что уж говорить о Глебе. Переведя на него взгляд, он увидел, что рядом с Голубиным уже сидит шмыгающий носом Федя со стеклянными глазами — сидит, и что-то на ухо ему торопливо объясняет. Артём допил стакан «Кровавой Мери» залпом, и решил, что ему срочно нужен ещё один — и он вполне может его сам себе купить. Наклонился к Глебу: — Малыш, что тебе взять выпить? По-хорошему, Глебу уже хватит, но Артёму хотелось это сделать, хотелось коснуться его и что-то сказать. По-хорошему, не стоило его так называть, потому собеседник его был достаточно близко, чтобы услышать. По тому, как плечо Глеба под его рукой напряглось, он понял, что ему действительно это делать не стоило — нужно учиться держать чувства в узде, если они и дальше хотят быть вместе. По ироничной улыбке Фёдора Артём понял, что он услышал сказанное, и что это лишь подтвердило его догадки. Но у Шатохина уже кровь взыграла — он невозмутимо встретил его насмешливый взгляд и своего не отвёл. — Не, не надо мне ничего, — произнёс Глеб растерянно — он наблюдал за молчаливым поединком двух парней. — Я тебе тогда повторю, — ответил Артём, поднялся и пошёл к бару. Пока он торчал у стойки, привлекая внимание бармена, прошло не меньше десяти минут. И, когда он со стаканами подошёл к столику, с трудом уворачиваясь от танцующих тел, ни Глеба, ни Фёдора там уже не было. Быстро и жадно начал пить свой коктейль, оглядываясь. Ему на секунду показалось, что в толпе мелькнула белая рубашка Голубина, но он это была или нет, неизвестно — пятно быстро исчезло во мраке, утонуло в буйстве электрических вспышек. — Куда они ушли? — спросил он у парня, сидящего рядом. — Хрен знает, — пожал плечами пацан. — Может, в туалет? Там их не было, и тогда Шатохин решил выйти на улицу через главный вход, потому что того, через который их проводили, не нашёл. Выскочив без куртки на мороз, он сразу заметил их, стоящих там, внизу, и беседующих. На ступеньках и рядом с клубом тусовался народ, все курили, вокруг висело облако табачного дыма, от которого слезились глаза. Артём спустился вниз на несколько ступенек, обходя людей, подошёл ближе, прикурил сигарету и прислушался. Глеб стоял спиной к нему, а Федя полубоком, поэтому, незамеченный, он смог подойти достаточно близко. — … беспокоюсь о тебе, вот что. Ты неважно выглядишь, Глеб. Как будто тебя всю ночь ебали. Только ебали очень плохо, — парень засмеялся, довольный своей шуткой, а Артёму захотелось проредить его ровный ряд белоснежных зубов. Отсюда ему не было слышно, что именно ему сказал Глеб, но ответ Фёдора был достаточно громким. — Я все понимаю, ты в отчаянии, но не до такой же степени, чтобы привезти себе из каких-то ебеней этого беспризорника с подбитым глазом. Уважение хотя бы к себе имей. Это дно. Это уже ниже дна, вообще-то. Этого Шатохин уже спустить не мог. Он сдерживал себя изо всех сил весь этот гребанный вечер, но всё имеет определенный предел. И вообще-то этот мудак уже давным-давно его перешёл. Тем более, что в нём играло выпитое за весь вечер спиртное, количество которого тоже давно перехлестнуло все видимые пределы. Последняя порция «Кровавой Мэри» вообще явно была лишней. Глаза у него заволокло красным туманом. Откинул в сторону недокуренную сигарету и рванул вперёд. Резко отпихнул Голубина куда-то в сторону, так сильно, что тот аж отлетел, еле удержавшись на ногах, и въехал мудаку с ноги в живот. Эффект неожиданности сработал — Федя даже руки не успел поднять, и Артём с удовольствием заметил ужас в его расширенных зрачках. Но этого ему было мало — он должен был хорошенько ответить за свои слова. Он ударил его ещё раз, и ещё, парень, наконец, упал, как подкошенный, на колени, и Артём его толкнул. Когда Федя оказался лежащим на земле, Шатохин принялся тупо месить его лицо кулаками. Парень даже не пытался ударить в ответ — только уворачивался, и то голову прикрывал, то лицо, то живот, но кулаки каждый раз находили брешь в этой неуверенной защите. Где-то очень далеко, на периферии разума Артём слышал голос Глеба, который уговаривал его остановиться, мельком чувствовал его руки на себе — но только отмахивался от них, и, отмахиваясь, ударил пару раз и его. В конце концов, Глеб вцепился в него сзади, повис всем телом, пытаясь оттащить, и тогда Артём с силой отпихнул его. Голубин снова отлетел в сторону, упал на асфальт, корчась от боли, но Шатохину было уже всё равно. Он как волк, почуявший кровь, уже не мог остановиться. — Охрана! Где охрана клуба? — визжали на ступеньках. — Кто-нибудь вызовете ментов, он же его щаз убьёт! — слышались возмущенные голоса. — Сделайте же что-нибудь, здесь вообще есть мужчины? Наконец, на Шатохина налетели сразу несколько — пару человек из команды как раз выходили покурить, пару левых мужиков присоединились из чистого сочувствия — они видели только то, что какой-то полоумный налетел на мирно стоящего чувака совершенно ни за что. Вместе они оттащили Артёма, а тут уже на ступеньки высыпали остальные члены команды. Кто-то сразу же ринулся к лежащему на асфальте Фёдору. Когда он, с помощью друзей, смог встать, и они впервые посмотрели друг на друга, Шатохин был готов поклясться, что на искореженном от боли и залитом кровью лице на какую-то долю секунды мелькнула кривая ухмылка. — Я тебя в асфальт укатаю, урод! Ты у меня будешь землю жрать! — выкрикнул Федя, прижимая ко рту, из которого шла кровь, поданную кем-то из друзей салфетку. — Те ещё въебать, а? Давай, один на один! — Артём тщетно пытался вырваться — его крепко держали. Ещё бы — половина футбольной команды. — За что ты его так? — спросил кто-то из держащих Артёма. — Эта сука знает за что, — ответил он. — Тебе пиздец, уебок, я это так не оставлю! — не унимался Фёдор. — Да ты хоть знаешь, кто мой отец, ты, мразь? От тебя мокрого места не останется, ничтожество! — Кого ты, Голубин, блять, к нам привёл, — сказал Глебу кто-то из друзей — он, шёл, слегка прихрамывая, и пытался отряхнуть грязь с ткани джинс — Артём спихнул его в какую-то подтаявшую лужу. Им вынесли куртки, Глеб оделся. — Отпустите его, — попросил он друзей. — Какой отпустите, щаз менты приедут, будем оформлять, — выкрикнул Федор, отплевываясь кровью. Голубин подошёл к нему очень близко и начал что-то быстро говорить. — Да отпустите меня, блять, ничего я не сделаю, — дернулся Артём — но на самом деле ему хотелось оттолкнуть Глеба от Фёдора, и навсегда стереть глупую ухмылку с его лица. — Стой, куда, блять, — его не отпускали. К ним подошла охрана. — Что у вас тут? Что случилось? — пока зеваки наперебой объясняли, что произошло, ребята из команды поостыли — иметь дело с ментами им совсем не хотелось, поскольку все были угашенные, и видно это было невооруженным взглядом. Глеб подошёл к Шатохину, попросил: — Отпустите его. Мы прямо сейчас уедем. Пацаны послушались. Голубин накинул на него его куртку и быстро повёл к дежурившим неподалеку таксистам, которые с интересом наблюдали за разворачивающейся драмой. Глеб подошёл к первой попавшейся машине, Артёма туда пропихнул и залез следом. Они ехали молча, Глеб от него максимально отодвинулся, к самому окну. Шатохин протирал влажной салфеткой, которую тот ему дал, руки — они были в своей и чужой крови, костяшки сбиты, видны отметины от зубов. — Ты хоть сам понимаешь, что вытворил? — первым прервал молчание Глеб. — Он сам напросился. Как он мог такое о тебе… о нас говорить? — Я бы сам разобрался. — Как? Ты стоял и хавал всё это. Зачем вообще с ним пошёл? — Тём, ты хоть понимаешь, что он реально может на тебя заяву накатать? Ты понимаешь, что это всё очень серьёзно? — Да мне вообще поебать! Пускай мусорнётся — это будет его зашквар. — Ты зря это сделал. Нельзя так вести себя, понимаешь? Мы не звери, мы не в диким джунглях! Ты должен решать любые вопросы цивилизованно, ртом, блять, а не кулаками! — О чём мне говорить было с этим уёбком? Того, что он сказал тебе, было достаточно, чтобы разъебать его высокомерное ебло просто в мясо. Глеб устало потёр лоб ладонью. — Ты не сдержанный, Тём, ты вспыльчивый, блять, и агрессивный, так нельзя себя вести! Если ты чувствуешь, что тебя накрывает, считай до десять, блять, глядишь, попустит! — Чё он от тебя хотел вообще? — Ничё! — Отвечай мне, Глеб, ты обязан мне всё объяснить, я в конце концов твой парень! — вырвалось у Артёма. Голубин сделал страшные глаза и кивнул на спину молчавшего таксиста — тот был явно заинтригован, даже музыку на магнитоле приглушил. — Да мне похуй, блять! — Давай помолчим просто, — ответил Глеб и снова к окну отвернулся. — Просто, блять, молчи. Они доехали до дома в полной тишине. Артём настоял и сам расплатился, добавив таксисту сверху щедрые чаевые — отдал почти всё, что у него было, и они вместе зашли в подъезд. — Почему он так ведёт себя, Глеб, что у вас было с ним, отвечай! — снова начал напирать Артём, едва только они переступили порог квартиры, и по лицу Глеба, по его молчанию внезапно понял сразу всё — пазлы сошлись. — Было у вас с ним, да? Было…? — Да, — признался, наконец, Глеб. — Недолго. — Блять, я так и знал… — Шатохин силой пнул диван — он влетел в гостиную из коридора, потому что не хотел даже находиться рядом с Глебом — боялся, что он и его сейчас ударит. — Так и знал, сука! С самого начала должен был понять! Пиздец, я дурак! Он пнул диван ещё раз и ещё, но это не сильно помогало, поэтому он ударил кулаком левой руки, куда менее пострадавшей в драке, в стену. Один раз, второй. Бесполезно. Ярость накатывала снова и снова, как в бушующем океане волна, поднималась к горлу, как вода в затопленном колодце. — Вот сука, блять, что ж ты молчал всё это время, а… — ему завыть хотелось при одной только мысли, что вот с этим вот мудаком Глеб… У них были отношения, был секс… Что у них вообще было? — Что у вас было? Что ты с ним…? Глеб! — выкрикнул Шатохин — от ярости голос у него срывался, не позволял говорить то, что он хотел сказать. — Ты должен всё мне рассказать, тебе ясно? Глеб молчал. Уставился в одну точку и молчал. — Тебе! Ясно! Голубин очнулся от окрика — он стоял в тёмном коридоре, засунув руки в карманы джинс, и на Артёма не смотрел. Медленно начал говорить. — Не могу сказать, что это были отношения, просто мы недолго… — И недолго главное! — перебил его Артём. — Недолго, блять! Недолго! Всё-то у тебя, Голубин, недолго, да? Так и со мной будет? — Перебесишься, подойдёшь. С таким я с тобой разговаривать не буду, — отрезал вдруг Глеб, который не знал как иначе потушить разгорающийся скандал, и ушёл на кухню. У Шатохина перед глазами снова пелена — тяжело дышит, его трясет от ярости. Но он всё-таки собрался, пересилил себя и пошёл в ванную. Там умылся ледяной водой, руки помыл — из разбитых костяшек снова начала сочиться кровь. Сердце стучало как бешеное. Ему хотелось идти и выбивать из Глеба правду по кусочкам. Но он вроде бы взял себя в руки. Подышал. Посчитал про себя до десяти раз пять. На кухню вышел — лицо бледное-бледное, внутри целый ураган, но сдерживается и молчит. — Мне продолжать или что? — перевёл на него взгляд Глеб. Он сидел за стойкой, ожидая пока закипит чайник. — Да, — Артём лязгнул зубами. — Я тебя внимательно, блять, слушаю. — Я говорил уже, что мы с ним давно знаем друг друга, с детства. Вместе играли, на сборы вместе, в школе вместе, везде вместе. У нас было много общего, нам нравились одни и те же вещи — книги, музыка, кино… Мы действительно много времени проводили вдвоём, много разговаривали. В какой-то момент мне показалось, что у меня к нему есть чувства, как и у него ко мне, потому что мы… — Глеб замялся, замолчал. — Что вы? Трахались? — не выдержал Артём. — Нет, но… — А что тогда? Что у вас было с ним? — Зачем тебе это знать? Зачем я тебе всё это рассказываю? — засомневался Глеб — он всё ещё был пьяный, его всё ещё трясло после случившегося, он всё ещё не знал, правильно ли он вообще сделал, что начал говорить. Но он привык быть честным, к тому же, чувствовал вину, что именно из-за его молчания и бездействия ситуация зашла слишком далеко — он не должен был вообще её допустить. — Мне надо всё, всё, блять, знать про тебя. Ты мне должен был сразу рассказать — с кем, когда, сколько, в каких, блять, позах. А ты меня тупо за дурака держал всё это время. — Ну, а ты? — А что я? Мне-то рассказывать нечего. Это у тебя было больше отношений, чем у некоторых за всю жизнь, за свои семнадцать лет. Так что, давай, выкладывай. Как далеко у вас всё зашло? — Ну… — нерешительно начал Глеб, отводя глаза, — мы иногда дрочили друг другу, когда уезжали на выезды с командой и жили в одной номере. — Что ещё? — Ну, минет. — Ты ему? — Да. — А он тебе? — Такого не было. — И что дальше? Что в итоге произошло? — Я ему признался. Что он мне нравится. Что у меня есть к нему чувства. И… — И он? Глеб замолчал. Сидел, уставившись пустым, невидящим взглядом куда-то вверх, в потолок, за спину Артёма. — Да что ж ты, блять, зависаешь-то, всё время, а? — разозлившись, Шатохин ударил по столу. Это была для него пытка — медленная и мучительная. Каждое слово — как игла под кожу впивается. Глеб вздрогнул, заморгал. — Послал меня. Рассмеялся в лицо. Сказал, что уж он-то точно никакой не пидор, и всё в таком духе, но на самом деле, мне кажется, он действительно был в меня влюблён… Такие вещи, знаешь, видишь, чувствуешь, хотя… Может, я ошибался. Может, мне это только казалось так. В любом случае, он не принимает это в себе. Может, поэтому такой злой — потому что несчастный. Мне даже жаль его, и ты не должен был… — Пиздец, Голубин, — оборвал его Артём — он не желал больше слушать о сопернике, — как ты столько успел-то, блять? Ты всё и со всеми, блять, что ли перепробовал? Несмотря на мат и упрёки, вид у него был довольно жалкий. Его переёбывало от каждой фразы Глеба, каждый очередной услышанный им факт бил как разряд электрического тока. Невыносимо было смириться с мыслью, что у Глеба были другие увлечения, что он кого-то уже любил, кого-то целовал, страдал по кому-то. Артём понимал, что это глупо и неправильно, но ему бы хотелось, чтобы его любимый был как чистый лист — без прошлого, девственный и невинный. — Это всё черновики были, Тём, — тихо сказал Глеб. От его внимательного взгляда не укрылись те страдания, которые против его воли отражались у Шатохина на лице. — Я мечтал встретить такого как ты, я искал тебя, я просил об этом… — Да сколько же у тебя было… — скривился Артём — мысли о Кате, о Фёдоре, о других — незримых, неназванных, мучали всё сильнее. Глеб протянул руку, коснулся перебинтованной окровавленной салфеткой ладони, чувствуя острый прилив нежности и любви. — Знаешь, как я тебя ждал… — тихо сказал он. — Увидев тебя первый раз, я сразу всё понял. Он замолчал, продолжая гладить его руку, а Шатохин сидел, не в силах глаз поднять. Чайник забурлил, присвистнул и выключился, продолжая бурлить. — Почему? — наконец буркнул Артём. — Что почему? — Глебу ужасно хотелось его утешить, к себе прижать — такой он был сейчас трогательный, растерянный. Таким его Глеб видел впервые. — Почему я? Ведь он же лучше. Да они все лучше. Кто угодно. — С чего ты взял? — Глеб улыбнулся. — Чем лучше? — Да всем лучше, всем. Ты — красивый, ты мог бы любого выбрать. Или любую. — Но я выбрал тебя, — ответил Глеб. — И именно потому, что ты не такой, как они. Ты настоящий. Ты честный, ты искренний, ты простой. Я выбрал тебя, потому что рядом с тобой и я становлюсь другим. Даже не так — не я выбрал, нет, это сердце моё тебя выбрало, ещё раньше, чем я тебя узнал. Мне хорошо с тобой, на душе светло и спокойно, когда ты рядом. Это судьба, наверное. У него сердце замирало от того, каким уязвимым Артём выглядел сейчас, когда пытался сдержать улыбку в ответ на услышанные слова. Он смущается, волнуется, взгляд его теплеет, делается мягким. Такой сильный, грубый и озлобленный для всех других, наедине с Глебом он оттаивал. И в те моменты, когда броня на нём давала трещину и постепенно рассыпалась, Глеб влюблялся в него ещё сильнее. Втайне он надеялся и ждал, что однажды наступит день, когда этот защитный панцирь исчезнет без следа. — Да хорош тебе заливать, — небрежно бросил Артём и прикусил губу. Ещё немного, и он расчувствуется как сопливая девчонка. Удивительно, как Глебу удается подбирать такие слова, которые вроде простые и негромкие, но которые попадают прямо в душу. Ему хотелось бы тоже уметь сказать что-то такое, что позволило бы выразить всю ту бесконечную любовь и нежность, что жила в его душе, слова роились в голове, но произнести их он так и не смог. Не мог позволить себе. — Одно только в тебе плохо, один серьёзный недостаток есть, — сказал Голубин и помрачнел. — И какой же? — напрягся Артём. — Хочу тебя всё время, просто пиздец как. Слишком сексуальный, очень хочется тебя выебать, — сказал Глеб и облизнулся. — Бля, хватит, — Артём смутился. Глеб придвинулся ближе. Они сидели друг напротив друга за столом, Артём — опустив голову, Глеб — вглядываясь в него. — А знаешь, что я точно не пробовал ни с кем и никогда? — тихо произнёс он. — Что? — Активную роль с… парнем. Ну, ты понимаешь. — Понимаю. — Шатохин сглотнул нервно. — Значит, попробуешь. Но не со мной. — Я только с тобой и хочу всего. Ты разве не хочешь всего со мной попробовать? — Нет. — Я так сделаю… Тебе понравится, вот увидишь. — Даже говорить об этом не хочу. — Ты должен мне подарок, помнишь? — Ты серьёзно, блять, Глеб? Ты совсем охуел? — не на шутку возмутился Артём. — А если мы хотя бы попро… — Я же сказал, блять, нет. — Понятно, — Глеб резко встал. Сразу же в лице изменился — Артём прочитал там и обиду, и разочарование. Ему вдруг стало не по себе. Сердце забилось быстрее, чем нужно, накатила внутренняя паника. Что-то очень важное между ними ускользало сейчас, в этот миг. Драка эта, его, Голубина, откровения о прошлом, а следом за ними — признания, всё это составило такой бурлящий коктейль, который буквально взрывал Шатохину мозг. Всё это так зыбко, так призрачно. Ему нужно, обязательно нужно как-то своё положение упрочнить. Он схватил его за руку — слишком резко. Глеб её вырвал, скривился — ему больно. — Пошли спать, — сказал он. — Поздно уже. — А чай? — Сам пей, я не хочу. Нет, Артёму сейчас определенно нужно что-то покрепче. Потому что отдаться — это значит довериться полностью. Но достаточного уровня доверия между ними нет, да и вряд ли когда-нибудь будет — Артём не из тех доверчивых дураков. И сейчас он был в подвешенном состоянии — у него будто земля из-под ног уходила. Он был здесь не на своём месте, на чужой территории, среди чужаков, менее, чем когда-либо уверенный в себе и в том, что делает. Его зависимость от Глеба, оказалось, не имеет дна, и его это пиздецки пугало. Если Глеб хочет чего-то, то, наверное, нужно ему это дать. С него не убудет. Он был пьяный, но всё-таки недостаточно. Прошмыгнул в гостиную, налил из бара себе полный стакан виски и начал пить мелкими глоточками, прислушиваясь, сидя прямо на полу. В квартире было тихо и темно, Глеб ушёл в спальню и погасил везде свет. Но Артём был уверен, что он не спит и ждёт его. Прихватив стакан с собой, он пошёл в душ. Через некоторое время зашёл в спальню, увидел в свете мерцающей гирлянды — Глеб лежит, свернувшись калачиком на боку, демонстрируя свою спину и свою обиду. Осторожно прилёг рядом, коснулся его плеча. — Давай… если хочешь… — прошептал. — Я не настаиваю, — равнодушно отмахнулся Глеб. Он действительно не спал — залипал в телефоне. — Если ты не хочешь, то… — Да давай уже, бля, пока я не передумал, — психанул Артём — неужели ему ещё и уговаривать придётся? Глебу не удалось скрыть довольной улыбки, когда он к Артёму повернулся и к себе под одеяло утянул. Они целовались — долго, медленно, нежно. Глеб будто специально время тянул. И у Шатохина нервы уже начали сдавать — он не мог расслабиться от волнения, ему хотелось чтобы всё случилось уже и закончилось — только побыстрее. — Давай уже реще, а, — наконец, он не выдержал. — Трахай, и всё на этом. — Забудешь как страшный сон? — закончил за него Глеб. Он нежно провёл ладонью по его лицу, которое от волнения горело. — Не, я так не хочу. Хочу, чтобы ты получил удовольствие, такое, чтобы у тебя крышу сорвало. — Ещё и издевается, сука, — Артём со стоном уткнулся лицом в подушку. — Стонать будешь потом, — пообещал Глеб. Он выбрался из одеяла, дотянулся до тумбочки, начал там шарить. — Ложись на живот. Артём послушно лёг, вытянув руки вдоль тела, и вдруг почувствовал, что Глеб трусы с него разом стянул — он даже не успел их зацепить. Тут же Голубин сел на него сверху, и Артём ощутил, что ему на спину льётся что-то холодное. — Это чё ещё за хуйня? — насторожился он. По коже побежали мурашки, и он услышал дурманящий, дразнящий, восточный аромат, который будоражил какие-то особенные рецепторы. — Ты мне доверяешь? — спросил Глеб, поглаживая тёплыми ладонями по спине, втирая и размазывая ароматное масло. Кожа под его руками начала разогреваться. В ответ ни звука. — Ты же знаешь, что можешь мне довериться, — Глеб усилил нажим, начал растирать и разминать мышцы шеи и плеч. — Расслабься, ты очень напряжён. Он нагнулся, его волосы скользнули по коже, голая грудь и живот соприкоснулись с разгоряченной спиной, и поцеловал в ямочку за ухом. Артём заворочался в подушке. Лицо у него покраснело, в висках стучало, горло сжал спазм — с ним определенно что-то происходило. Прикосновения рук Глеба дарили волшебные ощущения. Тело сделалось мягким и податливым, затем сделались мягкими кости — и он весь превратился в безвольную игрушку. Руки Глеба тем временем уже опустились ему на поясницу, а сам он коленом шире раздвинул ему ноги, сел между ними. Провёл тёплой ладонью по внутренней поверхности бедра, ненадолго там задержался. Затем вернулся к массажу поясницы, но каждый раз спускался всё ниже и ниже, но буквально по миллиметру. Погладил ягодицы, бедра и начал медленно втирать маслянистую смесь вокруг, не проникая пальцами внутрь. Потом просунул один не слишком глубоко. Артём насторожился, прислушился к себе, к своим ощущениям — они необычные, их нельзя назвать болезненными, но и особенно приятными они тоже не были, хотя… В конце концов он вынужден был признаться самому себе, что ему нравится то, как это происходит. А тем временем Глеб начал медленно двигаться, ласкать изнутри подушечками пальцев. Он подбирал нужный угол наклона, пробуя и так и этак, и, ощутив, как через всё тело распростёртого перед ним Артёма волной прошла дрожь, остановился и постепенно начал ускоряться. Потом увеличил скорость и нажим. В конце концов, он подобрал такой темп, что Артёма буквально начало потрясывать. Ощущения абсолютно новые, очень сильные. Такой интенсивности и глубины, что в какой-то момент он выпал из реальности, потому что всё это было уже слишком — его накрыло и затопило многометровой волной. Из забытья его выбил громкий стон — далеко не сразу он осознал, что это он сам и стонет, выгнувшись, откинув назад голову. Краем глаза он увидел, что Глеб наблюдает за ним, внимательно смотрит и губы кусает. Сразу же Артём опустил голову, зарылся пылающим лицом обратно в подушку, тщетно пытаясь подавить новые стоны, которые снежным комом нарастали в груди. Свободной рукой Глеб по спине, по бедрам ему неторопливо водил, по внутренней стороне бедра, и это только добавляло в копилку острых, необычных ощущений. Артём сцепил зубы. Блядство. Глеб задевал в нём какие-то, хуй пойми какие, струны или что-то ещё, но такого Артём не испытывал вообще никогда. Какой-то совершенно иной уровень. В низу живота горячо и томительно, он чувствовал, как стояк вжимается в матрас и истекает соками. Ему хотелось дотянуться до него рукой, но он и пальцем не мог пошевелить, кажется, будто он полностью парализован. Только и оставалось ему, что хватать ртом горячий воздух, как выброшенная на берег подыхающая рыба. А Глеб между тем, нащупав нужную точку, теперь просто давил на неё то слабее, то сильнее, осторожно по ней двигая. Артём искусал себе и так разбитые костяшки пальцев, чтобы подавить стоны, рвущиеся из груди. Во рту теперь — металлический привкус крови, но он не чувствует боли, не чувствует ничего, кроме полного блаженства. Было невыносимо — удовольствие такой остроты, что человеческий организм не вполне может вынести. Но тут палец начал выскальзывать, и Артём потянулся за ним, чтобы удержать. Даже на колени встал и прогнулся в пояснице, потом двинул на встречу бедрами, заерзал, потому что хотел, чтобы Глеб опять нужный угол нашёл — и ему уже похуй стало на то, как это выглядит со стороны, ему просто нужно было, чтобы сладкая пытка продолжалась. Прямо сейчас ему и правда хочется, чтобы Глеб взял его — ещё чуть-чуть и он об этом вслух попросит. Возможно, именно этого Глеб и добивается. Но Артём стиснул зубы. От целого спектра новых ощущений голова пошла кругом, и, когда он почувствовал, как палец всё-таки выскользнул, а к нему сзади прижалась горячая головка члена, он уже ничего особо не соображал. Глеб двинулся вперед, и сначала ослепила боль. Он замычал протестующее, но Голубин всё равно продолжил двигаться. В глазах всё померкло. Артём опустил голову на руки вниз и сжал подушку зубами. По-прежнему больно, но уже больше неприятно, чем больно. Глеб остановился, давая ему попривыкнуть — погладил ладонью по спине, по выгнувшейся пояснице. Затем снова толкнулся вперед. Из груди у Артёма вырвался какой-то звук — то ли вскрикнул, то ли всхлипнул — в голове смешалась боль с удовольствием, настоящая ядерная смесь. Чувствуя себя в абсолютной зависимости, в полной власти другого человека, в какой-то момент внутренне перестаёшь сопротивляться, и просто сдаёшься. В полном смысле слова начинаешь отдавать себя. Тело его принадлежало в этот момент Глебу, и что-то в этом было такое дикое, животное, от чего в низу живота с новой силой начал нарастать жар. Он осознал, что боль — в первую очередь в голове, и, когда он понял это, она сразу же начала отступать. Глеб крепко держал его за бедра и насаживал на себя, с таким упорством и силой, которая сводила с ума. Артёму хотелось подчиняться, хотелось, чтобы он им владел. По бедрам текла смазка, которую Глеб на него вылил — целый пузырёк, наверное, которая, безусловно, облегчала скольжение. До сознания Артёма долетали глухие шлепки и пошлые звуки ударов по бедрам. И снова удовольствие накатило — теперь ту самую точку стимулировал не пальцы, а горячий, твёрдый член, и теперь Артём уже забыл о том, что он здесь не один, что у него есть зритель, и начал громко стонать. Это потом он уже будет со стыдом вспоминать, что стонал как течная шлюха, но в тот момент ему было наплевать. Тысячи иголок удовольствия вонзились в тело, когда Глеб положил свою руку ему на член и начал двигать ею в такт собственным движениям. Голова полностью отключилась, Артём улетел куда-то в космос. Глеб хорошо знал его тело, знал лучше, чем он сам его знал, поэтому ему ничего не стоило довести его быстрыми, уверенными движениями. У него даже не вырвался стон — оргазм был настолько оглушительный. Он не осознавал, что его всё ещё дотрахивает Глеб — застыл, судорожно глотая воздух, окончательно потеряв связь с реальностью. Неизвестно сколько времени прошло прежде, чем Артём пришёл в себя. Он открыл глаза. В комнате горели огоньки гирлянды. Ночью снова похолодало, за окном снег и метель, а в кровати тепло и уютно. Глеб укрыл его одеялом до самого подбородка, и обнимает со спины, дышит в шею. Видит, что Артём открыл глаза, но ничего не спрашивает, как ему было и что — видимо, и так всё понятно было, без слов. Вместо этого произносит: — Мне очень понравилось, — прошептал он на ухо. — Спасибо, что согласился. Это очень важно для меня. Шатохин ничего не ответил — лежал, еле дыша. Все мысли всё ещё были сконцентрированы на его ощущениях — отголоски оргазма звенели в теле как натянутая струна. Дискомфорта он не чувствовал. Спина была липкой от пота, в низу живота засыхала, стягивая кожу, его сперма, а на пояснице чужая. Но, спустя несколько минут, сквозь туман удовольствия начала пробиваться привычная тревога. — Глеб? — позвал он. Новая мысль неожиданно возникла у него в голове, вопрос, который требовал немедленных пояснений. — Ммм? — прижался плотнее, дотянулся, поцеловал в висок. — А почему тебя в тот раз в Уфу-то отправили? За что наказали? Глеб долго молчал — Артёму показалось, что он, наверное, заснул уже, но, когда он начал говорить, голос его совсем не был сонным. — Отец узнал. — Как? — Не вовремя… домой вернулся. — Это было с тем? С этим…? — Нет, не с Федей. С другим чуваком. Просто левым. Мы едва знакомы были, списались в Тиндере. Это было сразу после того, как Федя меня послал, я тогда немного с катушек съехал, меня несло, и я творил всякую хуйню. Он сделал паузу, но, собравшись с мыслями, продолжил: — Почти сразу же отец отправил меня в Штаты — с глаз долой, он даже видеть меня не хотел, ни разу не позвонил за полгода. Я жил там в нормальной семье, ходил в школу, учиться было легко, я со многими ребятами сдружился, музыкой начал заниматься, как я тебе и говорил. Переживал, конечно, но в каком-то смысле выдохнул — думал, теперь отец от меня отвяжется со своими больными амбициями. И с футболом завяжу, и Федю больше не увижу, но куда там… Через полгода отец остыл, и на лето в назидание отправил в Уфу. С условием, что я там буду тренироваться дважды в день, чтоб нагнать эти полгода. Он замолчал. Шатохин молчал тоже. — Тём, ты спишь? — прошептал на ухо. Артём не спал — но не хотел больше ничего ни говорить, ни слышать.