Последний трек на стене

Глеб всю ночь почти не спал — но старательно делал вид. Лежал неподвижно, Артёма обнимал и иногда по спине гладил, прислушиваясь к его ровному, спокойному дыханию. В голове бурлил водоворот мыслей — он точно знал, что должен что-то придумать, должен сделать всё, чтобы Артёма защитить. Всё, что угодно. Но последняя их ночь вместе подходила к концу, а решения всё ещё не было. Оставалось надеяться только на то, что при личной встрече с Фёдором, которую Глеб ему вчера обещал, получится договориться. Едва дождавшись рассвета, Глеб выбрался из-под одеяла, осторожно убрав руки Артёма с себя. Сходил в душ, оделся, склонился над спящим парнем, завис на несколько секунд. Ему совсем не хотелось его покидать, особенно сейчас, особенно после всего того, что было ночью. Спящим он выглядел трогательным и беззащитным — Глеб смотрел на него, жадно впитывая образ, словно пришло время прощаться с ним, словно он видел его в последний раз. На какую-то долю секунды, Глебу показалось, что Артём не спит — тоже притворяется. Ресницы его подрагивали, но глаз он не открывал. Глеб не стал его тормошить — невесомо провёл рукой по волосам, прижался губами к виску. — Отдыхай, котёнок, — сказал он. — Я скоро вернусь. Придут убирать квартиру, впусти её, пожалуйста. Немного подождал, но реакции никакой. Теперь он был уверен, что Артём не спит, что слышит. — Люблю тебя, — очень тихо прошептал Глеб и вышел из комнаты. Вызвал такси. Дорога по пустынным, всё ещё спящим московским улицам заняла немного времени, и уже через полчаса он стоял у знакомого дома. Открыл ему сам Фёдор — с похмельной банкой пива в руках и с разукрашенным лицом. Увидев его, Глеб на секундочку застыл — зрелище действительно было жутковатое. Он помнил, что Артём вчера очень сильно бил, но не представлял, что результат будет настолько плачевным: нос и губы разбиты, лицо опухло, всё в кровоподтёках и синяках. Смотреть на результат этой драки было неприятно — Глеб отвёл глаза и спросил виновато: — Как ты? — А ты-то сам как думаешь? — усмехнулся Фёдор и тут же скривился — ему даже улыбаться было больно. — Пиздец. Глеб немного помялся, ожидая, что Федя первым начнёт разговор, но тот молчал, глядя прямо на него. — Что ты хотел? — выдал, наконец, Голубин. — Ты просил вчера, чтобы я приехал. — Что я хотел? Это ты мне скажи, — ответил Фёдор. — Ты ведь за него просить пришёл, так ведь? Неужели за ночь до тебя не дошло? Не протрезвел ещё, не? — Ты один? — Глеб кинул взгляд через его плечо. — Конечно, — парень отошёл в сторону, пропуская внутрь. — Проходи. Добро пожаловать. Давно тебя не имели удовольствия лицезреть эти стены. — Я ненадолго, — Глеб не стал раздеваться, даже куртку не расстегнул. — Просто скажи, что ты хочешь, и покончим с этим. Денег? — Смеёшься? Какие нахуй деньги? Мне они не нужны. — А что тогда нужно? — Ты. — Это без вариантов, — Глеб сделал шаг к двери, собираясь уйти, но Федя с силой схватил его за руку. — Я желаю тебя только добра, хочу уберечь тебя. — Руки убрал. — Это ничтожество тебя использует, — начал торопливо говорить Фёдор. — Ты ему нужен только лишь для того, чтобы выбраться из дерьма, в котором он и его семейство обитает. — Ты бредишь? — Глеб так же с силой руку свою отдёрнул. — Я всё знаю про него, всё. Я справки навёл, — Федя быстро прошёл в комнату. Глеб инстинктивно двинулся за ним следом. — На, полюбуйся, — он кинул стопку каких-то бумаг на журнальный столик перед диваном, сам уселся на него и ноги на стол закинул. — Несколько занимательных фактов. Один интересней другого. Ознакомься. И про отца-мошенника в тюряжке, и про то, сколько раз его брат — героиновый нарик, в больничках лежал. — Не стоило утруждать себя и копаться в чужом грязном белье. Я всё это знаю, — заявил Глеб. — Думал меня этим удивить? У него от меня нет секретов. — О, даже так получается, — Федя притворно-возмущенно приподнял бровь. — То есть ты настолько опустился, да? Знаешь всё и продолжаешь его тянуть? — Да мне вообще похуй на это. То, какая у него семья — это не имеет значения. — Имеет, ещё как имеет. Он такой же. Яблоко от яблони, Глеб. — Нихуя. Я, например, не такой как мой отец. — Ты, может, и нет, а вот он да. То, что он сделал, — Федя указал на своё лицо, — это доказывает. — Ты его сам вывел. Ты это специально. — Недолго же его выводить пришлось. Очень быстро, — он покопался в бумажках. — Про его в ментовку приводы тоже знаешь? Бесконечные драки, драки, драки… Глянь, он даже на учёте в детской комнате полиции стоит. Какое, ты думаешь, его будущее с этим ждёт? Хорошая работа? Престижный университет? — Федь, — резко оборвал его Глеб. — Это всё не твоё, блять, дело. Просто не лезь. — Теперь уже это дело моё! Я вчера съездил куда следует, побои снял. Стоит мне дать ход делу, как твой любовничек отправиться на зону — с учётом его славного прошлого ему светит реальный срок, без вариантов, и уж я об этом позабочусь, будь уверен. — Нахуя ты всё это делаешь, ты можешь объяснить? — А что мне делать — молча смотреть на то, как он тебя использует? Это же ясно как день — он на твои деньги повёлся! — Нихуя он меня не использует, он у меня ни копейки не хочет брать, наоборот, за всё и везде платит! Ему не нужно от меня ничего, плевать ему на ебаные деньги! Федя расхохотался. — Ну, надо же, вот это цирк. Тебя разводят, Глеб, красиво, как по нотам, играя в оскорбленную невинность и нищую гордость. Конечно, зачем ему мелкие подачки, если ему нужно всё, всё и сразу, только немного попозже, когда он почувствует твёрдую почву под ногами. Погоди, вот посмотришь, как всё развернётся, когда он к тебе переедет. Ты же хочешь этого, да, почву готовишь для его переезда, готовишь для него принести всё на блюдечке с голубой каёмочкой. А этот гопник ещё так всё выстроит, что ты сам будешь у него на коленях умолять этот дар принять, он же гордый у нас, хуй ли. Правильно я говорю, да? Угадал всё? — Федя замолчал с победоносной улыбкой, глядя на то, как у Глеба побледнело лицо. — Я это быдло знаю, как облупленных, сам в регионе жил, насмотрелся на этих вот, на всё готовых, чтобы из своего днища выбраться. Как девки на хуй прыгали любому москвичу. А ты, дурак, сам запрыгнул, и ради этого хуя хочешь всю жизнь свою под откос пустить. Ты же о другом мечтал, да? Хотел съебаться отсюда, подальше от родителей, из этой гомофобной страны, и нормально жить, свободно. Заниматься тем, чем хочется, а не тем, что батя велит. А вместо этого хочешь ещё лет шесть перед отцом выслуживаться, терпеть, как он тебя мешает с дерьмом. И всё ради чего — ради вот этого вот? Смех. А как же музыка, Глеб, как же твои стихи, которые ты пишешь всю свою жизнь? Он стоит этой жертвы, скажи? Неужели он так хорошо тебя ебёт, что ты совсем голову потерял? Он посмотрел внимательно на Глеба, который растерялся от этой атаки, и стоял, не в силах глаз поднять. — А он не знает, да, — протянул Федор, довольно улыбаясь. — Не знает ничего ни про музыку, ни про твои мечты. Смешно. Ты тогда лучше не говори ему, такие, как он этого никогда не поймут. Он нахмурился. — Стоп, а про диагнозы-то он твои знает? Что ты на таблетках всю жизнь живёшь? Что к психологу четыре раза в неделю ходишь? Что состояние твоё, несмотря на лечение, всё ухудшается? Что и сейчас родители тебя в Москве оставили только для того, чтобы ты психолога посещал, потому что специалисты даже неделю пропускать тебе не советуют? Глеб молчал. Правая кисть у него едва заметно подрагивала, но Федя ожидал это увидеть, присмотрелся и увидел. — Ну, конечно, не знает… А ты не думал ему рассказать? Сейчас он, может быть, это и схавает, сейчас он многое схавает ради того, чтобы тут закрепиться. Но, когда он переедет, когда поймет, что взял у тебя всё, что мог, что пора пересаживаться на хвост к кому-нибудь более питательному, тогда-то он тебе всё и припомнит. Думаешь, он останется с тобой? Будет ходить с тобой к психологу и за руку тебя держать, когда у тебя паническая атака, как это я делал? Нихуя. Сольёт тебя при первой же возможности. Ещё и отхватишь по лицу с ним, ты же видишь, что он невменяемый, боец ММА хуев. Вот он реально больной, но лечиться даже и не думает. Однажды он до смерти отпиздошит тебя или ещё кого-нибудь, и отправиться туда, где, таким как он, самое место — в тюрьму. Помяни моё слово. — Иди на хер, Федь. Это не твоего ума дела, я сам разберусь! — выкрикнул Глеб, чувствуя, как глаза у него наливаются злыми слезами. — Кстати, а с чего ты взял вообще, что у него к тебе есть чувства? Может, он тебе на уши и напел… — Ничего он мне не пел! — перебил его Глеб. — А, то есть ты всё за него додумал, да? Чувак, да он даже не гей, бьюсь об заклад, я уверен, он из тех, кто, знаешь — gay for pay, ради денег и нашим, и вашим. Предложи ему нормальные бабки — он мать родную продаст, не то, что тебя. Ты такой глупый, Глеб, ты опять совершаешь одну и ту же ошибку — влюбляешься в натурала, изливаешь на него свои чувства и ждёшь чего-то в ответ. А этот хитрый чёрт даже взамен тебе ничего не обещает, так ведь? Он даже не пытается изображать любовь, а ты, дурачок, уже сам за него всё додумал и решил, уже планы строишь на «семью», — Федя изобразил галочки в воздухе и откинулся на спинку мягкого дивана. — Больше, чем уверен, что на родине его дожидается какая-нибудь девчонка, которую он потом за собой в Москву притащит. — Что значит «опять» натурал, интересно? — мрачно переспросил Глеб. — Ты про кого говоришь «натурал»? Про себя что ли? — Предпочитаю не навешивать на себя ярлыков, — усмехнулся парень. — Пообещай просто, что не будешь на него дело заводить. А дальше я сам как-нибудь разберусь, — произнёс Голубин тихо, сквозь зубы, после довольно длительной паузы, во время которой он пытался себя успокоить. — Нет, — отрезал Фёдор. — Ты хоть понимаешь, что его проучить следует? Он опасен для общества, опасен для тебя. Как я могу такое спустить? — Он не опаснее для общества, чем ты, который гоняет на тачке бухим и обдолбанным, так что не надо тут гражданского пафоса. Ответственным гражданином внезапно заделался? Федя промолчал — ему не нравилось, когда ему тыкают его косяки. Глеб глотнул побольше воздуха, собрался. — Федь. Пожалуйста, — просить ему было нелегко, он переступал через себя, через свою гордость. — Пожалуйста, очень тебя прошу, не нужно ничего делать. Просто оставь его в покое. Сегодня же он уедет. — Ты расстанешься с ним? — парень бросил на него испытывающий взгляд. — Нет, — ответил твёрдо. — Нет, я не буду с ним расставаться. — Чёрт тебя побери, Голубин, — парень вскочил, подлетел к нему. — Ты посмотри только, что он со мной сделал! Думаешь, такое прощается? Да мой отец его просто в асфальт укатает, тут никакого дела заводить не надо. — Не нужно… — Следующего он отпиздошит тебя, поверь! — выкрикнул Фёдор. — Если до этого ещё он на тебя руку не поднимал, то очень скоро начнёт, помяни моё слово! Ты же видел его глаза — бешеные! Он невменяемый! Вы с ним оба чокнутые — отличная, блять, пара! — Федь, пожалуйста, — продолжал упрямо настаивать Глеб. — Ради всего того, что было между нами. Ради нашей дружбы. — Дружбы? Глеб, послушай-то, что было между нами — мы можем всё вернуть, — сказал вдруг Фёдор. — Подумай, кто ещё будет о тебя заботиться? Кто ещё знает о тебе всё и, несмотря ни на что, всегда был рядом? Кому ты ещё нужен? Ты же никому нахрен не сдался, даже собственным родителям. — Вот значит, как ты заговорил, — Глеб поднял голову, в глазах у него горел недобрый огонёк. — А когда я тебе в любви объяснялся, тебе по боку было, да? — Я ошибался, — примирительным тоном ответил парень. — Все мы люди, все мы можем ошибаться. Мы с тобой подходим друг другу. У нас всё будет хорошо. — И с девушкой своей расстанешься, да? — усмехнулся Глеб. Федя отвернулся, вскочил, заходил взад-вперед по комнате. — При чём здесь она… При чём здесь вообще это… Это другое. К делу не имеет никакого отношения… — Да всё с тобой ясно, Федь, расслабься. Я только об одном тебя прошу — оставь Артёма в покое, дай ему спокойно уехать и всё, — снова попросил Голубин. — Только если ты с ним расстанешься. — Да как ты не понимаешь — даже если я не буду с ним, с тобой у нас уже ничего не будет! — заявил Глеб. — Никогда. — Это ещё почему? — возмутился парень. — Потому что всё. Закончилось. Перегорело. А если закончилось, то это и не любовь была вовсе. — Да мне похуй, блять, Голубин, что там у тебя перегорело. То, что есть у меня, нам с тобой на двоих с головой хватит. И не зарекайся — ты всё равно со мной будешь, когда этот придурок тебя кинет. Сам приползёшь в слезах и соплях, когда он от тебя отвалится. — Нихуя, — Глебу захотелось уйти отсюда немедленно — ему было жарко, душно и трудно дышать. — Ты понятия не имеешь, о ком говоришь… Ты его совсем не знаешь. — Знаю, Глеб, в том-то и дело, что знаю, а ты дальше своего носа не видишь, вечно в мечтах каких-то своих глупых витаешь. Я должен тебя защитить. И я вынужден буду рассказать всё твоему отцу, если ты меня не послушаешь и не сделаешь выводы. — Блять, — Глеб даже улыбнулся — настолько его ошеломило новое предательство. — Поверить не могу. Поверить не могу, что ты такой конченный. Я же вытаскивал тебя, поддерживал, помогал тебе всю дорогу, мы дружили, я тебе в любви признавался, в конце концов. А ты оказался таким мудаком. Наверное, ты прав, я совсем не умею разбираться в людях. Конечно, давай, рассказывай всё отцу. Он же обожает тебя, правда. Помню, как он говорил, что жалеет о том, что у него не такой сын как ты. — Ну, вот и чудненько, — улыбнулся в ответ Федор. — Будем с тобой вместе — вот и породнимся. Глеб покачал головой — больше сказать ему было нечего, вышел в коридор, подошёл к двери, начал нервно дёргать дверную ручку. Фёдор подошёл к нему, начал помогать открывать и попросил мягко: — Подумай об этом, хорошо? Глеб, тебе правда с ним лучше расстаться. — Нет, — твёрдо ответил Голубин. — Я не могу. Не смогу. В любом случае. — Мне просто жаль тебя. Какой же ты жалкий. Имей мужество по крайней мере ему всё про себя рассказать, — сказал ему на прощание парень и закрыл за ним дверь. Дальше — как пелена перед глазами. В каком-то бреду Глеб вышел из дома, бездумно пошёл вперёд, засунув руки поглубже в карманы, опустив голову. Долго ходил так, потеряв счёт времени, потом опомнился, остановился, огляделся вокруг — он ушёл ещё дальше от метро, в совершенно другую сторону, и теперь даже не знал, где находится. Район совсем незнакомый. Голова раскалывалась от мыслей, лицо пылало. Он понял, что сейчас, в таком состоянии он Артёму на глаза показаться не может, надо хотя бы перевести дух. Зашёл в первое попавшееся кофе — это оказался «Старбакс», и сел в самом углу, у окна. Просидел он там довольно долго — понимал, что ему уже пора идти, что у Артёма скоро поезд, а надо успеть поговорить, рассказать ему о многом — да, так будет правильно, так будет честно. Но Глеб не мог заставить себя сдвинуться с места, он оказался будто намертво примагничен к этому стулу. Поймал себя на том, что дышит, как загнанная лошадь, и попытался сконцентрироваться на дыхании, как психолог учил. Понимал, что сам виноват — оставил чёртовы таблетки дома, да и вообще за эту неделю сбил весь режим. Мать перед отъездом просила только об одном — не забывай, не пропускай приёмы, не пропускай психолога, а он в первый же вечер набухался, нажрался наркоты и всю неделю продолжал в том же духе и на приём ни разу не пришёл. Поверил в себя, блять, поверил в то, что может жить без транков. Так хорошо он себя давно не чувствовал — круглые сутки эйфория, удовольствие и счастье. Думал, что это из-за Артёма он такой счастливый, а не спит, потому что упускать не хочет ни минутки рядом с ним. Даже когда Артём спал — Глеб лежал и смотрел на него, спящего, и не мог налюбоваться. А оказалась, что это всё грёбанная маниакальная стадия, и ничего больше. Как глупо. Он потерял связь с реальностью, и, кто знает, может Федя прав, и он действительно не видит очевидного? То время, что он провёл с Артёмом, дважды совпало с его маниакальной фазой, и, конечно, он не видел ничего, кроме своего восторга и эйфории. — Молодой человек! — до сознания Глеба долетел голос. — Извините… Вы хотели бы сделать заказ? Молодая девушка за стойкой смотрела на него приветливо, но слегка напряженно. Скорее всего, ей пришлось несколько раз к нему обратиться, прежде, чем он откликнулся. — Да, да, конечно. Два больших латте, пожалуйста, — спохватился Глеб. Провёл рукой, приглаживая волосы, и заметил, что лоб у него мокрый от пота. Мерзкий, холодный пот — предвестник возможного приступа. Глебу стало страшно от того, что он не сможет своё поведение контролировать, что у него случится приступ острого психоза или истерика, или ещё чего хуже, и больше всего он боялся, что Артём может это всё увидеть. Добраться бы быстрее до тумбочки с таблетками. — Извините, я спросила, вам добавить мятный или карамельный сироп? — теперь уже в голосе девушки отчётливо сквозила нотка жалости, и Глеба от этого даже передёрнуло. Меньше всего ему это нужно — чтобы его жалели. Отец ему часто говорил, что жалеют только слабаков, он даже матери запрещал его жалеть. Говорил, что его сын должен сам со всем справиться, что должен вести нормальную жизнь. Спорт помогает от всех болезней, а все эти диагнозы — выдумки падших на бабки врачей. — Нет, спасибо, не нужно ничего вообще, — стушевался Глеб. Краем глаза уловил в окне кафетерия своё отражение, и тут же отвернулся. Самому противно смотреть на себя — как он вот так зависает, глядя куда-то в пространство, с полуоткрытым ртом, как отсталый какой-то. У него это с раннего детства было, и отец, стоило ему заметить такое, сразу же его по щеке ладонью бил. Не сильно, только для того, чтобы вывести из этого состояния, но приятного всё же мало. Девушка продолжала предлагать и спрашивать, но Голубин просто отрицательно мотал головой, понимая, что навязчивые кросс-продажи — это часть её работы. Потом она спросила, какие имена указать на стаканчиках, Глеб назвал и получил, наконец, свой заказ. К кофе он, впрочем, так и не притронулся. Снова завибрировал телефон, и на экране загорелось сообщение от Феди. Буквы расплывались, сосредоточиться было невозможно, поэтому Глеб телефон убрал. Но в голове продолжал звучать голос бывшего друга, всё, что он ему наговорил, прокручивалось, как надоедливая пластинка. Каждое слово было словно копьё для измученного сердца. Все стрелы били прямо в цель. Федя слишком хорошо его знал, знал, на что нужно давить. Однажды Глеб пообещал самому себе, что никому и никогда не раскроется настолько, чтобы стать таким беспомощным и уязвимым, каким он был с Фёдором. Тот знал про него даже больше, чем его психолог — обо всех его страхах, сомнениях, надеждах и мечтах. Обо всех этапах развития его болезни. Они росли вместе, потом спали вместе, и Глеб думал, что может ему доверять. И вот чем всё закончилось — каждое сказанное им когда-то слово обернулось теперь против него, задело самые болезненные струны души, выбило почву из-под ног. И он не мог не признать, что всё, что Федя сказал, звучало довольно правильно и правдиво. «Ты не нужен ему больной, он не будет с тобой возиться, он пока что тебя терпит, но потом…» Поймав на себе несколько недоумевающих взглядов, Глеб только теперь заметил, что кисть у него трясётся, причём так сильно, как не тряслась, наверное, ещё никогда. Ощутив, что силой воли он не в силах подавить эту дрожь, он прижал её к груди левой ладонью, и, сконцентрировавшись на дыхании, начал считать про себя. Психолог говорит, что это помогает — действительно помогло, но не сильно. Воспользовавшись передышкой, Глеб быстро встал из-за стойки, схватил картонную формочку с бумажными стаканчиками с кофе и вышел. Нужно Артёму всё рассказать, и будь что будет — он должен быть с ним честен до конца. После того как Глеб принял это решение, ему даже стало легче дышать. Он поспешил вызвать такси, чтобы поскорее добраться до дома, боясь растерять по дороге свою отчаянную решимость.

***

Артём старательно делал вид, что спит. Ему не хотелось открывать глаза, смотреть на Глеба — знал, что будет смущаться и краснеть, как девочка после первой брачной ночи. Собравшись, Глеб подошёл к нему, и некоторое время стоял так, разглядывая его. Артём задержал дыхание, и вдруг почувствовал, как Глеб гладит аккуратно его волосы. — Отдыхай, котёнок, — на миг прикоснулся мягкими губами к виску. — Я скоро вернусь. Через пару минут он услышал, как в коридоре хлопнула входная дверь, но глаза открывать не торопился — так ему было хорошо сейчас. Он словно купался в океане подаренной Глебом за ночь нежности и теплоты, и очень скоро снова задремал. Через два часа проснулся уже окончательно, прислушался. В квартире было по-прежнему тихо и пусто, очевидно, что Глеб так и не пришёл. Шатохин попытался вспомнить, куда именно тот собирался с утра ехать, но не смог — в голове после вчерашнего был туман, похмелье давило на виски. Он долго стоял под душем, потом долго копался у Глеба в гардеробе — казалось, он уже вполне у него освоился. Выбрал штаны и майку — в шмотках поросшего за полгода Глеба он теперь уже совсем тонул, но ему нравилось ощущать на себя вещи, которые пахли его духами, а штанины можно и подвернуть. Тут раздался звонок в домофон — Артём вздрогнул, но сразу вспомнил, что Глеб предупреждал о том, что должна прийти уборщица. Он впустил маленькую хрупкую женщину азиатской внешности, которую уже мельком видел в прошлый раз. Она тоже его узнала и приветливо улыбнулась, чуть наклонясь. Артёму вдруг стало неловко от того, что она будет за ними, двумя здоровенными лбами, убирать — они могли бы и сами порядок навести, не рассыпались бы. Некстати вспомнилось и то, что его собственная тётка убиралась у бабушки Глеба в Уфе. А представив на секунду, что женщина будет перестилать их кровать, менять постельное бельё, на которой были пятна спермы, он поспешил в спальню. Что, если она заметит и что-то заподозрит? Вдруг она захочет рассказать о своих подозрениях отцу? Один раз тот уже узнал о похождениях сына, и эта история плохо закончилась. Он сам стянул пододеяльник и простыни, сложил всё это ворохом на полу. Лежащие на тумбочке презики хотел кинуть в один из выдвижных ящиков, он помнил, что Глеб их откуда-то с низу доставал. Открыл самый нижний, положил туда, и вдруг взгляд зацепился за множество коробок — Рексетин, Флуоксетин, Риталин, Фенотропил, Ксанакс, Атаракс, Прозак. Ни одно из этих названий не было ему знакомо, на некоторых вся информация была исключительно на английском. Артём взял одну из них, начал разглядывать пачку, вчитываться, и тут зашла уборщица. — Что вы, что вы, я сама всё поменяю, — затараторила она, и парню послышался в её голосе испуг — в агентстве, в котором она работала, её, видимо, хорошо натренировали. К тому же она была сильно удивлена — не привыкла к тому, чтобы ей рвались помогать. — Я сам, дайте, я сам отнесу, — Артём, позабыв о таблетках, кинулся к куче белья. — Нет, нет, не нужно! — она ринулась ему наперерез. — Пожалуйста, дайте я помогу вам, мне совсем не сложно, — Артём сдвинул ногой кучу и начал сдирать чехол с подушки. — Мне неудобно, что вы будете тут убирать, а я сидеть смотреть на это. После долгих препирательств они сошлись на том, что Артём берёт на себя спальню, а женщина всё остальное. Но выдохнуть Шатохин смог только тогда, когда она, закончив, ушла. Он поставил чайник, сделал себе большую чашку кофе с молоком, сел за стойку у самого окна, приоткрыл немного створки и с наслаждением закурил. И только он втянулся в себя первую, самую сладкую тяжку и сделал глоток, как послышался звон ключей. Дверь открылась, и в коридор зашёл Голубин. Удивительно бледный, с вымученной натянутой улыбкой. — Привет, малыш. Выспался? — голос преувеличенно бодрый и радостный, фальшивый. — Как чувствуешь себя? — Нормально, — Артём начал наблюдать за тем, как Глеб снимает куртку, разувается — весь какой-то напряженный, пальцы дрожат так, что он не может даже ботинки расшнуровать. Справившись, Глеб подошёл к нему, поставил стаканчики в подносе-картонке на стол. — Принёс тебе кофе, — он неловко чмокнул его куда-то в затылок, потому что Артём, встретившись с ним взглядом, смутился и поспешно отвернулся. Перед глазами у него мгновенно всплыло то, что происходило прошлой ночью — его стоны и вскрики, уверенные действия Глеба, его сильные, направляющие руки, его горячее дыхание, его ласка и нежность. А сейчас губы у Глеба холодные, и тревогой от него так и фонит. Что-то произошло. Взял стаканчик — кофе тоже холодный, почти ледяной. Сколько он таскался с ним по улице, прежде, чем домой прийти? — Глеб, — начал он. — Где ты был? Где ты ходил всё это время? — Послушай, Тёма… — Голубин стоял спиной к нему, опираясь на кухонный стол и опустив голову. — Я должен тебе кое-что рассказать. Есть кое-что, что ты знать должен. Если я не скажу, это будет нечестно. Я должен был раньше, но… Горло перехватил нервный, парализующий спазм. Рука, лежащая на столе, затряслась так, что её пришлось придавить левой. Представил, как изменится выражение лица у Артёма, когда он услышит эту исповедь. Он испугается. Или будет тщетно пытаться скрыть отвращение, уверять, что всё в норме, и это будет ещё хуже. Нет, сначала нужно принять таблетки, а потом уже, успокоившись, говорить. — Я сейчас приду, — Глеб вылетел из кухни. Шатохин проследил за ним взглядом. В груди разливалась ледяная тревога и страх. Глеб хочет признаться ему в чём-то — в чём? Тут не нужно быть экстрасенсом, чтобы понимать — это что-то связано с тем чуваком, которому он вчера ебало начистил. Долго сидел он один на дурацком крутящемся стуле у окна. Солнце, стоящее высоко в прозрачном небе, слепило, и переживал он уже не на шутку. Представил, что Глеб сейчас порвёт с ним, скажет, всё, я наигрался, и вернется к тому, кто действительно его достоин. Его начало потрясывать. — Глеб! — рявкнул он. — Ты где? — Я щаз. Прошло ещё несколько томительных бесконечных минут. — Ты скоро? — Да, да, сейчас приду. Телефон, лежащий на столе рядом с кофе, экраном вниз, завибрировал. Бездумно Артём потянулся за трубкой, перевернул, посмотрел — на экране одно за другим загорались сообщения. «Ты ему уже рассказал всё? Он послал тебя?» «Имей мужество во всём признаться» «Мы снова будем вместе, как ты тогда и хотел» «Не дай ему утянуть себя на дно» «Это ничтожество тебя не достойно» «Избавься от него поскорее» «Вечером позвоню. Уже по тебе скучаю» «Мы оба натворили херни. Хочу быть с тобой. Остальное оставим в прошлом» Артём не заметил, как Глеб зашёл — шаги его были практически бесшумны, а сам он был в таком шоке от прочитанного, что не видел и не слышал ничего вокруг. Каждое новое сообщение было хуже предыдущего. Каждое забивало гвоздь в крышку гроба их отношений. — Тём, — тихо позвал Голубин. Шатохин повернул голову, молча уставился на него остекленевшими глазами — в руках у него всё ещё был зажат телефон. Экран погас. — Что там? — спросил Глеб, уже понимая по выражению его лица, что ничего хорошего. Понял, что не стоило оставлять телефон на столе — но в том состоянии, в котором он был, когда пришёл, он почти ничего не соображал. Но сейчас он соображал ещё хуже — расслабляющее действие разнообразных транков, которые он вперемешку проглотил, уже началось: голову заволокло туманом, мир вокруг начинал постепенно расплываться, ноги сделались ватными, руки похолодели. Подавление воли произошло — ему почти всё равно стало на то, что будет. Отъезд Артёма, угрозы Фёдора остались где-то далеко — за пределами его понимания. — На, — Шатохин протянул ему телефон. — Сам почитай. Он тупо уставился на экран, полистал сообщения — текст прочёл, но смысл написанного до него не вполне дошёл. Положил телефон на стойку обратно, взял стаканчик с кофе, отошёл к кухонному столу и начал жадно пить — во рту пересохло. Артём не сводил с него взгляд. Теперь стало ясно как день — Глеб собирался сказать ему о том, что они расстаются, а он возвращается к своему бывшему. Но Глеб молчал. А Артём сидел и перебирал в памяти все мелочи за те четыре месяца, что они провели порознь: все уклончивые ответы Глеба о том, где он был, чем занимался, все недосказанности, все нестыковки. Он вспомнил каждый из неотвеченных звонков. Каждое неотвеченное сообщение теперь озарилось безжалостным светом подозрения. Ему вспомнился каждый небрежный ответ, который Глеб набирал ему якобы в перерывах между тренировками, каждый их торопливый разговор — его запыхавшийся голос, быстрое дыхание — возможно, он отвечал ему прямо из постели, когда трахался со своим бывшим. — Ты к нему ездил? К нему домой? — выдавил он из себя. — Да. Вот так просто. Да — и никаких оправданий. — Нахуя? — Просил его на тебя заяву не писать, — после длительного молчания ответил Глеб. — Он хочет дать ход делу, хочет добиться, чтобы тебя закрыли. — Пиздишь. Ты не для того к нему ездил. — Я говорю правду. — Почему, блять, домой? — Ты его так разукрасил, что на улицу он ещё не скоро выйдет. — Ты трахался с ним? — Что? — Глеб на секунду очнулся, выскочил из своего полусонного состояния. — Нет, конечно, ты что, шутишь? — Похоже на то, что я шучу? — Что ты несёшь? — Почему он тебе такое пишет? — Откуда я знаю, что ему в голову взбрело? — Пишет, что хочет быть с тобой. — Он может хотеть всё, что угодно, — Глеб равнодушно пожал плечами. — Мне-то что? — Не стоило тебе этого делать, — процедил сквозь зубы Артём. — Не стоило ездить к нему. Пусть заяву пишет, мне похуй. — А мне — нет. — И что ты ему обещал за это? Поцелуй? Минет? Или, может, ты обещал к нему вернуться? Не делай из меня дурака, Глеб. Он правильно написал, имей мужество во всём признаться! Говори, что ты там хотел сказать, признавайся, и нахуй покончим с этим! Но Глеб снова упрямо молчит, опустив голову. У Артёма по спине течёт холодный пот. Он одновременно и хочет услышать признание прямым текстом, и в то же время боится его до жути — понимает, что попросту этого не перенесёт. — То, что я хотел сказать тебе, ты не поймешь сейчас и не услышишь, — медленно произнёс Глеб и отвернулся. — Бесполезно даже пытаться. На самом деле ты никогда меня не слушаешь, ты только своё видишь. Тебе похуй на то, что я говорю. И Артём не выдержал. Кружка с кофе полетела и, чудом не задев голову Глеба, разлетелась на мелкие осколки. Обжигающие капли брызнули в разные стороны, попали на обоих парней, оставили тёмные подтеки на белоснежном кухонном гарнитуре. На плитке, которой была облицована стена, остался скол. Но Глеб даже не вздрогнул и ничем не ответил на такую выходку — просто кинул в него тряпку — на, убирай, мол, и быстро вышел из кухни, убегая от очередного скандала. Это он зря — у Шатохина моментально вскипела кровь. Он схватил эту тряпку и понёсся за ним. — Я тебе что, блять, уборщица? — заорал он. Влетел в комнату за Голубиным и швырнул тряпку в него. — А кто уборщица? Я? — заорал в ответ Глеб, швыряя её обратно. Теперь уже и он не выдержал. У него ужасно болела и кружилась голова, сильно подташнивало, и вообще чувствовал он себя крайне хуево. Из ледяного спокойствия его резко швырнуло в истерику. — Сам нахуевертил, сам и убирай! — выкрикнул он. — Ты меня чуть не прибил нахуй! Ты нормальный вообще? У тебя с головой все хорошо? — Нет! Нихуя у меня с головой не нормально, нихуя не хорошо! И ты знал это, блять, знал, прежде чем со мной связываться! — Ты реально, блять, невменяемый какой-то! — И что? Что теперь? Я собака для тебя, да? Поиграл, а теперь пошёл нахуй? — Тём, учись! Учись вести себя, блять, нормально, и в руках держать! Так нельзя! Так просто нельзя себя вести, как ты себя со мной и с другими ведёшь! — А то что? Бросишь меня, да? Ну, так бросай, хуйли, раз я такой плохой! Бывший твой явно получше будет! Может, он ещё и получше тебя ебёт? Сравнивать ездил, да? — Ты только себя послушай, что ты несешь! — возмутился Глеб. — Я устал всю эту хуйню от тебя терпеть! Как ты разговариваешь со мной! Как ведёшь себя! В чём обвиняешь! — Думаешь, я буду это всё терпеть? Съездил к бывшему и даже никаких оправданий? Охуенно. Это ты меня слить так решил? — Я не буду оправдываться перед тобой из-за какой-то твоей надуманной хуйни, из-за твоих идиотских доёбок! Ты меня чуть кружкой этой не прибил, больной ты, блять, придурок! Артём размахнулся и ударил. Несильно, и пожалел об этом еще раньше, чем его ладонь коснулась щеки. Глаза Глеба сразу после он запомнит навсегда — боль, обида, и самое страшное — разочарование. Он мог бы ударить в ответ, но ничего не сделал. Просто встал и молча вышел на балкон. Спустя пару минут Артём вышел за ним. — Глеб, послушай… Извини меня, пожалуйста. Я этого не хотел. — Ничего не говори, — Глеб курил, облокотившись на подоконник открытого окна. — Не извиняйся. Не делай того, за что приходится извиняться, а то грош цена получается твоим извинениям. — Ну, хочешь, ударить? Ударь меня, — Артём схватил его за руку, развернул к себе. Он увидел, что щека, на которую пришёлся удар, сильно покраснела. «Ведь я даже не кулаком, — утешал Артём сам себя, — ладонью… Пощёчина это такая, в сущности, ерунда…» — Не хочу я тебя бить, отъебись от меня, — Глеб отмахнулся. — Не собираюсь я облегчать твою совесть. В следующий раз будешь думать, прежде чем делать. — А ты не делай того, что… — Да я не делал! — взорвался Глеб. — В том-то и дело, что я не делал ничего! Получил ни за что, блять! Защитить тебя хотел. Защитник хуев. — Но и ты меня пойми… — тихо начал Артём, пытаясь унять подступающий новый взрыв гнева. — Теперь, когда я знаю, что у тебя тут за веселье происходит, какого мне? А какого мне будет, когда я буду далеко? — Я тебе уже говорил, — Глеб устало выдохнул дым и посмотрел прямо на Шатохина. — Какие-то жалкие шесть месяцев, и мы можем быть вместе. Я могу всё устроить. — В этом, — перебил его Артём, — в этом-то и есть ебанная проблема. Ты всё устроишь! — Я не собираюсь сейчас снова лить из пустого в порожнее, — оборвал его Глеб. — Ответь на один только вопрос — ты хочешь жить со мной или нет? Шатохин замялся. — Я не знаю, — произнёс он. — Я не знаю, как быть. Мне придётся переступить через себя, чтобы на это согласиться. Я не могу так. — Я понял, — взгляд Глеба сразу же погас. — Мне всё понятно с тобой. Уговаривать тебя, умолять на коленях я не буду. Не дождёшься. — Как мне быть, если ты в любой момент можешь меня бросить, — торопливо добавил Артём. — Ты, может быть, бросишь меня уже сейчас…  — Подожди, — остановил его Глеб. — А ты меня вообще хоть любишь? Ты даже никогда не говорил. Артём нервно усмехнулся. «Люблю ли я тебя? Как можно задавать этот вопрос после всего того, что я сделал ради тебя, на что пошёл… После того, что было прошлой ночью», — подумал про себя. Он молчал. Говорить о том, что и так слишком очевидно, посчитал ниже своего достоинства. Не нашёл ничего умнее, чем ответить: — Ты же сам сказал, чтобы я ответил на один только вопрос. Уже потрачено. — Пошёл ты, — Глеб вспылил. — Пошёл ты нахуй, Артём. Он выкинул бычок, дрожащими руками закрыл окно и выскочил с балкона. — Стой, — Шатохин схватил его за руку, попытался остановить, но тот её резко вырвал. — Я не пиздабол какой-то заливать тут тебе уши красивыми словами. — У тебя кто-то есть, да? — выпалил Глеб. — Ты встречаешься с кем-то там, дома, за моей спиной? — Что? Я… Глеб уходил от него, ускользал. Артём поспешил за ним следом, зацепился за майку, но он снова вывернулся, и тогда Шатохин, разозлившись, с силой схватил его за плечи и тряхнул. — Я не хочу применять силу, — прошипел он. — Ты меня вынуждаешь! Вынуждаешь делать это, понимаешь? — Я в тебе ошибался! — Глеб отпихнул его. — Я ошибся в тебе! Слова эти были хуже, чем пощечина. Лучше бы он действительно его ударил, чем говорить такое. Шатохин перехватил его запястья и с силой сдавил, к себе притягивая. — Значит это правда, да? Ты меня бросаешь? — Иди на хуй, Тём! Руки свои убери от меня! Если уж на то пошло, я легко могу вломить тебе таких пиздюлей… Артём не дал ему договорить — заткнул ему рот поцелуем, в которой попытался вложить всю силу своих чувств так, чтобы Глеб понял всё. Но тот видимо ничего такого не понял, так как продолжал его отпихивать. Тогда Артём его резко развернул, толкнул, прижал к стене своим телом, жарко задышал в затылок и начал развязывать шнурки спереди на спортивных штанах. Ощущая его горячее дыхание, скольжение жадных губ сзади по шее Глеб понял, что то, что уже началось с его молчаливого несопротивления, остановить ему не удастся. Он ненавидел своё тело за слабость, за то, что оно против воли реагировало на то, что происходит, но не мог — а на самом деле не хотел — сопротивляться. Он всё ещё ужасно хотел его, но больше уже не хотел от него ничего. А Артём накинулся на него как голодный зверь, как будто не было у них так много секса всю последнюю неделю. Ощупывал его, лапал, задрал майку, спустил штаны. Слабые попытки Глеба вырваться были жестко подавлены властной рукой. Шатохин прижал его запястья к стене, впился зубами в шею и начал тереться об его голую задницу стояком, добиваясь того, чтобы Глеб сам выгнулся ему навстречу. Он решил, что раз уж член у Глеба почти сразу встал, реагируя на близость желанного тела, несмотря на обиду и злость, значит всё окей и всё можно. И Артём обхватил ладонью его член, начал двигать по нему рукой, прижал губами мочку уха. — Ты хочешь меня? Хочешь? Скажи это, — просил он, но Глеб молчал. Недождавшись согласия, он бросил попытки, плюнул на руку, торопливо кое-как смазал и вошёл, несмотря на протестующий стон Глеба — он был так возбужден, что у него не хватило выдержки больше ни на какие ласки. Надавил на поясницу, заставляя парня прогнуться сильнее, толкнулся глубже, затем обхватил его за бедра, и начал быстро и резко трахать, чувствуя всей горящей кожей подступающий оргазм. Там, внутри, Глеб всё еще был охренительно узкий и горячий, и у Шатохина сорвало крышу окончательно. Трахая его, он схватил ладонью за лицо, повернул к себе: — Ты — мой. Ты принадлежишь мне… — Нет, — Глебу хотелось, чтобы это прозвучало уверенно и твердо, но вместо этого он простонал это слово. Артём сразу же надавил рукой на плечи, наклоняя Глеба ещё ниже, намотал на кулак его волосы и толкнулся вперед. Спуская в него, он оттянул намотанные волосы так сильно, что у парня под ним вырвался уже по-настоящему болезненный стон. Ослепленный удовольствием, он едва успел подтянуть штаны, прежде чем рухнул как подкошенный на стоящую рядом кровать. Сразу же пришло осознания — это не было примирением нихуя. Сексом после ссоры их проблемы не решить, тем более таким сексом. Глеб этого даже не хотел. Артём смотрел на то, как Глеб, не поворачиваясь к нему, пытается привести свою одежду в порядок. Утолив страсть, он понял, что если бы дело было только в похоти, он смог бы смириться с тем, что Глеба ему суждено будет потерять. Но здесь было другое, а значит никаким, даже самым жарким сексом, утолить его жажду было нельзя. Он смотрел на Глеба, чье лицо было скрыто ниспадающими на него прядями светлых волос, и чувствовал, что сейчас они еще дальше друг от друга, чем тогда, когда впервые встретились. Бездна пролегла между ними, и Артём понял, что ничего с этим поделать уже будет нельзя. С отчаянно стучащим сердцем, он подошёл, но Глеб тут же сделал шаг назад. — Не трогай меня, — попросил он. — Не смей, блять, ко мне прикасаться. Он ушёл в ванную, там закрылся — Артём нажал на ручку, дверь оказалась заперта впервые за всё то время, что они провели в одной квартире вместе. А ему нужно было собираться — его поезд уедет меньше, чем через час, и последние минуты вместе они потратили на то, чтобы окончательно разругаться. Тот парень — кем бы он на самом деле ни был для Глеба — миссию свою выполнил: рассорил их, отравил последние часы вместе, посеял ядовитые семена подозрения. Но больше всего Артём винил самого себя — он всё не так делал, не так говорил, не так вёл себя. Если бы он был осторожнее, сдержаннее, мудрее, ласковее к Глебу, всё могло бы быть иначе. К тому времени, когда Глеб вышел из ванны, вещи Артёма были уже собраны, а сам он топтался на кухне, не зная, что еще напоследок сказать. Беспорядок, учиненный собой, он всё-таки убрал. — Я вызову такси, — буркнул Глеб, присаживаясь на барный стул. — Не стоит… — Я провожу тебя. — У тебя голова мокрая, не надо. — Потерпи меня уж последние полчаса, — Глеб выговорил это с такой злобой, что Шатохин оторопел. Пока Голубин, склонившись над мобильным телефоном, вызывал через приложение такси, Артём не выдержал. Подошёл ближе и позволил себе, едва касаясь, пальцами провести по мокрым волосам на затылке и влажной шее. Глеб заметно вздрогнул и отстранился. Отчаянье засвербило в горле — неужели он теперь его боится? Неужели Глебу его касания теперь противны? — Хочешь, я тебе минет сделаю? — прошептал он ему на ухо, помня о том, что во время их секса Глеб даже не кончил. — Не стоит. — Я быстро. — Не надо. — Я не хотел, чтобы так всё вышло… — Но оно вышло — видимо как-то само, — он соскочил со стула, направился в комнату. — Пошли на улицу, такси скоро приедет. Ревность, обида, чувство вины — все эти противоречивые чувства раздирали грудь изнутри. Артём хотел попытаться что-то выяснить. Что с нами будет дальше? — этот вопрос звенел у него в голове, но любые слова застревали в горле. Они молча вышли, сели в такси и в полной тишине доехали до вокзала. «Я всё проебал. Никогда больше не будет, так как прежде», — мучился Артём, глядя на профиль парня, сидящего рядом и бесцельно пялящегося в окно. Они даже не попрощались. Глеб не стал ждать, пока поезд тронется, не стал смотреть, выискивать через окно его лицо — просто развернулся и пошёл прочь, едва только Артём зашёл в вагон. В то время как сам Артём провожал его взглядом в толпе до тех пор, пока его силуэт окончательно не затерялся. Поезд медленно набирал ход. Артём занял своё место и включил, наконец, телефон. «Надо ему написать. Надо сделать что-то прямо сейчас, пока всё ещё не слишком поздно» — думал он про себя, и тут телефон зазвонил. Незнакомый номер. — Алло. — Привет, малыш. — Кто это? — Не узнал? Ну, тем лучше. Я твой, скажем так, анонимный благожелатель. — Иди на хуй, благожелатель, — Артём хотел скинуть трубку, но внутренний импульс заставило его задержать у уха телефон — кажется, он узнал голос. — Постой, малыш, мне кажется, дослушать меня до конца — это в твоих интересах. И что самое важное — в интересах Глеба Голубина. Он выждал театральную паузу, и Артём не выдержал: — Ну? Что? Слушаю. — Тут такое дело, Артём, мне кажется, вам с Глебушкой лучше расстаться. И будет очень здорово, если ты сам его бросишь. — Чё за хуйня? С чего ты… — О, у тебя будет весьма весомая причина сделать то, что я скажу. Дослушай до конца молча, будь добр, ты своим поганым ртом уже достаточно наговорил и своими дикими выходками Глеба сам подставил. Если ты сегодня же, сейчас же его не бросишь, он может очень сильно пострадать. Артём молчал. Пальцы, сжимающие трубку до боли, похолодели. Рядом с ним галдел народ, поэтому он выскочил в тамбур, забился там в угол, весь превратился в слух. Он уже знал кто ему звонит — голос этого мудака он узнает из тысячи. — Хотя к чему это я… — продолжал разглагольствовать Фёдор. — Наверное, тебе на Глеба похую, тебе наплевать, что его жизнь может быть разрушена полностью и до основания одним твоим неверным шагом. Может, тебе всё равно на то, что от него отвернутся друзья, что он станет посмешищем в школе, что от него отрекутся родители, что он останется совсем один… — Что… Что тебе, блять, нужно, — дрогнувшим голосом перебил его Артём. — Говори. — Всего ничего, сущую мелочь — пишешь ему прямо сейчас, что вы расстаётесь, при чём пишешь так, чтобы у него и капли сомнения не было в том, что это конец. Если я, позвонив ему через полчаса, не обнаружу его в истерике — фотографии, на которых Голубин запечатлён в, скажем так, довольно интимный момент будут разосланы и его друзьям, и родителям. Представь, какого ему будет, когда все они увидят его с хуем во рту? — Я тебя убью, — прорычал Артём в трубку. — Найду тебя и убью, клянусь всем на свете! — Окей, но пока ты до меня доберешься, фотки уже будут разосланы, потому что время уже пошло — тик-так, Шатохин, у тебя уже осталось всего лишь двадцать восемь минут. О, уже двадцать семь. Кстати, если ты вдруг сомневаешься в том, что у меня есть эти фотографии, давай-ка я тебе одну пришлю, а? Хочешь глянуть? Довольно возбуждающее зрелище, надо признаться. Я берёг их для собственного пользования, но раз уж такое дело… — Нет. — Что нет? Не желаешь полюбоваться? — Нет, не желаю. — Скажи громче — что именно ты не хочешь? — Я не хочу это видеть. — А мне кажется наоборот — очень даже хочешь. Ща, лови, — телефон в руке у Артёма завибрировал, сигнализируя о принятом сообщении, но он не стал смотреть на экран. — Ну, как тебе? Хорош? Глеб всегда был хорош в этом… — Рано или поздно, сука, я до тебя доберусь, — отчеканил Артём. — Неважно, сколько пройдёт времени. Просто знай это. Просто знай и до конца своей жалкой жизни ходи и оглядывайся. — Хорош тебе заливать, малыш, ты со своей-то жалкой жизнью сначала разберись, своё дерьмо расхлебай. Или, может, ты тоже на зону хочешь, как твой батя? А что, там любят таких сладких мальчиков как ты — с голубыми глазками и рабочим ртом, так что тебе там должно понравиться. Не послушаешь меня, за нанесение тяжких телесных присядешь, если уж тебе на страдания несчастного Глеба, которого угораздило с тобой связаться, наплевать. Ну, это так, бонусом. А ещё бонусом знаешь что? Даже если ты с Глебом сам не расстанешься, после слива ты его всё равно никогда больше не увидишь — отец отправит его куда-нибудь подальше, в какой-нибудь закрытый интернат на другом конце планеты. Так что думай реще, выбор у тебя не такой уж большой — у вас в любом случае всё кончено. Вопрос лишь в том, сломаешь ли ты жизнь ему и себе, или поступишь по умному и взамен получишь маленький бонус. В общем, хватит болтать — время уже подходит. Через двадцать четыре минуты я Глебу наберу. Пока, малыш, удачи тебе! Вот так в одночасье рухнула вся его жизнь, пропала последняя надежда. Убрав нагревшуюся трубку от пылающего лица, Артём вслепую потыкал кнопки, чтобы удалить злосчастное фото, но краем глаза успел увидеть кое-что, что правдивость слов шантажиста подтвердило. Сердце у него болезненно заныло, кровь застучало в висках — не осталась места для глупой и бессмысленной ревности, в тот момент он думал лишь о том, что действительно должен сделать всё, чтобы Глеба защитить. Он вертел в руках трубку, думая о том, как ему быть — ведь даже если он напишет, Глеб попросту не поверит в то, что он действительно хочет с ним порвать — как вдруг телефон снова завибрировал. Застыв, он медленно его перевернул, боясь, что на экране окажется сообщения с ещё одной фоткой, но увидел сообщение от матери: «Я всё утро не могу до тебя дозвониться, где ты? Мне сообщили, что твой брат в больнице в очень тяжелом состоянии. Мы с сестрой едем на вокзал. Где бы ты ни был сейчас — бери билеты до Комсомольска и приезжай» Он не сразу понял — несколько раз перечитал, смысл этих страшных слов до него не доходил. «Пиздец, этого ещё не хватало. Да за что мне это всё», — повторял про себя Артём, уже понимая, что от его отрицания ничего не изменится, самое страшное уже случилось, сбылось. «Ты приедешь?» — снова написала мать, не получив от него никакого ответа. У него дрожали руки, когда он набирал: «Конечно, мама, я обязательно приеду. Как ты?» «Плохо. Там всё очень плохо. Боюсь не успеть» «Держись, пожалуйста! Мне очень жаль!» Какое-то время он пребывал в ступоре, какое-то время размышлял над тем, где взять денег, чтобы добраться до Комсомольска — он потратил все, до последней копейки, ему предстояло ничего не есть и не курить больше суток до Уфы, а тут ещё это. Что делать? Как ему добираться? Где выходить? На какой транспорт покупать билет? Но тут его размышления прервала смска: «Осталось десять минут. Надеюсь, ты уложишься». Загнанный в угол, растерянный, пребывающий в полном ахуе от всего происходящего, он торопливо начал набирать. «Глебушек, кое-что страшное произошло в моей семье, и сегодня мне придётся уехать. То, куда я уеду — это очень далеко, и в Москву я, наверное, уже больше никогда не вернусь. С тобой мы больше никогда не свидимся. Малыш, я всегда знал, что у нас нет будущего. Наши дороги должны были разойтись еще тогда, когда мы впервые расстались, но ты нашу разлуку отсрочил. Отсрочил тем, что верил в нас, и мне очень стыдно за то, что я тебя так подвёл. Ты такого не заслужил. Прости меня, пожалуйста, за грубость и жестокость, прости за всё, что я натворил, ну, а я себя за это никогда не прощу. Ты ждал от меня каких-то тёплых слов, но я никогда не умел их говорить — нелегко мне делать это и теперь. Жалею лишь о том, что ты так и не услышал от меня самого главного — того, как искренне, как сильно, как бесконечно, я тебя, родной мой, люблю. Остается надеяться, что ты и так всё понял. Просто скажу, что так, как я был счастлив с тобой, я счастлив больше не буду ни с кем и никогда. Но мы должны закончить всё. У тебя будет хорошая жизнь, солнышко моё. Такому, как я, в ней нет места» Написал всё это, прикусывая губы, слёзы застилали глаза. Сердце разрывалось от острой боли, любви и тоски, и Артём физически ощущал это в своей грудной клетке сейчас. Он прощался — а перед глазами у него стояло его, Глеба, лицо, каким оно было тем утром, когда они вместе валялись на кровати перед тем, как пойти на злосчастную вечеринку. Лучики солнца играли на его пшеничных волосах, Глеб улыбался ласково и доверчиво и ежесекундно его целовал. Его глаза сияли — и там, на свету от яркого зимнего солнца, Артём увидел, какими они могут быть яркими и ясными, когда их обладатель счастливый. Он любовался их русалочьей зеленью и не мог от его сладких губ оторваться. Они были такими счастливыми тем утром, такими безмятежными и расслабленными, а накануне строили такие смелые планы — ничто не предвещало, что через два дня череда событий обрубит все их надежды. «Осталось три минуты» — загорелось на экране. «И я звоню» Артём стёр всё — ни к чему разводить сопли, зачем продлевать Глебу страдания, зачем ставить под угрозу его будущее. Ещё и проблемы свои приплёл. Прочитав эту сопливую оду, Глеб сразу же ему позвонит, будет выяснять, что и как — потому что это не выглядит, как безапелляционный разрыв, это выглядит, как жалостливая просьба — «ну, поуговаривай меня, пожалей, сделай что-нибудь, чтобы всё исправить — потому что исправить можно всё, ведь я люблю тебя, ведь я наконец-то сказал об этом!» Нет, не так. Рвать надо сразу и резко — как прилипший пластырь от загноившейся раны. Чтобы хлынула кровь. «Ты спрашивал, люблю ли я тебя, Глеб — но я не решился признаться. Нет, не люблю. Я думал, что да, но я ошибался. Я не хочу быть с тобой, говорить с тобой, я ничего с тобой не хочу. Я понял это, когда мы провели вместе неделю — этого достаточно, чтобы понять, чтобы разобраться в себе. Не звони мне больше и не пиши. Всё, что было между нами — это была ошибка. Всё кончено. Ты мне не нужен. Извини» Набрал и, не глядя, не перечитывая, нажал «отправить», потому что отведенное ему время уже истекло. Выдохнул, посмотрел в окно — за ним мелькали последние кусочки Москвы, которые прощались с ним тоже, казалось, навечно. Сжал кулаки, впился в кожу ногтями до боли. Чувство такое, что находишься в каком-то диком, сумасшедшем сне. От беспомощности хотелось выть и громить стекла вагона. Но он просто стоял, парализованный своим горем и ужасом перед лицом новой жизни, которая уже ждала его, и думал, что всё это слишком жестоко, чтобы быть правдой. Возможно, сейчас он действительно просто спит, а стоит только посильнее сжать кулаки, и он проснётся. И рядом окажется Глеб — наклонится к нему и скажет, что всё это просто дурной сон — не стоило нам ужастики на ночь смотреть! — и всё снова будет по-прежнему. Никто не умирает в больнице, никто навсегда не прощается. Глеб обнимет его, а Артём спрячется у него на плече, закроется от всего — потому что на самом деле он сам всё ещё ребенок, ему тоже больно и страшно, и всё это он скрывает, как с детства скрывать привык, за напускной грубостью, за жестокостью и агрессией. Потому что другим надо делать больно, чтобы они не сделали больно тебе. Но тут не вышло — большой и безжалостный, равнодушный мир его переиграл. Куда ему было тягаться. Он сломал его, пережевал и выплюнул, и теперь, после всего, Артём просто не представлял, как ему жить дальше. Телефон в руке дрогнул, с замиранием сердца Артём его к лицу повернул. В глубине души он до последнего надеялся, что это Глеб, который напишет ему что-то типа — не говори ерунды, я знаю, что ты меня любишь, я всё это видел, видел твои глаза, и я не могу в тебе ошибаться, потому что тоже люблю тебя. Если ты так пишешь, значит, случилось что-то ужасное — скажи мне что, и мы вместе придумаем, как из этого выпутаться. Но это была смска о пополнении баланса — на его карту упало ровно сто тысяч рублей, и Артём сразу понял, что это и есть обещанный ему «маленький бонус» — сделка состоялась, свои условия он выполнил. После всего того, что произошло сегодня между ними — Глеб ему действительно поверил.