Последний трек на стене

Только когда Артём вышел от тёти, телефон в кармане, наконец, завибрировал. Глеб рассказывал ему что-то о том, что рейс задержали, что он очень сильно соскучился и напишет, как только приедет домой. А Артём, у которого сердце стучало так, что казалось, еще немного, и оно нахуй выпрыгнет, начал ему выговаривать какую-то херню про телефон, говорить, что Глеб не должен был его оставлять, не должен был ему делать такие подарки, что это его унижает и прочее, в том же духе, а Голубин всё это слушал и молчал. Совсем не это ему хотелось услышать. Совсем не это хотелось Шатохину сказать. Множество ласковых слов вертелось на языке, но разве можно передать словами то, что он испытывал теперь? Артёму казалось, что у него забрали кусок какого-то жизненно важного органа — да, сердца, наверное, потому что ходить, дышать, существовать он мог, но всё это было абсолютно бессмысленно. Одновременно замолчав, они скомкано попрощались, и у Артёма внутри что-то оборвалось. Оставшиеся дни до школы прошли в каком-то тумане, Артём даже не выходил из дома. Весь мир сузился до одной маленькой точки — телефона, который он теперь не выпускал ни днём, ни ночью. Лежал на кровати, уткнувшись носом в подушку, на которой лежал Глеб и в его тишку, которую он в ту ночь оставил. Осознав, что он находится буквально на грани, чтобы на неё подрочить, решил действовать радикально — стащил постельное белье и вместе с майкой засунул в стиралку, добавив туда ядреного кондиционера «Альпийская свежесть». Вещи больше не пахли духами Глеба, но аромат этот уже прочно засел у Шатохина в голове, никаким кондиционером не вытравишь. Всё, что ему оставалось теперь — сутками зависать на страничке Глеба в инстаграм, ожидая обновлений. Едва тот приземлился, сразу же выставил фотку из иллюминатора самолёта с подписью «at home finally», и в груди у Шатохина сразу же засвербило. За всё время, проведённое с ним, Глеб не выставил ни одной фотки, ни одного поста. Этих двух месяцев будто бы и не существовало. И речь не о том, что Глеб должен был выставлять напоказ их отношения — об этом, разумеется, речи не шло, но Артёму было бы приятно заметить какую-то отсылочку, какой-то намёк, какую-то философскую цитату о любви, которая дала бы понять, что всё это для него что-то значит. Целая жизнь прожита за лето, а Глебу нечего сказать. Какой красивый рассвет на высотке и какой изумительный закат у речки они наблюдали, а этот ценитель красивых фоточек даже не удосужился его щелкнуть. Эти сомнения продолжали грызть Артёма и тогда, когда он слышал в голове голос Глеба, который признавался ему в любви. Он сказал, что любит — но может это вырвалось у него под влиянием момента, может, он не вполне осознавал, может… И эти тысячи «может» кружили каруселью в его голове, пока он в сотый раз обновлял его истаграм, и снова и снова заходил на странички всех его друзей. Многие их них были закрыты, на открытых фоток с Глебом не было, и Шатохин чувствовал, что теряет голову, а ведь прошло всего лишь пара дней с их расставания. Из квартиры он вышел только первого сентября. В душном, под завязку набитом школьниками актовом зале, он слушал речи завуча о том, что этот год для них решающий. Потом снова те же речи уже от их классной руководительницы — о том, как важно начать готовиться к ЕГЭ уже сейчас, прямо сегодня, о том, как мало их выпускников поступают в высшие учебные заведения на бюджет и как руководству школы хотелось бы этот показатель поднять, и что они бросят все усилия на то, чтобы их подтянуть. — Сейчас решается ваша дальнейшая судьба, то, по какой дороге вы пойдете, какое будущее выберете для себя… Женщина продолжала пафосно вещать, а Артём потёр виски ладонью, потому что они уже начали от головной боли пылать. Если на них будут продолжать так же давить на протяжении всего учебного года, это только прибавит им страха и неуверенности — как будто они сами не знают, что у них многое на кону. Артём расстегнул верхние пуговицы рубашки, раскрыл ворот. Пальцы случайно коснулись цепочки, и он с грустью её сжал. Ему ужасно не хватало Глеба. Он уже не слушал, что там вещала их классная мать — уставился в окно, изучая привычный, настопиздевший за годы учебы пейзаж. Футбольное поле, школьный двор, рядом рынок и больница, вдалеке одинаковые серые панельки. И небо всё серое, хмурое — осень не дала ни малейшей поблажки, вступила в свои права сразу же, согласно календарному расписанию. Вчера ещё вовсю светило солнце, опаляя листву, а сегодня эту же листву сорвал и гоняет холодный, северный ветер, с распухшего облаками неба капает противный, мелкий дождь. И всё вокруг серое до тошноты, безликое, кроме заброшки из красного кирпича за школьным забором. Глядя на неё, Шатохин вспомнил, как они терлись там об кирпичную стену — потом вся белая майка у Голубина была в красных разводах, так что Артёму пришлось долго его отряхивать. Шатохин тяжело вздохнул и снова, в сотый раз полез в инстаграм, чтобы посмотреть его страничку, затем перешёл в отмеченные, и тут ему словно горло сдавило, несмотря на то, что воротник он давно расстегнул. На фото рядом с Глебом была девушка в фирменном пиджаке его английского лицея и в короткой юбке. Они стоят во дворе школы с какими-то экзотическими букетами, улыбаются во все тридцать три и выглядят как… как пара, да. Шатохин уже натыкался на её страничку раньше, но до этого она была закрыта. Но теперь… куча фотографий открылась его взору, и цепкий взгляд сразу же выловил среди множества те, что с Глебом. Вот предпоследняя — они стоят во дворе дома, корчат рожи, обнимаются, показывают козу пальцами, и внизу подпись — «my lil boy… вернулся, наконец-то!». Забывшись, Шатохин склонился над партой, судорожно пролистывая ленту. Вот они играют в бильярд у кого-то дома (у кого-то дома целый бильярд!), а внизу их с Глебом переписка, где девушка просит почаще звать её в гости за город к его дяде. Фотки с прогулки в Парке Горького, на школьных экскурсиях в музее, на лавочке с пакетом из Мака и в кафе с чашками капучино. Шутливые подписи, комментарии одноклассников в духе «какая вы красивая пара» и всё такое прочее. У Артёма по настоящему закружилась голова, и его даже немного затошнило. — Шатохин! Ты меня слушаешь? — рявкнула классная. Он поднял глаза, но руку с телефоном не убрал и даже ничего не ответил. — Шатохин, в чем дело? Я тебе не мешаю? — увидев, какой он бледный, училка даже смягчила тон. — Тебе нехорошо? — Да, — выдавил из себя парень, — можно я выйду? — Ну, выйди. Только зайти не забудь. Подхватив рюкзак, он пулей выскочил из класса, сбежал вниз по лестнице, пролетел мимо охранника и технички, едва не перевернув ведро с водой. Достал сигареты сразу же, еще на ступеньках школы, закурил. Он мало ел в эти дни, а сегодня даже не завтракал. Мир закружился вокруг своей оси, начал вспыхивать яркими пятнами. Он сразу же начал ему звонить. Артём знал заранее, что он сразу поймет, если Глеб будет врать, сразу же прочитает это между строк, в тоне голоса, в паузах между словами. Пусть попробует перед ним оправдаться. Пусть нахуй объяснит, что происходит. На мгновение он представил, что всё так, как ему кажется — в Москве у Глеба есть девушка, с который у него отношения, а с ним, с Артёмом у него было… что? Как это можно назвать? Интрижка? Захотелось попробовать, и лучше кандидатуры, чем парень, которого он больше никогда не увидит, не найти? Действительно, глупо экспериментировать с кем-то из своего окружения — рискованно, да и что потом делать, если не понравится? А тут всё просто — всё равно ему в Уфе было нечем заняться, можно сыграть в любовь и развести на неё первого подвернувшегося мальчика, попробовать всё, что хотелось попробовать, а потом уехать и забыть обо всём. У Шатохина перед глазами пелена. Идёт, и сам не знает куда, не замечал никого и ничего, идёт на красный, и хорошо, что водитель успел притормозить. Шины по асфальту взвизгнули, а Артём даже не обернулся. Мир вокруг превратился в декорации. Серые, затрепанные декорации провинциального цирка, всё вокруг не настоящее. Настоящая только его боль, огромная, пульсирующая. Еще ярость и злость, да, но больше всё-таки боли. Ревность — каким нелепым и смешным это чувство кажется, когда наблюдаешь его у других, каким абсурдным и нерациональным. И в какое кровожадное чудовище оно превращается, когда дело касается тебя — пожирает изнутри так быстро, что и опомниться не успеваешь. Артём вдруг вспомнил, как в детстве стал свидетелем ссоры его брата с девушкой. Лето, он с приятелями допоздна играли во дворе, потом уже стало совсем темно, и они сидели на лавке и рубились в карты, идти домой не хотелось, хотя мать уже два раза звала его домой, высунувшись из окна. Он уже было совсем собрался идти, как вдруг увидел вдалеке брата — тот шёл, покачиваясь, повиснув рукой на шее девушки. Она жила в доме напротив, брат довёл её, и тут между ними снова вспыхнула ссора, которая началась, как потом выяснилось, ещё на дискотеке, где он приревновал девушку к какому-то парню, с которым она посмела заговорить. Они долго ругались, потом раздался крик — Шатохин запомнил его надолго, этот крик испуганной жертвы. Брат ударил её, потом ещё и ещё, затем схватил за шею и принялся душить. На лицо девушки на следующий день было страшно смотреть — всё в синяках, на шее следы от пальцев, кожа разных цветов — от кроваво-красного до чернильно-синего. Но заявление из полиции она всё-таки забрала, и потом они даже помирились, и она боялась его бросать, и вела себя очень верно и смирно, до тех пор пока он сам её не бросил. С самого детства ярость была для Артёма ответом на все вопросы, которая задавала жизнь. Этому учил его отец. Этому учил его старший брат. И теперь, когда никого из них рядом не было, голоса их продолжали звучать в его голове, наставляя на путь истинный. Впрочем, никаких иных наставлений, кроме как «ударили по щеке — развернись и изо всех сил ударь так, чтобы противник больше не встал», они ему не давали. — Ты должен уметь защищать себя, сын, — говорил отец, — все люди вокруг только ждут момента, чтобы тебя опрокинуть. — Не жди, когда нападут. Всегда бей первым, — советовал ему брат. Когда маленький Артём пришёл домой с разбитым носом, размазывая сопли и слёзы по окровавленному личику, отец присел перед ним и сказала: — Выйди во двор, и заставь его себя уважать. И не распускай сопли — ты же не девочка, ты мужик. И восьмилетний «мужчина» вернулся во двор, подобрал здоровенную палку и ударил своего обидчика так, что тот действительно не сразу смог встать. И неважно, что он был на три года старше — вскоре они с этим мальчиком — это был Денис, подружились, и все во дворе действительно стали его уважать. Между собой, правда, считали его маленько поехавшим, но от этого уважения было даже больше. Когда-то давно отец отдал его заниматься на бокс, но Шатохину там не понравилось. Драться по каким-то глупым правилам, соблюдать условности и прочее было совсем не в его стиле, зато кровавая заварушка, стенка на стенку между дворами, «стрелки», назначаемые после школы или дискача, вот это всё была его стихия. Его звали участвовать в любой драке, в любых разборках — знали, что он никогда не откажет. У него частенько чесались кулаки, он сам инициировал драки. Артём знал, что родные хотели его подготовить ко взрослой жизни, научить справляться с трудностями. Жизнь у них действительно была нелегкая, даже в тот промежуток времени, когда отец начал зарабатывать нормальные деньги. Однажды его похитили бандиты и три дня держали пристёгнутым к батарее, пока он не согласился платить им дань. Он хорошо знал, какое дерьмо наша жизнь, поэтому хотел подготовить сыновей к трудностям. Оба унаследовали от него вспыльчивый характер, оба хорошо усвоили жизненные уроки, оба хлебнули сполна в те годы, когда им приходилось скрываться и прятаться от бандитов, которые прессовали отца. Они выросли настоящими зверенышами, и в какой-то момент его брат просто сорвался с цепи. А что касается Артёма — под всеми этими слоями злости и агрессии, которые нарастали на нём год за годом, после встречи с Глебом он внезапно обнаружил в себе такую пропасть нежности и любви, что ему стало страшно от того, насколько он уязвим. Противно, от того насколько он размяк и расслабился. Он столько лет носил на себе эту звериную маску, что, обнаружив под ней парня, который может так трепетно к кому-то относится, попросту охренел. Ещё хуже, что этим кем-то был тоже парень — тут себе Шатохин оправданий никаких придумать не мог. Но и отказаться от этих отношений был не в силах — это как наркотик, как чистый дофамин, без которого он ощущал настоящую ломку. С Глебом каждое мгновение было праздником, без него — одна сплошная серость и тоска. Артём был абсолютно потерян. Поэтому, когда по дороге домой, он услышал от своих друзей, которых в своём состоянии, он даже не заметил, сдавленные смешки и очень тихое: — Чё-то Шатохин зазнался, на айфон насосал, и зазнался, да? — он даже почувствовал облегчение. Такое облечение, которое испытываешь, когда очень долго стоишь на краю обрыва, не решаясь прыгнуть, а потом кто-то толкает тебя, и ты летишь и бьешься о ледяную толщу воды. — Не зря по заброшкам с москвичом шастал — на айфон себе насосал, на цепочку, на модную кофту. Молодец, Артёмка, — говорили ему в спину. Он остановился. На него снизошло спокойствие. Да, может внутри его и трясло как в лихорадке, может, у него и подгибались колени, а руки стали ледяными, но он был абсолютно спокоен и собран. Когда дело касалось драки, он был на своём месте, в своей среде, и он был в себе уверен. Совсем не так, как на территории любви и искренних отношений. Телефон, по которому он, не переставая, звонил всю дорогу от школы до своего двора, Артём положил в карман олимпийки. Повернул голову. — Кто? Вот что ему нужно сейчас. Хорошая драка. Гнев — чтобы не опустить руки. Чтобы напомнить себе о том, кем он является. Кипучая ярость бежала по его сосудам и венам, заполняя в нём всё, всю отчаянную пустоту последних дней. Ярость не оставит места страху — ни страху перед ухмыляющимися друзьями, ни страху потерять того, кто стал самым важным человеком в его жизни. — Я спрашиваю, кто из вас сейчас пизданул? Парни переглянулись между собой с глумливыми улыбочками, но Андрюха только хотел рот открыть, как Денис его перебил: — Ну, я. И чё дальше? — Повтори, — потребовал Артём, медленно подходя к нему ближе, — повтори, чё ты сказал, пидор. — Это я-то пидор? — Денис заржал, остальные его дружным смехом поддержали, — да это ты у нас пи… Но резкий, неожиданный удар не дал ему договорить — Шатохин успел подойти достаточно близко, чтобы головой ударить ему в нос со всей силы. Любимый его приём в драке — учитывая его невысокий рост, как раз было удобно боднуть соперника в живот или вот как сейчас, верхней частью лба в лицо. Это его брат так научил, его любимый приёмчик. Ослепленный болью Денис тут же начал махать руками и ногами, но Артём прикрыл локтями корпус и ударил один только раз, но очень мощно — в живот, а затем по печени. Это уже в секции бокса научили. Остальные начали Шатохина оттаскивать, но тот принялся сопротивляться, и постарался каждого хоть разок, но ударить. Тем не менее, всех троих вырубить ему было не под силу. Один из парней обхватил его сзади, взяв в кольцо корпус и руки, попытался уронить на пол, но Артём резко откинул голову назад и ударил куда-то — в нос или челюсть. Затылок загудел нестерпимо, зато сзади раздался жалобный вопль, и его отпустили. Прежде, чем на него накинулись снова, он выкрикнул: — По одному, блять. Каждый по очереди, но по одному. — Ладно, стойте, — проговорил Ден, отплевываясь хлынувшей в горло от разбитого носа кровью, — я сейчас этого хуесоса конченного один на один так ушатаю, он у меня кровью харкать будет. — Пока что кровью тут харкаешь только ты, уебок, — процедил Шатохин, — и за хуесоса ты у меня сейчас так ответишь, что мать родная будет тебя по кусочкам собирать. Чуть ниже, за гаражами было подходящее место — здесь часто забивались стрелки, земля за гаражами впитала в себя много крови из разбитых носов. Ребята постарше и посерьезнее дрались тут и на ножах. Они дошли до пустыря, Шатохин положил в сторонку рюкзак, снял олимпийку, аккуратно сложил и вышел вперед. Ему не терпелось дать выход злости, клокотавшей внутри. Они сошлись. Артём безжалостно бил своего бывшего лучшего друга сначала расчетливо и прицельно, потом, когда пот начал заливать глаза, уже наугад. В какой-то момент ему разбили бровь, и глаза начало заливать уже кровью. Потом один глаз распух от удара, им он уже ничего не видел. В конце концов ему удалось здоровенного Дениса свалить — от очередного удара у него взгляд сделался стеклянным, он упал на четвереньки, и Артём налетел на его, уложил пластом. Ден, кажется, орал, и бил свободной рукой по асфальту, пока Шатохин давил ему коленом на спину и заламывал назад другую руку. Ещё чуть-чуть, и он бы её сломал, и все вокруг это поняли. Испуганный Андрей подлетел сзади, стащил его с Дениса, тот начал отползать, и Артём ему это позволил, но, когда Андрюха хотел отойти, схватил его за рукав. — Ты следующий, — прошипел Шатохин и почувствовал, что, когда он открыл рот, липкая кровь потекла у него по губам. — Отвали, — парень брезгливо отдернул руку, но рукав дешевой худи уже был заляпан. — Дерись, бля, чмошин, или ртом поганым своим умеешь только пиздеть? А я думал, что ты им только отсасывать умеешь. Лицо Андрея и так было перекошено, а тут он и вовсе скривился, на шаг только отошёл, замахнулся и ногой въехал Шатохину по голове сбоку, удар пришёлся по уху, которое зазвенело, и по щеке. Во рту что-то щелкнуло, боль прорезала насквозь. — Сука, — Артём быстро поднялся, догнал пятившегося назад Андрюху, ухватил за грудки, ударил головой, потом начал беспорядочно молотить по корпусу, пока тот не остановил его ударом в солнечное сплетение. Он замер, обмяк, этот удар вдруг выбил у него из груди весь кислород. Упав на колени, Артём пытался дышать, пытался хотя бы раз глотнуть воздуха, но ничего не получалось, зато отложенная на потом боль начала накатывать волнами. Он огляделся вокруг исподлобья единственным здоровым глазом — пацаны сгрудились в кучу на расстоянии нескольких шагов, Ден, тяжело дыша, сидел на земле, Андрей отошёл еще дальше, спрятался за спинами невесть откуда взявшихся зевак. Отыскав среди парней Макса, Артём ему кивнул. — Я не буду с тобой драться, — сразу всё понял Макс, — я ничего про тебя не говорил, смысл мне тебя бить? — Да ты на ногах не стоишь, Шатохин. Лежачего не бьют, расходимся, пацаны, — послышались голоса из толпы. Обычно собравшиеся посмотреть на драку требовали больше крови, но тут почему-то все притихли. Артём дал себе несколько секунд, чтобы собраться — две драки подряд измотали его, но он планировал довести начатое до конца. Он закрыл глаза и вспомнил Глеба — как он улыбался ему и как он улыбался на фотографии с девушкой. Те пальцы, которые касались его лица, теперь лежали на талии одноклассницы. Злость придаёт сил, поэтому Артём смог, пошатываясь, подняться. — Сюда иди, — снова кивнул он Максиму. — Я не буду …— снова начал отнекиваться парень, но Артём, медленно подойдя ближе, плюнул ему в лицо — во рту собралось много крови, которая осела красными брызгами на светло-голубой найковской поло Макса. Шатохин знал, что простенькая, застиранная Nike — лучшее, что есть у Макса в гардеробе, чья семья едва ли не беднее его, знал, поэтому так и сделал. У Максима лицо сделалось пунцовым от злости. — Животное, блять, — прошипел он и, ухватив Артёма за плечи, ударил коленом ему в живот. Но Шатохин в него намертво вцепился, повис всем весом, повалил на землю, и они начали бить друг друга, катаясь по грязи и пыли. Его оттаскивали уже несколько человек, когда он, ослепленный бешенством, прикладывал, в общем-то, ни в чем не повинного Макса головой об асфальт. — Ну? Кто следующий? — пробурчал он, отплевываясь, когда его отпустили. — Кто из вас, пидарасов, еще хочет сказать что-то про меня? — Он ёбнутый, — произнёс кто-то вслух общее мнение, и люди начали расходиться. — Если кто-то еще хоть раз откроет рот насчёт меня… или скажет… — продолжал угрожать в воздух Шатохин, но его уже никто не слушал. Противники его вызывали больше сочувствие, чем он, со своей звериной яростью. Даже любителям таких зрелищ стало не по себе, потому что одно дело наблюдать за тем, как пацаны хотят подраться, выпустить пар, помериться кулаками, и совсем другое дело, когда поехавший чувак дерется не на жизнь, а на смерть, и пытается своего противника убить. Не чувствуя боли, не осознавая, что он сам уже похож на отбивную, сражается так яростно, словно от этого зависит вся его судьба. И только один Шатохин понимал, что придавало ему такую силу — дерясь со своими бывшими друзьями, он дрался со страхом потери, с ужасом перед одиночеством, с отчаяньем от предательства. Он дрался с Глебом, который уехал, и дрался с самим собой, который остался здесь разобранным на кусочки. Вскоре он остался один. С хмурого неба капали крохотные дождинки, Шатохин так и сидел на земле, обхватив колени. Всё тело было одна сплошная боль. Купленная тетей белая рубашка насквозь мокрая — от дождя, пота и крови. С глухим стоном Артём поднялся на ноги и поковылял, прихрамывая к своим вещам. Медленно, морщась от сильной боли под ребрами, натянул олимпийку, застегнул её, чтобы не пугать народ окровавленной рубашкой. Поднял рюкзак и потащился домой. Но на середине пути вдруг передумал — развернулся и побрёл к высотке, туда, где они с Глебом провели первую ночь вместе. Он продолжал звонить. И пока шёл по дороге, и пока ехал в лифте, и когда сел на их место, на крыше. Заметив пару уцелевших скорлупок от фисташек, он попытался улыбнуться, но его даже передернуло от боли — губы были разбиты, одна сплошное кровавое месиво. Да и похер — ему же не с кем теперь целоваться. Достал сигарету, зажёг, прикурил, осмотрел свои сбитые костяшки. Дождь продолжал накрапывать, было холодно, Артёма начало знобить. Глеб сказал — я люблю тебя. Он не мог его обмануть. Наконец, он поднял трубку. — Сорок пять пропущенных, ты чего? Что случилось? Шатохин сделал вдох и закашлял. Что-то попало в горло, и, выкашлив, он увидел осколки зуба в кровавой слюне. — У нас в школе запрещены мобильники, мы запираем их на время уроков в шкафчики. Я разве тебе не говорил? Я как вышел, сразу тебе хотел набрать. Алло, Тёма, ты там? Давай фейстайм наберу? — Девушка… — прохрипел Артём. — Та девушка с тобой на фотографии… Что у тебя с ней? — Что? Какая девушка? — Глеб сразу изменился в голосе. — Не смей только мне врать… Ты фотографировался с ней сегодня, она выложила в инстаграм… — Катя? Катя Кищук? Это моя подруга, с детства. Да, мы раньше с ней встречались, — смутившись, добавил Глеб, — но… — Ты встречался с девушкой? — Да. А что такого? — Мне ты не говорил. — А ты не спрашивал. — И сколько ещё меня ждёт открытий? — Тём, это было давно и недолго, теперь мы дружим и… — Я не хочу, чтобы ты с ней общался. — Но… — Ты должен с ней порвать. — Мы не вместе! Мы просто дружим! И… я понять не могу, а ты как узнал? Ты что, следишь за мной или что это такое вообще? Его голос — такой далёкий в трубке, встревоженный, и у Артёма зубы заныли от страстного желания удерживать Глеба на проводе целую вечность, слушать его бесконечно. Но он замолчал. — Глеб, — Артём попытался привести в порядок дыхание — каждое слово давалось ему с трудом, — если я что-то такое узнаю, если окажется, что ты там с кем-нибудь… И я узнаю… Я тебе уже говорил, но я повторюсь… Я тебя просто прикончу. — Ты что, пьяный? Что ты несёшь? Почему ты так странно разговариваешь? — Или давай закончим это прямо сейчас… Может, нет смысла вообще нам продолжать… — Не понимаю. Ты меня бросить хочешь, что ли? — Я не знаю, зачем позвонил, — он скривился от боли из-за разбитых губ, дышать было тяжело, ломило под рёбрами, — зачем нам продолжать общаться, если ты там, а я здесь… Горло сдавило стальным обручем, и Артём еле сдерживал себя, чтобы не заплакать. Так странно, пока его били, он не слезинки не проронил, а сейчас его буквально сотрясало от еле сдерживаемых рыданий. Но он держался лишь потому, что не хотел, чтобы Глеб это услышал. — Я думал, нам удастся ещё увидеться. Я думал, мы сможем дождаться этого момента, — у Глеба голос тоже дрожит, но кто знает от чего именно — от боли, от злости или это помехи междугородней телефонной связи. — Но если ты так хочешь… — Нет, я этого не хочу, — вырвалось у Артёма. — Есть же ещё каникулы… Да и в конце концов этот год… Он пройдёт. Он же не будет длиться вечно. «Мне так хуево без тебя, Глеб, я не переживу этот год, я просто сдохну» — Артём подумал это про себя, но вслух сказал только: — Ладно. Не буду тебя отвлекать. — Стой. Ты не отвлекаешь. Я на тренировку бегу, но я рад тебя слышать и… — Куда ты потом? — В смысле? — Куда… после тренировки? — Да хотели с одноклассниками в кафе посидеть, первое сентября отметить. Так, знаешь, ничего особенного. — Напиши мне. Напиши, когда приедешь туда, и напиши, когда всё закончится. Напиши, когда вернёшься домой. И фотки шли. Я хочу видеть, в каком ты там будешь состоянии. — Что значит, в каком я буду состоянии? — Вы же будете пить? — Ну, только если немного… — Тебе спьяну мозги отшибает, ты хоть в курсе? — Артём вспомнил, каким он был после вечеринки у него дома — таким расслабленным, нежным, и при этом таким раскрепощенным, даже развязным, и у него сердце сжалось, когда он представил, что кто-то другой увидит его таким. — Нет вообще-то. Я всё контролирую. — Ни черта ты не контролируешь. Буду ждать от тебя фотоотчёт, каждый шаг, ясно тебе? — Шатохин говорил нарочито грубо — он решил, что надо с самого начала продавливать свои условия. — Ясно, — пробубнил Глеб, — а ты мне тоже будешь присылать? — Вот уж нет. Я же не собираюсь никуда ходить, в отличие от тебя. Буду сидеть дома. Так что пиши. Каждый шаг свой. Понял? — Да. Мне пора уже. — Хорошо. — Целую, — Глеб, наверное, хотел добавить что-нибудь ещё, а может хотел что-то услышать, но, недождавшись, повесил трубку. Снова оставшись один, Шатохин полез за сигаретами. Крепко затянулся, проглотил дым, который показался ему таким горьким, как будто он курил первый раз в жизни — в двенадцать лет, с друзьями, за гаражом. С теми самыми друзьями, с которыми он только что дрался. Больше у него нет друзей. Огляделся вокруг — всё тот же убийственно серый пейзаж, облезлые многоэтажки утопают в молочной дымке. Странно, что им с Глебом вид с этой высотки тогда казался красивым. Сейчас ничего красивого Артём не видел, более того, всё, весь этот серый город давил на его грудную клетку. В разряженном перед наступающей грозой воздухе не хватало кислорода. Телефон пикнул, Артём открыл сообщение — фото от Глеба в раздевалке футбольного клуба. Всё еще в своей одежде — видимо, только забежал. Раскрасневшийся, растрепанный, ужасно милый. С улыбкой Шатохин принялся разглядывать её, проводя пальцем, на котором всё ещё была засохшая кровь, по чертам лица, чувствуя, что он соскучился сильнее, чем это вообще возможно всего лишь за пару дней. Тут же следом прилетела ещё одна фотка — теперь без верха, в одних спортивных шортах, приспущенных так, что видно резинку трусов. Это уже как удар под дых — окоченевшим от холода пальцем Артём продолжал водить по торсу, по прессу, по округлым плечам, стирая капельки дождя, падающие на экран, не в силах отвести взгляд. Он понимал уже, что разлука эта, какой бы она ни была — будет невыносимо долгой. Потому что как бы сильно ты не любил — тоскуешь ты всегда во сто крат сильнее. Увидев его вечером первого сентября, мать заплакала. Она принесла с работы торт, чтобы отпраздновать, была даже в несколько приподнятом настроении, что случалось в последнее время с ней не так часто. Зашла, увидела окровавленную рубашку на полу в коридоре и окровавленные, грязные кроссовки, и её затрясло. — Тёма! Тёма! — она заколотила кулаками в дверь ванной, и ему пришлось открыть. — Ну что? — он не смотрел на неё — уставился в пол, прекрасно понимая, какое впечатление производит. Женщина сделала шаг назад, прикрыла рот ладонью. — Кто это сделал с тобой? — Это ты ещё их не видела, — пробурчал Артём и, на ходу вытираясь, пошёл к себе в комнату. — Они? Кто они? В руке у женщины всё еще была зажата пластиковая коробка с тортом, и она засеменила следом. — Кто тебя избил? — Им тоже досталось, — процедил сквозь зубы Артём. — Господи, — женщина воздела свободную руку к небу, — ты прямо как твой отец! В молодости ни дня без драки, в зрелости ни дня без афер! И чего вам спокойно не живётся, почему вы во всё ввязываетесь без конца! Она внимательно осмотрела Шатохина, который сидел на своей кровати, накинув на себя полотенце, в одних пыльных, закапанных кровью штанах. — И как брат твой, тот тоже вечно кого-то бил. Что за гены такие проклятые. Ты посмотри на себя… Господи! А если на тебя в полицию заявят? — Не заявят! — А как ты в школу-то завтра пойдешь? Меня наверняка к директору вызовут, да на тебе же живого места нет! Артём поёжился, отвернулся, уставился в окно. — А это что такое у тебя? — женщина указала на телефон, который был зажат у Шатохина в руке — он теперь с ним не расставался. Она подошла, шлепнула на пол торт, разжала ему разбитые пальцы. — Откуда? — она сверлила Артёма недобрым взглядом. — Ты украл это? — Ничего я не крал, ты за кого меня держишь? — возмутился Артём. — Я похож на вора? — А откуда тогда? — Заработал. — И на это, — женщина подцепила пальцем толстую цепочку, — хочешь сказать тоже заработал? Цацки себе покупаешь вместо того, чтобы матери помочь? Ты в своём… В этот момент у матери зазвонил телефон, и она полезла в сумку, висящую на плече — знала, что сегодня должен позвонить муж, чтобы поздравить сына с началом учебного года. — Да, дорогой. Да, всё хорошо. Справляемся. Не волнуйся. Вот Артёмка как раз рядом, хочешь с сыном поговорить? Ну, конечно, соскучился, знаю, — и она с улыбкой передала трубку Артёму. — Ну, что сын, — голос в трубке звучал мягко и приглушенно, — как ты там? Учишься? — Сегодня только начали, пап. — Ну и как? — Ничего, интересно. Подготовкой к ЕГЭ все мозги промурыжили. — Это ничего, — мужчина на другом конце провода, кажется, улыбнулся, — тяжело в учении, легко в бою. Ты же умный у меня, ты сможешь поступить, я знаю. Вот закончишь юридический, станешь адвокатом, будешь людей защищать. Таких вот простых людей, как я, которые волею судеб попали… — Пап, — прервал Артём поток его мечтаний, — связь дорогая. Переводить ему на счёт для переговоров лишнюю тысячу-полторы сейчас, когда Артём больше не мог работать, им совсем было не с руки. — Да, ты прав. Просто хочу сказать, что очень тобой горжусь… буду гордиться, когда ты поступишь. Первый человек в нашей семье с высшим образованием, это звучит гордо. — Да уж. — Ладно, дай маме трубочку. Артём, шаркая, поплёлся на кухню, отдал телефон. Мать посмотрела на трубку испуганно — догадывалась, что речь сейчас пойдет о деньгах. Жизнь на зоне, которая и так не сахар, покажется совсем невыносимой, если не платить тем людям, которые могут сделать её такой, а если не покупать еду в тюремном ларьке, то можно протянуть ноги, так и не дождавшись освобождения. Кроме того, отец снова хотел подавать на условно-досрочное, несмотря на недавнюю драку — а это значит нужно платить адвокату. — Да, да, я понимаю. Да, да, всё хорошо. Мы справимся, много ли нам с Артёмом надо? Шатохин из своей комнаты слышал, как мать говорит по телефону нарочито бодрым голосом, как потом она плачет на кухне, как, шумно высморкавшись и умывшись, ставить чайник и гремит чашками. Потом, успокоившись, она позвала Артёма. — Ну, сынок, с началом нового учебного года тебя, — она поднесла чашку к его, словно чокаясь, — пусть он будет удачным.

***

Осень, это серое, тоскливое, унылое чудовище, огромное и неповоротливое, распухшее от непролитых дождей, убивает всё живое не только в природе, но и в человеке. Артём чувствовал, что задыхается. Он послушно сидел на уроках, не прогуливал, чем несказанно удивлял учителей. Прилежно что-то записывал, слушал — а мыслями витал где-то далеко. Где сейчас Глеб, что он делает, о чём думает, с кем проводит свои дни. Кто рядом с ним? Артём пытался погрузиться с головой в учёбу — только так ему удавалось хоть немного забыться. Придёт из школы, сделает все уроки, порешает ЕГЭ и сидит один — друзья по двору обходили его стороной теперь, а новых он заводить не умел. Курит блант, ждёт звонка от Глеба или сообщения. Чаще всего вечерами он бывал занят — как и рассказывал, тренировки или дополнительные курсы или репетитор, но Артёму это не мешало додумывать себе какие-то постоянные тусовки, на которых мог бы пропадать Глеб. — Чё у тебя голос такой запыхавшийся? Почему так долго не отвечал? — это те фразы, которые чаще всего слышал Голубин от Артёма. Ему бы сказать что-то нежное, как-то ласково его назвать, но он не хотел давать себе волю — думал, что если начнёт, то совсем расчувствуется, да и не хотел, чтобы Глеб видел его слабость. — Давай фейстайм? Когда я уже тебя увижу? — жаловался Голубин. — Я соскучился. — Скоро. Я пока не в форме. — Да что случилось-то, можешь объяснить? — Ничего. — Короче, ладно, мне надоело. Отвечу тебе только на видео звонок, по другому можешь не пытаться, — и бросил трубку. Шатохина всего аж перекосило от злости — за несколько дней его опухшее ебало не стало лучше выглядеть, он всё ещё пугал учителей. Пробитая щека в течение дня несколько раз принималась кровоточить, и, бывало, он сидел на уроке с полным ртом крови. Пару зубов раскрошилось, сильно болели ребра и голова. Лицо было всё синее, губы разбиты. Зачем вообще показываться на глаза таким разукрашенным? Но Глеб был непреклонен — трубку не брал, на все гневные сообщения отвечал уверениями, что он просто очень хочет Артёма увидеть. Тот злился, но тоже позиций не сдавал — тем более, учитывая, что Глеб, опасаясь его праведного гнева, всё же продолжал исправно отписываться о своих перемещениях. Их обоих сложившаяся ситуация выбешивала, но Артём всё-таки дотерпел почти две недели, чтобы его лицо приняло более-менее нормальный вид. Но всё-таки перед тем, как решился набрать, выключил свет — полумрак сглаживал расплывшееся до желтоватых пятен синяки. Глеб сразу ответил — и у Артёма дыхание перехватило, когда он увидел его: он лежал в розовой домашней толстовке на кровати, на голове капюшон, в зубах зажата ручка. — Долго же ты… — томно произнёс он, пригляделся, сщурившись, и, конечно же, сразу всё просёк. — Пиздец. Что у тебя с лицом? — Не нравлюсь, можешь не смотреть, — разозлился Шатохин. — Отключаться? — Нет, погоди, — Глеб приподнялся, сел, облокотившись на подушки. В голосе — нешуточная тревога, в глазах боль. — Я так и знал, что случилось что-то. Что? — Ничего не случилось. — Я же вижу. Шатохин, насупившись, замолчал. — Ты дрался? — Ну, дрался. — И с кем? — Один вопрос в день, помнишь? — Ты, блять, издеваешься? — Глеб, я не хочу это обсуждать, ясно тебе? — Артём сказал, как отрезал, но сразу же, видя, как парень огорчился, смягчил тон. — Лучше расскажи как ты там без меня, малыш. — Скучаю, — Глеб опустил глаза, нижнюю губу обиженно выпятил. — Думаю о тебе всё время. Как ты там, что. Вспоминаю, как нам было вместе. — И как? — Артём улыбнулся. — Охуительно хорошо, — Глеб улыбнулся тоже, обнажив клыки, — вспоминаю наши встречи. Вспоминаю, как ты у меня сосал… — Бляяя, — Шатохин прикрыл глаза ладонью, — хорош, это звучит ужасно. — Ужасно возбуждающе? — Неловко. Глеб смотрел на него затуманенным взором, пожирая глазами, и Артём не знал куда деться от этого пристального взгляда. А когда Голубин начал губы прикусывать, в низу живота разгорелся настоящий пожар. — Хватит облизываться, — попросил Артём, у которого от такого зрелища уже натурально встал. Глеб засмеялся и теперь уже нарочно, с вызовом, медленно языком по губам провёл. — Издеваешься, да? — обреченно спросил Артём. — Вовсе нет, — Глеб ухмыльнулся, положил телефон и начал толстовку через голову стаскивать. — Что ты делаешь? — Скучаю по тебе. Разве не видишь? — Глеб снова взял телефон и опустил камеру чуть ниже, чтобы Артём мог оценить явно вырисованный бугорок в районе ширинки. Затаив дыхание, Артём наблюдал за тем, как парень положил ладонь туда и сжал. Затем Глеб задрал майку, закусил её края зубами, обнажил кубики пресса и грудь. Кожа в полумраке матовая, с бронзовым отливом, сияющая. На груди подвеска — Глеб её ненавязчиво демонстрирует, чтобы Артём убедился, что она всё ещё при нём. Он накрывает её ладонью, медленно ведёт вниз, касается сосков, проводит по животу и начинает расстёгивать ремень. Глаза загораются дьявольским блеском — он понимает, как заводят Артёма его действия, и ему это определенно нравится. Он дразнит, снова облизывает губы и прикрывает глаза — вид у него при этом такой блядский, что у Шатохина уже всё кипит. Касается губ пальцами, указательный прикусывает, потом обхватывает фалангу. Водит пальцем по блестящим от слюны губам, потом по нижней пару раз легонько бьёт. — Помнишь, как ты мне…? Помнил, Артём, конечно, помнил — они в заброшке, в углу крохотной комнаты, Глеб на коленях, держит руки у него на бёдрах, смотрит на него снизу вверх, языком облизывает головку, а Артём водит по приоткрытым губам своим членом. У Шатохина уже слюни до пола, он нервно сглатывает, понимая, что, наверное, выглядит сейчас глупо — так пялиться на парня, который беззастенчиво гладит себя, но даже глаз отвести не может от этого зрелища. Смотрит на всё это и себя рядом представляет — как бы он сейчас откинул руку Глеба в сторону, прижал бы ладони к кровати, чтобы показать, кто тут в их паре главный, накрыл тяжестью своего тела, раздвинул коленом ноги и губы эти дразнящие поцелуем заткнул. Сделал бы так, чтобы из них вырывались стоны, чтобы Глеб позабыл, как дышать и только умолял его не останавливаться. — Ну, а ты? Покажешь мне что-нибудь? — рука Глеба уже у него в трусах, ширинка расстегнута, грудь тяжело вздымается. Слышится тяжелый вздох, и Глеб приспускает трусы, обнажая напряженный, набухший член. Камеру сдвигает чуть ниже, так, чтобы не видно было глаз, чтобы Артёма не смущать, видны только губы — эти пухлые, блядские губы, которые столько раз Артём насаживал на свой член. Шатохин молча запускает руку под резинку спортивок, тоже чуть наклоняет камеру. — Да, вот так, — Глеб откидывает голову назад. Рука его скользит по блестящему от смазки члену, он прерывисто дышит, прикрыв глаза. Артём подстраивается под его ритм, они дрочат вместе, и он воображает себе, что это рука Глеба сжимает сейчас его стояк, а свою руку представляет на его члене. — Знаешь, что я с тобой сделаю, когда мы встретимся? — прошептал он. — Что? — Глеб улыбнулся и губу прикусил. — Я вытащу твой ремень, спущу с тебя джинсы… руки тебе этим ремнём стяну, чтобы ты не рыпался, поставлю на колени и заставлю сосать. — Да… — Глеб закрыл глаза и застонал — рука на его члене стала двигаться быстрее. — Потом выебу тебя так, что ты не то, что сидеть, ты стоять не сможешь, — говорит Артём и тоже ускоряется. — Да, я хочу, чтобы ты оттрахал меня… во всех позах… Хочу почувствовать твой член внутри, — Глеб задышал быстрее, щеки у него покраснели, глаза блестящие, похотливые. Чуть изгибает спину, как в тот их первый раз, как просил Артём, и у Шатохина перед глазами тут же замелькали кадры того вечера — он же не сделал и сотой доли того, что хотел бы сделать с Глебом. Он прикусил губы. — Можешь пока почувствовать внутри свои пальцы, — шепотом предложил он. Глеб открыл глаза, усмехнулся — пошло, вызывающе, Артём знает, что он может быть таким, но у него всё равно каждый раз дух захватывает. — Конечно, — сказал Глеб и приспустил штаны ниже, до колен. Затем он поднёс пальцы ко рту, обхватил губами, облизал их, смочил слюной и просунул руку между широко разведенных ног. Толкнулся туда, простонал его имя — член его при этом дернулся, тонкая ниточка смазки протянулась от головки до живота. — Давай вместе, — прошептал Артём — он уже был у грани, поэтому замедлился. Пульсирующий от прилившей к органу крови подрагивал у него в руке. — Давай, — выдохнул Глеб, вернул руку на член и начал быстро дрочить. Едва только белые вязкие капли выплеснулись на плоский живот, как Артём кончил в кулак, еле сдерживая стоны — смотреть на такого Глеба: разморенного, разгоряченного, бесконечно сексуального было невозможной пыткой. Доберись он до него сейчас — трахал бы без остановки. После дрочки легче не стало — член всё еще стоял, болезненно упираясь в живот, желания не убавилось. Неужели вот этот вот суррагат — это всё, что у них будет в течение года? Вздох разочарования Шатохин подавить в себе уже не смог. Глеб это услышал, встрепенулся, глаза открыл. — Тебе не понравилось что ли? — спросил он. — Понравилось, Глебушек, — Артём вытер руку о трусы, натянул обратно спортивки. — Только если мы так будем до следующего лета дрочить, мне проще тогда уже в окно выйти. — Что, боишься, что не вытерпишь и изменишь? — Глеб сдвинул брови и замолчал. Он подтянул джинсы, застегнул их, опустил майку. И всё равно был чертовки секси даже одетым после всего. — Ни за что, — Артём покачал головой и с грустью добавил, — боюсь, что ты не выдержишь. — Говори за себя, — продолжал хмуриться Глеб, — и вообще, почему ты говоришь про следующее лето? Разве на каникулах мы не можем увидеться? — А мы можем? — Не знаю. Я сейчас думаю об этом. Если честно, меня без тебя прижало серьезно так, — Глеб улыбнулся смущенно — дрочить и пошлости говорить он не смущался, а теперь вдруг стал. — Я думал об осенних каникулах, но у меня там могут быть сборы. А мне сейчас с футболом никак нельзя завязать. — Понятно, — Артём тщетно пытался скрыть разочарование. Они немного помолчали оба, пока Глеб не решился начать: — Я много думал… Ну, знаешь, о нашем будущем. Глеб снова засмущался, а у Шатохина сердце екнуло, он замер, застыл, весь превратился в слух, ожидая, что он сейчас скажет. — Ну, вот, может это самонадеянно звучит… может, ещё рано. Может, не стоит мне много на себя брать, я не знаю… — Нет, нет, говори, — попросил Артём. — Раньше — я не говорил тебе, но я очень хотел уехать отсюда в Штаты. Свалить от отца, бросить, наконец, футбол, поступить там в колледж, изучать искусство, арт, всё, что мне реально нравится, — он внезапно посерьёзнел, — но теперь, кажется, я хочу здесь остаться. — И почему… ты своё мнение поменял? — А ты сам не догадываешься? — Нет. — Из-за тебя потому что. Не хочу ещё дальше от тебя уезжать. Отец хочет, чтобы я продолжал заниматься футболом и чтобы на журналистский в МГУ поступил. Я сейчас готовлюсь усиленно, и если всё получится, он от меня отвалит надолго. Он обещал — снимет квартиру отдельную, тачку подгонит. Полный комплект. — Ну, а я-то здесь при чём? — Как при чём? Мы сможем жить вместе. — В квартире, которую снимет твой папа? — Ну, или купит, там уж как он сам решит. — И он не против того, что ты будешь жить с парнем? — Это мне уже самому решать. Внуков с меня он точно пока просить не будет, — Глеб улыбнулся, но Артёма аж всего передёрнуло — сейчас не будет, а потом что? И в таком случае Голубин тоже его послушает, тоже сделает, как папа скажет? — Ты будешь учиться и играть, — Шатохин опустил глаза, — а я что буду делать? Борщи варить? — А ты умеешь? — Я-то умею, но я серьёзно сейчас. — Ну, ты тоже можешь учиться, или работать там, я не знаю. Что захочешь. — Я не такой умный, чтоб поступить на бюджет, а платное я не потяну. — Ты себя недооцениваешь. Я подготовлю тебя, будем готовиться вместе, хочешь? — Глеб, боюсь это бессмысленно. Из этой затеи… не выйдет ничего путного, понимаешь? — А ты попробуй, — продолжал настаивать Глеб, — мы сможем попробовать сделать это. Вместе. Слова Глеба несли в себе такой мощный положительный заряд, что Артём сам начинал верить в себя от того, что в него так сильно верил его парень. Глядя в его глаза, он просто не мог сказать нет, и со следующего дня они действительно стали заниматься вместе — созванивались по фейстайм, ставили перед собой мобильники и начинали. Они могли так висеть часами, в процессе обсуждая, как прошёл их день, делиться каким-то мыслями, новостями, Глеб рассказывал, что тренер, оценив его старания, стал чаще выпускать на поле, а Артём, что он справляется с всё более сложными заданиями. Но удавалось им это всего лишь один-два раза в неделю, в остальные вечера Голубин был занят. И в эти дни Шатохин сразу после школы шёл к своему мастеру, у него же в подсобке делал уроки и потом садился ему помогать. В процессе они редко разговаривали, но в один из дней, когда Артём заговорил о будущем, о том, что учителя в школе внушают им, что главное в жизни образование, Павел Андреевич разговорился: — Ну, — мужчина усмехнулся, — смотря чем ты планируешь по жизни заниматься. У тебя вот неплохо получается работать с металлом, а, чтобы заниматься ювелирным делом, образование не главное. Вышка — дело нужное и престижное, но, чтобы начать, хватит и курсов. Есть у меня приятель в Москве, Игорь. Мы с ним начинали работать на заводе вместе, у меня как раз было образование, а у него нет, но в девяностые он уехал — меня звал с собой, но я не решился… Он быстренько отучился на каких-то курсах и, знаешь, раскрутился серьезно. Держит ломбард где-то на Тверской, при нём мастерскую. Мастер снял очки, посерьезнел, задумался. — Жалеете, что с ним не уехали? — Раньше бы я сказал — нет, но сейчас мне уже не перед кем красоваться. Жалею, конечно, очень сильно жалею. — Сейчас бы уехали. — Сейчас он меня уже не зовёт. Так что если у тебя есть шанс, используй его. — Отец хочет, чтобы я на вышку поступал, на юридический. Чтобы остался здесь, с семьёй, с матерью. Ему-то ещё три года сидеть. — А ты сам чего хочешь? — Не знаю. Я так много думаю об этом, что голова разрывается, — Артём мог врать кому угодно, но только не самому себе — единственное, чего он хотел — это быть с Глебом, всё остальное уже было второстепенным. Он вышел покурить в заводскую курилку — там его многие помнили ещё с прошлого лета, несколько мужчин поздоровались с ним, но Шатохин только молча кивнул — разговаривать с кем-либо у него желания не было. Зато между собой работники болтали, не затыкаясь. Они говорили о девушках, хвастались друг перед другом фотографиями, которыми им присылали их телки, обсуждали их параметры. Артём такие разговоры слушал с чувством горечи — его отношения как-то разом отрезали его от внешнего мира, от мужского клуба. Он, в отличии от всех этих парней, не может вытащить телефон и похвастаться откровенными фотками, которые присылает ему вторая половинка. Не может рассказать об общих планах. Ощущение полной изоляции от мира «нормальных». Каждый раз отмалчиваться, выбирать слова и выражения, отводить глаза, мяться и краснеть. Ничего хорошего в этом нет — и впервые Артём задумался о том, что такая изоляция скорее всего будет сопровождать его всю жизнь. Ему вдруг стало душно, нечем дышать в этой наполненный дымом курилке, пустые пересуды и громкий ржач парней давил по мозгам. Он затушил сигарету, отошёл, набрал Глебу — ужасно захотелось услышать его голос, который стал для него единственным утешением. — Тём, не могу сейчас, — он какой-то взволнованный, запыхавшийся, — очень спешу. — Я на секунду, малыш. Набери мне, пожалуйста, вечером. Хочу поговорить, — они действительно нормально не разговаривали уже несколько дней. — Я поздно приеду домой. — Это ничего. Набери, я буду ждать. Разница во времени между Московой и Уфой — плюс два часа, поэтому, когда Глеб возвращался домой после репетитора или тренировки, у Шатохина была уже ночь. И всё-таки он каждый раз ждал, и потом, после разговора, ещё долго ворочался, перебирая в голове всё, что было сказано между ними, чувствуя возбуждение от вида Глеба и от его голоса. Сердце билось чаще, дыхание сбивалось, и только под утро удавалось ненадолго задремать. Потом целый день клюёшь носом, пытаясь сосредоточится на монотонном голосе учителя, и считаешь часы до следующего видео-свидания. Так было и в тот вечер. Артём ждал долго, но всё-таки его сморил сон, который сразу же развеялся, едва он почувствовал жужжание телефона рядом с собой. С трудом разлепил глаза, ответил — Глеб тоже лежал в кровати, укрывшись до подбородка одеялом, в комнате его приятный полумрак. — Ну, ты всё уже? Не дождался? — сказал Глеб и сам сладко зевнул. — Как твой день прошёл? Расскажи, — Артём слушал и вопросы в процессе подбрасывал: что, чего, с кем — потому что ему хотелось до бесконечности слушать его голос. Положил телефон на подушку, чтобы создать полную иллюзию присутствия Голубина в своей постели и слушал. Так они и заснули оба, не отключившись, протянув между городами многокилометровую нить их связи. На стене у Шатохина висел календарь — и он безжалостно вычеркивал красным маркером каждую новую цифру. Ставил крест на каждом новом дне, и плевать ему было, что он торопит дни своей единственной, драгоценной жизни. Плевать — это и не жизнь вовсе, а ожидание настоящей жизни, потому что настоящая начнётся только рядом с Глебом, а пока что — пока только мучения. Так пусть они проходят скорее, эти муторные одинаковые серые дни. Только ночи были раскрашены красками сияющих, пугающе реалистичных снов — Артём будто снова чувствовал любимого рядом, физически ощущал его тело. Тогда, когда это происходило между ними — всё было слишком скомкано, слишком неловко и быстро, Артём мало что успел понять и осознать, но вот сейчас он мучительно перебирал в памяти события. Какими сладкими были губы, которые он прикусил, желая наказать Глеба за его флирт с местными девчонками на вечеринке, как лег сверху — как ощущалось его тело: как собственность, как бесконечная власть. Как он целовал его — как печать ставил, чтобы показать — Глеб принадлежит ему и никому больше. Первое чувство обладания — когда Глеб застыл, выгнувшись, на его члене, как Артём заставил его стонать и выпрашивать подарить ему оргазм. И днём от воспоминаний этих тоже не было покоя. Он сидел на уроках тихо, как мышь, и учителя не могли нарадоваться на столько разительную перемену в одном из самых сложных учеников. Иногда он осекал себя, выдергивал насильно из мира сладких грёз и фантазий, и заставлял слушать — ведь вечером перед Глебом отчитываться. Результат не заставил себя долго ждать — он начал получать хорошие оценки, четверки, и даже, чего уж точно не случалось со времен начальной школы — пятерки. Мать была в восторге от его успехов, докладывала всё отцу: мальчик перестал гулять, пить, курить, взялся за ум, начал учиться, и отец снова позвонил, едва ли не в слезах. В своих мечтах, которые он вылил на Шатохина, он уже видел его едва ли не главным мировым судьёй или верховным прокурором, и ещё чёрт знает кем, и Артём, слушая это всё, чувствовал себя неловко. Он уже достаточно хорошо изучил уровень требуемых баллов и количество бюджетных мест в ВУЗах Москвы, чтобы понять, что его скромных успехов не хватит. Посмотрел и самые захудалые ВУЗы — опять-таки мало шансов. Вот Башкирский государственный университет — это другое дело, там действительно шансы, хоть и призрачные, но есть. Но это значит отрезать себя от Глеба ещё на четыре-пять лет — немыслимо. Платное обучение в Москве — нереально. Если ему выпадет один шанс из ста и он поступил на бюджет — на что он будет содержать себя? Повиснет на шеи матери? Пусть она работает за троих и посылает деньги отцу в тюрьму и ему на учёбу, чтобы он мог развлекаться с парнем? Или повиснуть на шее Глеба, прогуливать деньги, которые щедро выделяет ему отец-тиран? Очень мужественно и красиво. Совмещать работу с серьезной учебой сразу с первого курса самоубийственно и грозит скорым отчислением. Забить на вышку, уехать в Москву в поисках счастья, бегать ближайшие девять лет от военкомата? Неплохой вариант свою жизнь похерить, а она обязательно похерится, когда Глеб, устав от его проблем, попросту сольёт его в пользу какого-нибудь более красивого и перспективного. Артём сидел над бумажкой, где просчитывал разные варианты, считая плюсы и минусы, считая деньги, доводя себя до отчаянья в попытках пробить стену. Дни летели за днями, листья за окном тоже облетели — теперь торчали только голые черные ветки на фоне серых домов. Небо набухло и насупилось в ожидании первых серьёзных дождей, а Артём так и не мог прийти к верному решению. Начались каникулы, Глеб улетел на сборы в Турцию, откуда он каждый день слал ему фотографии своего бронзовеющего подкаченного тела. Волосы у него отросли, выгорели на солнце, он улыбался, говорил, что всё идёт по плану, что он вот-вот приведёт своего отца к мысли, что на новогодние Глеб должен остаться в Москве, чтобы продолжить тренировки, а не ехать вместе с семьей в Куршавель кататься на лыжах. — А ты разве не хочешь с ними поехать? Тоже покататься на лыжах. Ты говорил, что любишь… — настороженно спросил Артём. — Предпочитаю выбрать для катания кое-что другое… Представляешь, целую неделю мы будем однииии, — глаза у Глеба при этом загорались мерцающим светом, он облизывал губы, представляя, как они будут время проводить, а Артём еле сдерживал себя, чтобы не начать дрочить на него, валяющегося на кровати в номере отеля в одних боксерах. — С кем ты живёшь? Вы дружите? — выспрашивал Артём, сгорая от желания и ревности. Он оглядывал номер, пытаясь высмотреть какие-то компрометирующие детали. — Ты вообще слышишь о чём я говорю? — хмурился Глеб. — Целую не-де-лю! — Да, да, я понял, что буду ебать тебя целую неделю, не вынимая. Так кто с тобой живёт? — Да даже больше! Девять дней вместе будем, получается, если мои первого января сразу уедут… Хоть бы получилось всё… — Ты меня слышишь? — продолжал настаивать Шатохин. — Да хорош уже, Тём, ты мне уже весь мозг проел. Я не особо общаюсь с этим пацаном, мы с ним из разных компаний, он типа новенький у нас. — Понятно. Ну, а ещё с кем ты там общаешься? Ничего не мог поделать с собой — несмотря на то, что Глеб вёл себя достаточно примерно и послушно, липкий страх, что это всё может обернуться обманом, и тогда сказка, которая так близка, закончится, даже не начавшись, преследовал Артёма наяву и во сне. Помимо этого, было полно других забот. Нужно было достать денег на поездку. То, что он зарабатывал у Павла — всё отдавал матери, оставив себе только немного на шмаль и сигареты, а вот для того, чтобы поехать в Москву деньги нужны уже посерьезнее. Едва только Глеб заикнулся о том, что он ему купит билеты на самолёт, у Шатохина чуть приступ не случился. — Я сам себе всё куплю, понял? — Да, понял, понял, — протянул Глеб разочарованно, — зачем так психовать? — Меня унижает это, ты меня просто унижаешь… — Ладно, забей. Как хочешь. Все эти мелкие стычки, недосказанности, недоговоренности накапливались день за днём, вызывая у обоих парней приступы тревоги и тоски. Всё равно по телефону многого не скажешь, какие-то вещи всё равно надо шептать на ухо, держа любимого за руку, что-то обсудить проще, глядя в глаза. И Артём твердо решил, что они обязательно всё выяснят при встрече, всё, что каждого из них беспокоит, а пока что надо решать более насущные вопросы — откуда взять денег и как сделать так, чтобы мать его отпустила. Он тянул до последнего и подошёл к ней только в первых числах декабря, выгадав день, когда у неё будет хороший настрой. Это была суббота, её выходной. Отоспавшись после рабочей смены, она пила кофе на кухне, листая журнал. — Мам, — Шатохин встал у двери, прислонившись к косяку, — у меня без троек выходит. — Да ты что, — женщина оторвала взгляд от стола — в глазах у неё сияла гордость, — какой ты молодец. — И… я тут подумал… Могу я с друзьями на новогодние в Москву смотаться? — С кем? С Андрюшей? Я поговорю с его мамой, как вы так вдвоём поедете? Не потеряетесь? — Нет, не с Андреем. Там… в общем, нас будет ждать… нас встретят. — Кто? — женщина насторожилась. — Где вы будете жить? — Ну… там… в общем-то… — Шатохин мялся — он так и не решил заранее, что будет лучше — сказать правду или что-то соврать, но что именно врать, чтобы это звучало лучше, чем правда, он так и не придумал, поэтому решил говорить как есть. — Мальчик, с которым я летом английским занимался, он там встретит нас. — Ах вот оно что, тот мальчик, — глаза у женщины сразу сузились, лицо напряглось, — так кого «вас» он встретит? С кем ты едешь? Артём признался: — Один. — Знаешь, — мать отложила журнал, отодвинула чашку, — ко мне бабушка этого мальчика в магазин приходила и прямо там, на работе начала мне что-то предъявлять за тебя. Такую, честно скажу, хрень несла, я даже повторять не стану. — Она поехавшая старая тётка. Чего от неё ещё ожидать? — Артём попытался улыбнуться и убрал руки за спину. — Я сразу же выкинула всё из головы, и даже тебе ничего не сказала. Но сейчас… Скажи, сынок, это ты с ним по полночи по телефону разговариваешь? — Нет, — твёрдо ответил Артём, — не с ним. — А с кем же? — Это моё, личное. Это к делу не относится. — Пока ты живёшь со мной, в моей квартире… — Квартира съёмная! И я тоже за неё плачу! — Пока что ты несовершеннолетний, я отвечаю за тебя. И я прямо скажу, что мне эта затея не нравится. — Почему? — Ты сильно изменился, да, ты не пьёшь, не хулиганишь, учишься, ты молодец, но ты стал более замкнутым, закрытым, ни с кем не гуляешь, не общаешься, кроме своего ювелира. Разговоры ночные по два часа, ты думаешь, я ничего не слышу, думаешь, я ничего не понимаю? — Ясно. Нет так нет, — Шатохин развернулся, пошёл в коридор. Меньше всего на свете ему хотелось обсуждать с матерью, что именно она там понимает. — Стой! Но Артём уже обувался торопливо — ему хотелось убежать от этого разговора на другую планету. Надо было заранее понять, что ничего путного из этого не выйдет — мать всегда найдет к чему докопаться. Но сейчас, когда она лезла туда, куда ей соваться вовсе не стоило, Шатохина охватила злость. Он не будет обсуждать это ни с кем, тем более с матерью. Это касается только его. Только их двоих. Прихватив шапку и куртку, парень вылетел в подъезд. На улице было холодно, шёл липкий снег. Шатохин сел на лавку, закурил. Щеки пылали, мороза он не чувствовал, ничего вокруг не замечал. Мать его не отпустит — но ему плевать. Зачем вообще спрашивать? Он через многое переступит, чтобы Глеба повидать — это он только сейчас понял. Денег нет, у матери просить бессмысленно — но и это его не остановит, если придётся, он и пешком в Москву дойдёт. В глубине души он знал, что может попросить у своего учителя, и тот ему не откажет, но он слишком гордый, чтобы просить. Он вообще больше ни у кого ничего просить не будет — сам возьмёт всё, что ему нужно, сам у судьбы вырвет себе кусок счастья, который он, по его мнению, конечно же, заслужил. Взгляд его упал на украшенную новогодней мишурой палатку с овощами и фруктами, которая находилась между домами. Только пока Шатохин сидел здесь, минут за пятнадцать, минимум пять человек основательно там закупились, а теперь стояла очередь из четырёх. Артёму отсюда было хорошо видно, как покупатели совали в окошко купюры — пятисотки, тысячные, а хозяин палатки — пожилой грустный башкир еле успевал загружать им пакеты. У этого торгаша цены были втридорога, он наживался на людях, а потом дарил жене на юбилей, сколько-то там лет свадьбы, навороченное кольцо по индивидуальному дизайну — широкое, на полпальца, всё в волнах и зазубринах, золота в граммах там было тысяч на пятьдесят. Артём знал, потому что помогал Павлу Андреевичу делать его. Люди готовились к новому году, закупались заранее всякой экзотикой, а кто-то возможно жрал всё это на постоянке — ананасы, манго, авокадо, орехи. Даже в их районе были люди, у которых водились деньги. Шатохину показалось, что он один такой во всём мире несчастный и обделенный баблом. Он прикурил новую сигарету, продолжая неотрывно наблюдать за палаткой. Поток людей туда не прекращался. За неделю до праздников Шатохин подошёл к бывшим друзьям — они стояли у подъезда, курили, и мрачно переглянулись, увидев его. Артём поздоровался, а они в ответ только кивнули, продолжая настороженно его рассматривать. Носы красные, лица хмурые — с работой в городе было хуёво, варианты подработок после лета стремились к нулю. Очевидно, что им тоже нужны деньги, а Артёму нужна помощь — один он без вариантов не справится. — Короче, пацаны, есть стопудовый план. Всё должно было случиться аккурат под Новый год — вечером тридцать первого. Весь день народ торопливо закупался, как и всегда, самые беспечные оставили всё на крайний срок. Шатохин, который уже наизусть выучил порядок работы ИП Исупов, наблюдал из-за угла за тем, как мужчина с уставшей улыбкой обслуживает последних посетителей — через полчаса он должен был закрыться. Сегодня весь день он за ним не следил — не хотел лишний раз попадаться на глаза, поэтому тревожился сейчас за то, чтобы игра действительно стоило свеч. Их четверо — и всем должно хватить. — Сдачи не надо! — заявила покупательница, просовывая в окошко тысячу. — С новым годом вас! — И вас с наступающим! — ловким движением мужчина присоединил полученную купюру к пачке денег в руках и начал торопливо пересчитывать — ему самому уже не терпелось закрыться и бежать домой, к своей большой семье, к накрытому столу, к теплому дому. — Да, да, сейчас, — сказал он куда-то в сторону, и в этот момент Шатохина толкнули. — Ну, чё, как, всё путём? — к нему подошли его подельники. В руках у Андрея была труба — он должен был хозяина вырубить. — Да, — тихо сказал Артём, — только не переусердствуй с ударом. — Мужик такой бык, я боюсь, что одного удара не хватит, — засомневался Андрей, — буду хуярить изо всех сил. — Бей в нос — не по голове. И придержите его, когда будет падать — чтобы он себе бошку не разбил. Пацаны, мокрушник не наш вариант, запомните. Присесть минимум на пять лет никто здесь не хочет. — Не ссы, на месте разберемся, — сказал Денис, поигрывая битой. — Пойдем. — Погоди, — остановил их Артём, — дождёмся, пока он дверь откроет. Он часть товара с собой заберёт, тот, что уже не на продажу. И наличку с собой возьмёт. Мы будем его у входа ждать — Андрюха его вырубает, мы внутрь заносим, забираем деньги и расходимся, всё быстро. Через десять минут встречаемся у заброшки. Шатохин снова повторил уже заученный ими план, беспокоясь, за то, чтобы у этих дебилов хватило мозгов всё запомнить и проделать в соответствии с ним. — А что с деньгами? Кто деньги возьмёт? — насторожился Денис. — Я деньги возьму, — отрезал Шатохин. — Почему это ты? — Угомонись. Доверять надо друг другу. — А я тебе не доверяю. — А я тебе щаз въебу. — Так, пацаны, харе, — оборвал их Макс, — вон он уже собирается. Одновременно, как по команде, они подняли черные шарфы, прикрыв ими половину лица. У всех чёрные шапки и куртки — их почти не видно в темноте. На улице ни души — все сидят по теплым квартирам перед телеком, потихоньку подъедая салаты. Только один человек сегодня точно салатов не поест. Всё происходило будто в замедленной съемке — дверь приоткрылась, выбросив квадрат света на заснеженную землю, в проёме возник силуэт. Андрей выскочил вперед и, размахнувшись, ударил — удар был такой силы, что Артём подумал, что башкир сразу же рухнет, но куда там — мужчина даже не шелохнулся. Вместо этого он схватил парня за горло и даже чуть приподнял. Андрюха захрипел, беспомощно размахивая рукой с обломком трубы, он стоял уже почти на носочках, и в этот момент мужчина нанёс свободной рукой удар ему по голове. В руке этой были деньги и несколько купюр выпали из пачки и, кружась, упали на пол. Макс и Денис налетели на мужика и начали метелить с двух сторон. Они толкнули его вглубь палатки и продолжили избивать, потому что мужчина, хоть и отпустил Андрея, но сдаваться ни в какую не собирался. Лицо у него было залито кровью, нос разбит, на лбу рассечение, но он продолжал ногами отпиноваться от парней и махать кулаками. Некоторые из его ударов достигали цели, и ребят это ещё больше злило. Денис упал, запутавшись ногами в ящиках, валяющихся на полу, и тогда Артём подхватил из его рук биту. Он успел отхватить по лицу тоже, прежде чем его удар вырубил здоровяка, и мужчина замер, накренился и подался назад. Артём ухватил его за куртку на груди, и тот, опираясь руками о стены, медленно опустился на пол. На стенах остались кровавые разводы, несколько ящиков свалилось в драке, и теперь пол вокруг них был сплошь усыпан мандаринами. Парни стояли, тяжело дыша, осматривая поле битвы. Андрей держался за горло, опираясь на дверь — он закрыл её, чтобы с улицы не привлечь ненужное внимание. Кряхтя, он опустился на пол, подобрал несколько купюр. Увидев это, Артём нагнулся и разжал руку поверженного, вытащил пачку. Остальные ребята начали тоже поднимать рассыпавшиеся деньги. — Тут мало, — наконец, изрёк Денис, — тут пиздец как мало, тут меньше десяти тысяч… Шатохин уже и сам это понял — мороз побежал по спине, отчаяние сжало горло — неужели он просчитался, неужели он плохо всё продумал? Нет, быть такого не может. Он переступил через лежащее на полу тело — весь в синяках и ссадинах, мужчина был без сознания, но его жизни, вроде как, ничего не угрожало, и начал судорожно обыскивать ларёк. Обшарил его рабочее место рядом с весами — ничего. Шмыгнул в подсобку, достал телефон, посветил фонариком — в темноте, среди тряпок, ящиков и мешков, кружок света неожиданно выхватил испуганное детское личико. Карие глаза широко распахнуты от ужаса, рот зажат маленькой ладошкой. Видимо, маленькая внучка хозяина, которую Шатохин видел пару раз — она очень уж была привязана к деду, любила помогать ему, раскладывать красиво фрукты на витрине. Он и подумать не мог, что и в новогоднюю ночь она будет с ним. Девочке не больше шести лет, и этот вечер она запомнит надолго — внезапное нападение, крики, удары, кровь. Теперь трое незнакомцев шарятся вокруг, а её дед валяется без сознания. У Шатохина к горлу подступила тошнота. Он и до этого прекрасно понимал, что их поступок ужасен, но теперь всю его низость и подлость он увидел глазами маленькой девочки. Артём прошептал одними губами: — Прости, — но тут же осекся — у него поллица закрыта шарфом, она всё равно ничего не увидит. Он присел перед ней, тихо произнёс: — Не бойся, мы ничего тебе не сделаем… — Шатохин! Ну что там, блять? — окликнули его друзья. — Щаз, — он вскочил и принялся ощупывать висевшую на стене одежду, спиной чувствуя ненавидящий взгляд ребёнка. Но если уж они в это ввязались, если зашли уже так далеко, то нельзя останавливаться — идти нужно до конца. Наконец, он обнаружил барсетку, а в ней — перетянутую пачку купюр. Прикинув на глаз, что она вполне внушительная, Артём засунул её в карман и выскочил к прилавку. — Линяем, — он перепрыгнул через лежащего на полу мужчину, который вдруг зашевелился и схватил стоящего ближе всех к нему Дениса за ногу. — Черти… — прошелестел мужчина — кажется, пара передних зубов у него были выбиты, — выродки проклятые… — Отдыхай, отец, — Денис с силой пнул его в живот свободной ногой, и они выскочили наружу. На улице тишина, прерываемая только взрывами петард вдалеке, знакомый запах снега и дыма, в ближайших домах в окнах мигают праздничные огоньки. Они сразу же разбежались, и к заброшке подошли с четырех разных сторон. Закурили, и Шатохин перед ними пересчитал наличные при свете фонаря. На каждого получилось почти двенадцать тысяч, некоторые из купюр были с кровавыми пятнами. Стоила ли данная афера свеч, выбитых зубов и риска? Остальные не заморачивались такими вопросами, а Артём постарался сразу же выкинуть происшествие из головы. У него не было иного выхода, если отмотать время назад, он всё равно бы сделал это или что-то подобное. Парни вроде как остались довольны — каждому из них такой подарок к Новому году был просто необходим, каждый уже представлял как обрадует родных и подруг. Артём раздал им деньги и сразу же развернулся, чтобы уйти. — Эй, Шатохин, — окликнул его кто-то из них, едва он только отошёл на несколько шагов. Он не обернулся. — Ты это, зови если что… Если будет ещё какое-нибудь дельце… — Ладно, — Артём бы хотел никогда больше в жизни с ними не пересекаться. Дома его уже ждали за накрытым столом — мать позвала только свою сестру, и они сидели рядом, накрашенные, приодетые. К одиннадцати часам они успели уже уговорить на двоих бутылочку вина, и не заметили того, в каком напряженном состоянии был Артём. Последнее время он вёл себя как настоящий пай-мальчик, делал всё, чтобы мать позабыла о его просьбе отпустить его в Москву. — Я сейчас, только переоденусь, — сказал им Артём и ушёл на кухню. Там, в баночке из-под кофе, в самом углу шкафа с посудой мать хранила заначку — неделю назад Шатохин взял оттуда три тысячи и купил себе билет в плацкарт. К Новому году их раскупали с космической скоростью, сидячие уже все были выкуплены, складывалась такое впечатление, что вся Уфа собралась рвануть в Москву на каникулы. Завтра с утра он должен быть на вокзале, через один день и ещё шесть часов — с Глебом. Засунув деньги, те, что без кровавых пятнышек, в банку, Артём отправился в ванную — ему не терпелось смыть с себя грязь преступления. Он простоял под душем несколько минут прежде, чем понял, что бесполезно — запачкано было не его тело, а душа. Он закрыл глаза и подумал про Глеба — его улыбка, его ласковый голос, его нежные руки. Через тридцать шесть часов он прижмёт его к груди и всё забудется, как страшный сон, осталось просто подождать. Он ждал так долго — эти четыре месяца оказались ужасным испытанием, что теперь, когда оставалась подождать всего ничего, он буквально сгорал от нетерпения. Он надел рубашку, брюки и вышел к столу. В прошлый Новый год он вот так вместе с родственниками поднял бокал и свинтил к друзьям на хату. Там они накурились, ужрались как свиньи, творилась какая-то чехарда. Играли в бутылочку, в карты на раздевания, в правду или действие. Шатохин оказался заперт в кладовке полуголый с полуголой девушкой — они выполняли чье-то дурацкое задание, и так как сидеть они должны были довольно долго, то начали целоваться: от скуки, по пьяне. Потом они большей компанией шатались по улицам, взрывали петарды, пугали добропорядочных семейных прохожих. Шатохин пил водку прямо из горла, и в какой-то момент очнулся от того, что его метелят ногами какие-то чуваки. Оказалось, он накинулся ни с чего на какую-то компанию и его не могли оттащить свои же, пришлось вот так угоманивать. Водка иногда просто выключала ему мозги. Сейчас он останется дома — он знал, что его подельники будут всю ночь гулять на широкую ногу, возможно, просрут все деньги, знал, что если бы он захотел присоединиться, они бы не отказались. Но ему ничего не хотелось — мыслями он был уже далеко. Он наложил себе салат, взял бокал с шампанским из рук матери. По телеку шёл очередной голубой огонёк, Шатохин сидел с безучастным лицом, мать с сестрой, довольные, поглядывали на него и переглядывались между собой — они уже успели обсудить ту разительную перемену, что произошла с ним, а о том, что сказала им бабушка Голубина, они предпочли поскорее забыть. — Артём, у тебя что, синяк? — заметила тётя. — Ерунда. Ударился дверью, — отмахнулся Шатохин. Под глазом, там, куда заехал кулачищем хозяин палатки, уже начало наливаться и болеть. — Ну, — сказала женщина, поправляя платье и поднимая бокал, — давайте выпьем за то, чтобы следующий год был лучше предыдущего! Чтобы все наши беды остались позади. Артём поднял бокал и потянулся вперед, но в этот момент телефон, который он держал в руке, завибрировал. Сообщение. «Уже знаю, какое буду желание загадывать. А ты знаешь?» Парень улыбнулся и опустил бокал. «Конечно».

***

Город будто бы вымер, затих после оглушающей ночи, наполненной взрывами петард. На снегу валялась мишура, ветер гонял по асфальту морозную крупку. По дороге к вокзалу Артёму не встретился ни один человек — только хмурый водитель автобуса, который вёз его через город-призрак. Перед тем, как зайти в поезд, Артём оглянулся, бросил последний взгляд на знакомый пейзаж — ему и невдомёк было, что он покидает родные края навсегда. Мать опомнилась только к обеду — Артём был уже на полпути к мечте, дремал, прислонившись головой к окну и обхватив руками рюкзак. Настойчивое жужжание телефона разбудило его. — Артём, где ты? Когда ты вернешься? — Через девять дней, мам, — спокойно ответил Шатохин. — Как… как через девять дней? Куда? Что ты делаешь, Тёма? — Мам, я делаю то, что должен. На этом всё. — Тут у нас под окнами палатку ограбили, и говорят, что Андрюха где-то хвастался о том, что это сделали вы! Что это конкретно ты всё придумал! «Блять» — выругался про себя Артём, а вслух сказал: — Успокойся, это глупости всё. Это неправда. Мам, я правда сейчас не могу говорить… — Подожди, не клади трубку! Мне звонила подруга моя школьная, из Комсомольска, сказала, что твоего брата видели… видели в городе, и он… в плохом состоянии, — мать глотала слёзы, голос срывался на истерику, — может, ты мог бы поехать туда, проверить, проведать всех наших… Меня ни за что не отпустят с работы. Может, ему помощь нужна? Может, его сдать в реабилитацию? — Мам, я не могу сейчас ехать ни в какой Комсомольск, это без вариантов. — Но это же твой брат! Подумай, какого ему сейчас. Артём прикрыл глаза. За те несколько секунд, что он вроде бы сомневался в своем выборе, он попытался вспомнить всё хорошее, что было связано с братом. Но вспомнились почему-то только бессонные ночи, когда родители разыскивали его по всем наркоманским притонам города, слёзы матери, поседевшие виски отца, его приступы и ломки, исчезающие из квартиры вещи и драгоценности. Нет, когда он всё это творил, он точно не думал ни о родителях, ни о нём, об Артёме. Тогда почему Артём должен думать о нём? — У меня своя жизнь и свои планы, мам, я не могу их отменить. Прости, — он бросил трубку и отключил телефон.