Последний трек на стене

— Поэтому я обязательно должен вернуться, — повторял снова и снова Артём. — Мне нужно его грохнуть. Язык у него заплетался, комната кружилась, он уже еле сидел, но продолжал упрямо долдонить одно и то же. Груз, который он нёс в своём сердце, в какой-то момент сделался невыносимым — ему ужасно хотелось с кем-то поделиться, повторить вслух перед кем-нибудь свою клятву, как-то себя оправдать за то, что взял деньги. — Мне нужны были они, понимаешь, иначе никак, — Артём втирал это сидевшему рядом с ним Давиду. — И это самое хуевое. Мне нужно вернуть ему деньги, а потом убить его и вот почему… Давид отворачивается, говорит ему что-то типа «иди, поспи, брат», но Артём пойти поспать не может, потому что боится, что ему опять приснится Глеб. А он уже так устал от этого, так намаялся, что ему проще выматывать себя бессонницей. Поэтому он хватает Давида за рукав и разворачивает к себе, заставляет слушать. Он столько молчал, что теперь, когда его прорвало, ему жизненно необходимо выговориться. — А ты не боишься? — подаёт вдруг голос Егор — он сидит прямо напротив за столом и, щурясь от лезущего в глаза сигаретного дыма, внимательно Артёма слушает. — А чего мне боятся? Я уже ничего не боюсь. Тюрьмы, ментов? Ну, так надо сделать всё аккуратно, по-тихому. По-умному надо делать, так, чтобы тебя не поймали. — Не. Не этого. Наказания. Высшие силы там, все дела. Ад. Геенна огненная. Артём усмехнулся. До этого момента мысли о божьем наказании даже не приходили ему в голову — так он был поглощён жаждой мести. Но и сейчас перспектива гореть в геенне огненной целую вечность его совсем не испугала. — Нет, не боюсь, — ответил он. — А что, надо? — Не веришь, получается? — уточнил Егор. — Не верю. Ты посмотри, как мы живём, — Артём обвёл рукой комнату, в какой они сидели. Маленькая сумрачная кухня с отбитой плиткой на стенах, кое-где оторванными обоями, загаженной плиткой. Кто-то готовил мет, кто-то раскуривал, сидя прямо на полу. Артём с двумя друзьями пили водку, сидя за маленьким квадратным столом у окна. Щели в рамах были заткнуты всяким тряпьем, но оттуда всё равно задувал ледяной ветер. Маленькие, старые, ещё советские батареи не справлялись с обогревом помещения. На парнях были накинуты куртки, которые от холода тоже не спасали. — Как они живут, — Артём кивнул в сторону тех парней, который делили между собой шприц. — Как миллионы людей живут в нашей стране. Да и во всём мире. Для них ад уже наступил, на этой земле. А кто-то себе рай на земле создаёт, и всё у них есть, и вся красота мира у их ног, потому что у них есть деньги. И вот они ничего не боятся, делают, что хотят, потому что знают — все эти сказочки про наказание, что нас ждет — для лохов. И никакой высшей справедливости нет. Мы с ними никогда не сравняемся. Если ты сам себе справедливость зубами не выгрызешь, ничего и не будет. Понимаешь? Пацаны замолчали, загруженные тем, что Артём им втирал, а он, пошатываясь, медленно встал. — Дайте телефон, пацаны, позвонить, — попросил он. — Я щаз верну. Мне позвонить надо, а у меня деньги закончились. Без вопросов они одновременно протянули каждый свою трубку, и Артём, ничего не объясняя, взял оба и побрёл к выходу, перешагивая через расположившихся на полу, замерших в самых разных позах, торчков. Толкнул дверь, которая никогда не закрывалась, и выполз в подъезд. Снаружи тоже тусовался народ, оживленно обсуждал что-то и курил. Все пьяные, Артём пьяный тоже. Он пропихнулся через них, ушёл на пролёт ниже, присел на ступеньки и замер. Набрал цифры по памяти, и, затаив дыхание, ждал, считая гудки. Прикидывал про себя, сколько сейчас времени в Москве, какая у них разница. Он спит, да, скорее всего он спит сейчас, ведь у него уже глубокая ночь. — Алло, — но голос почему-то совсем не заспанный, настороженный и печальный. А у Артёма ком в горле невыплаканных слёз, дешевой водки и скуренной за час пачки сигарет. Даже если бы он хотел сейчас сказать что-нибудь, то попросту бы не смог. Стараясь даже не дышать, просит мысленно только об одном — скажи ещё что-нибудь, скажи хоть слово, пожалуйста, мне так не хватает тебя, а мне нужна самая малость — я хочу просто послушать твой голос! Но Глеб быстро сбрасывает — не собирается он играть в эти игры с ночными звонками, тем более, это уже не первый раз. И сразу же кидает в черный список — потому что, когда Артём ему тут же набрал, в ответ были короткие гудки. Но он заранее знал, что так будет, поэтому и взял второй телефон.  — Алло, — в голосе нет раздражения, какой-то злости, какой ожидаешь от человека, которого будят среди ночи звонками, одно леденящее кровь равнодушие. — Я слушаю. Теперь уже Артём первый не выдержал и сбросил — ему почудились в этом «я слушаю» нотки надежды, которую он не имеет права Глебу давать. «Оставь ты его уже в покое, отвяжись от него, чёрт» — уговаривал сам себя Артём, но тут же снова нажал на вызов. Короткие гудки. — Блять, — Артём с трудом удержал себя, чтобы не кинуть мобильник в стену, но это мобильник чужой, он знает, сколько Давид работал, чтобы купить себе его и знал, какая непростая у него работа. Знал, потому что у него теперь точно такая же. Встал резко, слишком резко, теперь его ещё больше шатает, перед глазами всё плывёт, в ушах звенит смех девушек, курящих у двери. В коротких шубках, высоких сапогах, они ожидают, когда их повезёт на вызов кто-то из живущих в квартире парней. Артём снова пробрался внутрь, но на кухне его друзей уже не было. Они сидели на диване в гостиной, где уже было намного теплее из-за включенных на полную мощность двух обогревателей, и наблюдали за тем, как две девушки, извиваясь, танцуют на столе. Артём рухнул рядом с ними, взял из рук Егора бутылку, на дне которой плескалась водка, сделал глоток. …all I wanna do is get high by the beach, get by baby, baby, bye bye… лилось из динамиков. Девушки медленно двигались, их волосы переливались в тусклом электрическом свете ламп. Накуренные, пьяные, закрыв глаза, они улыбались, летая в каких-то несуществующих мирах. В своих мыслях они представляли себя где-то очень далеко отсюда, в каком-то прекрасном волшебном месте. Там, где не так холодно, тоскливо и безысходно. Артём отдал мобильники друзьям, и начал спрашивать у других — просил позвонить. Но никто почему-то дать телефон не соглашался, и он даже попытался вступить в перепалку с одним из пацанов, но Давид его остановил. — Угомонись ты, прибереги пыл на завтра. Завтра тебе будет кого отпиздить. Присядь, успокойся. В жаре и духоте Артёма разморило, опьянение накатил сильнее, он распластался на диване, как тряпичная кукла. Заметил, что одна из танцующих девушек, худенькая, светленькая, с сильно накрашенными пухлыми губами, на него поглядывает и закрыл глаза. Тоже представил другой мир — под эту песню легко представить себя на пляже. Даже накуренным себя не надо представлять — он уже нормально курнул. Как там Глеб рассказывал? Шум океана. Почти такой же, как в ракушке, которую они с братом в детстве прикладывали к уху, только намного громче. Запах солёной воды и травки, а ещё на губах привкус тоже солёный. Он сидит, ощущая под ногами медленно остывающий после солнцепёка песок, обводит взглядом побережье. Вокруг тихо и сумрачно, ни единой души. Руку запустил в волосы — длинные, мокрые после купания волосы Глеба. Он рядом, совсем близко. Луна такая большая и яркая, что видно всё вокруг. Она мерцает, отражаясь у Глеба в глазах, и серебрит неровную поверхность океана. Глеб улыбается. Артём притягивает его к себе, обнимает, уткнувшись в его грудь. Чувство счастья, нежности и теплоты заполняет до краев. — Отдыхай, котёнок, — шепчет ему на ухо Глеб, и он послушно опускает голову ему на колени. Потому что он действительно устал, очень сильно, и усталость эта свинцовыми тучами ложится ему на плечи. А ещё он очень сильно соскучился — больше он Глеба никогда не отпустит, чтобы ни случилось — главное быть вместе. Ему хочется сказать об этом вслух, хочется произнести — «солнышко моё, я больше никогда не уйду, никогда больше тебя не покину», но спустя несколько секунд ему начинает казаться, что Глеб словно растворяется в воздухе, исчезает, ускользает от него как тень. — Не уходи, — просит Артём. Он вцепился в его руку, которая у него на глазах становится прозрачной. — Только не оставляй меня одного! — Я скоро вернусь, — шепчет Глеб, наклоняясь. И, прежде чем совсем исчезнуть, добавляет уже еле слышно: — Люблю тебя. Почувствовав на своём лице мимолётное прикосновение нежных и тёплых губ, Артём вздрогнул. Проснулся. Ледяное разочарование окатило как водой из ведра. Торопливо, боясь, что кто-то увидит, смахнул стекающую по щеке непрошеную слезу — вот от чего солено было на губах. В эти первые мгновения после пробуждения ему всегда трудно осознать, где он находится — в своей комнате в Уфе или в комнате Глеба в Москве. Всё в голове смешалось. Но реальность всегда оказывалась жестокой и неизменной — он в Комсомольске, на хате, где живут они, мелкие шестерки бандитов. Голова после вчерашнего свинцовая, к горлу резко подкатила тошнота. Артём привстал, огляделся — на диване рядом с ним в одежде спали вповалку ещё несколько пацанов — медленно встал и поплёлся в ванную. Засунул голову под струю воды. Похмелье не отпускало. — Готов? — Давид стоял под дверью. — Собирайся быстрее, пора ехать. Он кинул ему свитер, Артём нацепил его, потом надел куртку. — Ты работать-то сможешь? — спросил Давид, глядя на то, как медленно он залезает в машину на сиденье рядом с водительским. — А то, — нахмурился Шатохин. — Ещё как! Егор сел на заднее, они тронулись и поехали, быстро набирая скорость. Артёма снова замутило. Искоса наблюдая за другом, он силился вспомнить, что он им вчера плёл, надеясь, что спьяну не сболтнул лишнего. Помнил, что в начале разговора он ещё как-то себя контролировал, старался объяснить свою ситуацию, избегая подробностей, а особенно имён и окончаний, указывающий на женский или мужской род, но потом запутался, замялся, и просто начал повторять, что ему нужно грохнуть одного чувака. Он мог только надеяться, что у него вчера не вырвалось ничего такого — с этими суровыми ребятами шутки плохи. Но пацаны молчали, вели себя, в общем-то, как обычно, и по их невозмутимым лицам трудно было понять, изменилось ли их отношение к Артёму. Он откашлялся нервно. — Я это… чё хотел сказать… Я вчера перебрал немного. Нёс всякую ахинею. Не берите в голову. Просто пьяная хуйня. — Ничего. Забей, — спокойно остановил его Давид. — Это твоё дело. — Да я не… — Это твоё личное. Ты не обязан оправдываться. Всё нормально. Что-то в этих словах Артёма насторожило — значит, он действительно вчера что-то пизданул. Расстроился, отвернулся к окну. — Да, братан, забей. Не напрягайся ты так. Время придёт — грохнешь того чувака. Не кори себя за то, что взял деньги. Они тебе были нужны. С тобой случилось много всякого дерьма, но ты справишься, — сказал Егор, наклоняясь к ним вперед между сиденьями. — Спасибо, — сказал Артём. — Не, правда, спасибо, чуваки, я очень вам благодарен, что порекомендовали меня. Без вас, без этой работы мне были бы вообще вилы. — Нормально. Ты сам молодец, иначе бы тебя не взяли. Они подъехали к зданию большого крытого рынка, вышли. Нужно было сделать дежурный проход, показать себя, присмотреть за порядком. Охрана встретила их легким кивком. Обошли все ряды, собрали с каждого дань — в конце портмоне, которое было у Давида, было полно. На сегодня была назначена встреча — там, в подсобке, за задними рядами, нужно было проучить одного упрямого хмыря, который пытался увильнуть от оплаты. Они дождались пока мужчина, владелец одной из точек, зайдет за товаром, который там хранился, и там его встретили Артём и Егор. Разговор короткий — удар под дых, удар кастета, мужчина остался лежать на полу, парни поехали дальше. Отвезли деньги, получили новое задание. Мелкие предупреждения — кому-то проколоть колеса, кому-то разбить лобовуху кирпичом, оставив записку «следующим будет разбито твоё ебало», съездить к родственникам должника, попугать, пообщаться. Обычно одного их вида хватало, чтобы семья сразу же начинала искать выход. Пацаны постарше и поопытнее в их бригаде говорили, что большинство людей просто не хотят платить — могут извернуться и долг отдать, но предпочитают вместо этого что-то себе купить, а этого спускать нельзя, это уже неуважение. Тот человек, на которого они работали, ревностно следил за своей репутацией и неуважения не прощал. То, что в городе были копеечные зарплаты, повальная безработица и нищета его не волновало. Такие вот его пацаны приезжали к несчастным должникам и видели, что у кого-то на руках маленький ребёнок, у кого-то пожилые родители, больные родственники, но всё равно выполняли свою работу. Нельзя принимать всё близко к сердцу, нельзя слушать, как они там оправдываются, иначе работать не сможешь. Это Артёму объяснили сразу же, и теперь он старался даже не смотреть им в глаза — сразу бил. Потому что стоит тебе на секундочку увидеть в нём человека, как несчастный тут же зацепится за тень сочувствия в твоём взгляде, и начнёт конкретно тебя умолять. А ты-то что можешь сделать? Ты такой же исполнитель, ты сам сидишь на зарплате, на процентах — сколько долгов вернёшь, сколько людей изобьёшь, столько бабок и получишь. А ещё халявное жилье, травку, водку и защиту. А защита тебе очень нужна — потому что тебя уже ищут. Не очень активно, но ищут, и тебе снова понадобится помощь, если придётся совсем уж залечь на дно. Поэтому сейчас, когда Артём ударил последнего на сегодня, а тот упал на колени и вцепился ему в штанины, лепеча что-то про больного ребёнка и потерянную работу, он только отмахнулся равнодушно: — Да мне похуй, братан, веришь, нет? Когда они сели в машину, Давид раздал им «зарплату». Артём взял деньги и, протерев руки и кастет, попросил: — Можешь до матери подбросить? Подождите меня только, я на пять минут. Подруга матери пускать его не хотела — оглядела с ног до головы, подмечая и глубокие круги под глазами, и тяжелый перегар, и следы крови на ботинках, но потом, поколебавшись, всё же разрешила зайти. — Только быстро! — Да я мигом, — Артём сунул женщине денег, торопливо разулся. — Не волнуйтесь вы так. — Она спит, ты не буди её только, — попросила она, пересчитывая купюры. Он прошёл в дальнюю комнату — маленькую спальню, которую выделили для неё. Толкнул дверь — в комнате темно, шторы плотно занавешены и днём и ночью, воздух тяжелый, пахнет лекарствами. Поправил одеяло, посидел рядом с ней немного. Мать дышала тихо и ровно — под седативными она спала практически всё время. На тумбочке у кровати лежали упаковки таблеток. Врач всё это прописал ей ещё в первый раз, когда пришлось вызвать скорую, чтобы сделать успокоительный укол. Теперь она со всего этого не слезала. Артём не особо разбирался во всех этих фармакологических штуках и полностью доверял врачам. Протянул руку, перебрал пачки, чтобы посмотреть, сколько осталось, не пора ли продлевать рецепт, покупать новое — Флуоксетин, Атаракс, Фенотропил, Фенибут. Некоторые из этих названия показались ему почему-то смутно знакомыми, но он этому значения не придал. Пока достаточно, ей должно хватить — а когда он получит следующую зарплату, можно будет вызвать хорошего, уже платного врача. За деньги же можно всё сделать. — Спасибо вам, — сказал Артём женщине перед уходом. — Спасибо за всё, что делаете. Она оклемается, и мы съедем. Я квартиру сниму, сейчас только побольше подзаработаю. — Ну, давай, — с сомнением покачала она головой. — Не перетрудись только. Один раз уже попался. — Не, я теперь умнее. А чё там, обо мне не спрашивали, не звонили? — Звонили, а как же! — Участковый? — Не, уже следак. — Ну, а вы? — Ничего не знаем, никого не видели. В неизвестном направлении скрылся. — Хорошо. Спасибо вам. Попрощавшись, Артём вышел к дожидающимся его пацанам, и они вернулись на ту квартиру. Потом Давид уехал домой, потому что у него-то был дом, а Егор остался, потому что ему хотелось расслабиться и немножко курнуть. Девица, которая накануне стоила глазки Шатохину, тоже была там, курила джоинт и прикусила пухлую нижнюю губу, когда его увидела. Артём сходил на кухню, налил себе водки в стакан, выпил. Всё нутро обожгло, он поморщился. Но тут же налил ещё — ему это нужно сейчас, необходимо. Потому что на трезвую голову мириться со всем тем, что произошло, нельзя. Целый день его мучили глупые вопросы — за что так с ним? Почему? А так, постепенно, глоток за глотком, он приучал себя к настоящему. Выпил и прилёг, чувствуя усталость во всём теле. Тупо уставился в работающий телевизор, где почему-то, в конце января, всё ещё показывали новогоднюю Москву. Но всё равно не отвернулся, продолжал вслушиваться и вникать, потому что оставаться в тишине, слушать свои мысли, было ещё хуже. Он хотел бы забыться, уснуть, но не мог — отвлекаясь от телека, сразу же проваливался в свои горькие думы. Как же так вышло, что его занесло в эту странную жизнь? В жизнь, где он зарабатывает тем, что теперь в себе ненавидит, в жизнь, где у него больше нет дома, никакого, и, что хуже всего, где у него нет больше никакой надежды. Ни на что. Всё кончено. Лучшей жизни не будет, не стоит даже и мечтать. Когда Артём ещё только сюда ехал, он понятия не имел, что задержится так надолго. Но, когда добрался, выяснилось, что матери сказали о том, что сын её находиться в больнице лишь только затем, чтобы её сразу же не хватил удар. На самом деле никакая больница его брату была уже не нужна — он покончил с собой, оставив записку о том, что так больше продолжаться не может. «Я устал бороться, я просто устал» Мать сразу же слегла. Она не выходила из комнаты, ничего не говорила и почти не ела — и Артёму пришлось самому заниматься организацией всего, на что он и истратил весь полученный «бонус». Их приютила подруга детства матери, с которой они продолжали все эти годы поддерживать связь. Она сказала, что они могут оставаться столько, сколько угодно, и очень им помогала. После того, как всё закончилось, сестра пыталась уговорить мать вернуться в Уфу, говорила, что Артёму нужно продолжать учиться, но она сказала, что останется здесь — ничто на свете не заставит её теперь уехать отсюда. — Артём, хочешь, поезжай со мной, — предложила ему тетя перед отъездом. — Закончишь школу, а дальше сам решай, что будешь делать. — Я не могу, — с горечью ответил Артём. — Не могу оставить мать. Буду с ней. — Ты молодец. Ты хороший мальчик, такой заботливый, — тетка потрепала его по отросшим волосам, грустно улыбнулась. Она сама была вся заплаканная, зарёванная, но старалась держаться. — Как ты в Москву съездил? Увиделся с кем хотел? — Не спрашивай про Москву только, пожалуйста. — Ладно. Ты держись. Ты должен быть сильным. Всё наладиться, всё будет хорошо. Сдаваться только нельзя. — Он сдался, — с неожиданной злостью отозвался Артём про брата. — Он всех подвёл. — Он был тяжело болен. Наркомания — это болезнь, он давно уже себя не контролировал. — Он написал, что устал бороться, он слабый, вот и всё! — Ты не представляешь, что творилось с ним, что творилось у него в голове, прежде, чем он это с собой сотворил. — Не хочу я ничего понимать. Ты видишь, что он с матерью сделал? С тобой? А какого отцу сейчас? — Тёма, не держи в себе эту злость, иначе она тебя разрушит. Найди в себе силы отпустить это и жить дальше, раз уж он теперь не может. — Ладно, — отмахнулся Артём, не желая дальше это обсуждать. — Жалко, что ты уезжаешь. Матери будет тебя не хватать. Да и мне тоже… — А знаешь, что… Я думаю продать свою квартиру в Уфе, — призналась она, — и уехать в Питер. Как думаешь, куплю я там что-нибудь на свою хрущевку? — Даже не знаю. Если только комнату. А почему Питер? — Мы с твоей матерью, когда совсем молодые были, мечтали туда уехать. Гулять по красивым улицам, любоваться на Неву, на развод мостов, на старинные дома. Ходить в картинные галереи. Покупать нарядные платья. Найти работу какую-нибудь интересную, там же работы больше, сам понимаешь. — А почему не уехали? — Почему? Да мама твоя твоего отца встретила, он ей, конечно, золотые горы обещал, и в Питер обещал увезти тоже. Ну, а потом брат твой родился, потом ты, знаешь, как это обычно бывает. Всё закрутилось, завертелась, не успели оглянуться, а уже сколько лет прошло! Жизнь пролетела, а мы и не заметили… И вот я думаю — может, сейчас, пока ещё не слишком поздно, махнуть туда, а? Как думаешь? Я не слишком ещё старая для всего этого? — Нет, конечно, — Артём улыбнулся — впервые с того момента, как вернулся из Москвы. — Какая же ты старая, у тебя ещё всё впереди. Езжай в Питер. Может, тебя там судьба твоя ждёт, ещё замуж выйдешь. — Да хорош тебе, мне уже стыдно в невестах ходить в таком возрасте. — Ерунда, никогда не поздно и не стыдно. Хотелось бы мне, чтобы и мама с тобой поехала. Не хочу, чтобы она здесь себя заживо хоронила. — Дай ей время, сынок, — женщина взяла его руку в свою, согрела своей теплой ладонью. — Она очень сильная женщина, твоя мать, поверь, она справиться, она столько уже всего пережила… Да, это её очень сильно подкосило, но она будет в порядке. Не сейчас. Но обязательно будет. Она уехала, а Артёма оформили в местную школу, которая по сравнению с его уфимской показалась ему почти колонией для несовершеннолетних. Учителей здесь вообще никто не слушал и в хуй не ставил, на уроках творился настоящий бардак. Сначала Шатохин пытался ещё как-то вникать, хотел что-то записывать, но за галдежом слов учителя было не разобрать. В конце урока он закрыл абсолютно пустую тетрадь, а с ней закрыл для себя и вопрос о возможности поступления на вышку. Он держался в стороне, молчал всё время — ему было так погано, что не хотелось ни с кем говорить, никого видеть. Но на первой же перемене к нему начались доёбки — типичная ситуация, когда в такой школе появляется новенький, да ещё и в середине выпускного класса, да ещё и приезжий, да ещё и такой странный, нелюдимый, замкнутый. Его стебали, про него говорили, что он немой, глухой, тупой, отсталый и ещё кучу всего. Артём сначала растерялся. Он никогда раньше не бывал в такой ситуации — он проучился в одной школе все десять лет, где у него уже сложилась определенная репутация, где все его боялись — но интуитивно понял, что надо делать. Выбрал самого задиристого среди них, самого крупного и сильного — явного лидера, и, когда после последнего урока услышал в свой адрес какие-то дешевые подколы, дождался, когда пацан подойдёт ближе, и перевернул на него парту. Придавив его этой партой, запрыгнул сверху и начал бить. Так он в первый же день оказался на ковре у директора. Но один раз дать отпор оказалось недостаточно — ему пришлось драться почти каждый день. Его подлавливали в туалете, под лестницей возле столовки, за углом школы в курилке, на уроках физры мяч ему прилетал прямо в лицо. Ни разу он никому не спустил — злости в нём было хоть отбавляй, и он даже был рад возможности дать ей выход, иначе она бы его разорвала изнутри. Теперь о нём заговорили совершенно в другом ключе — с боязнью и уважением. В один из дней его снова вызвали на ковёр. Он сидел на стуле у кабинета директора и ждал, размышляя над тем, что ему на этот раз смогут предъявить, как вдруг краем уха услышал, что секретарша рассказывает кому-то по телефону, что мол, представляешь, тут на новенького ученика пришёл запрос от участкового. Что открыто дело об ограблении группой лиц, о нанесении побоев средней тяжести… Дальше слушать Артём не стал — ливанул из школы так быстро, как только смог, даже не забрал рюкзак из класса. Но этим же вечером позвонили подруге матери. Он больше не мог там находиться, не мог подставлять людей, которые им так помогли. Больше всего он боялся, что будут доматывать его мать. Он попросил, чтобы она говорила, что не знает, где он, собрал какие-то вещи и ушёл — в никуда, в холод, в тьму, в ночь. Сначала он думал, что околеет на улице как бездомная собака, но ему посчастливилось встретить Давида и Егора. Они как раз ездил по району и искал его — город маленький, и до них быстро дошли рассказы о нём, о его отчаянной смелости в ежедневных драках, а им как раз нужен был такой человек. Когда Артёму объяснили, что именно от него требуется, он сначала не поверил. — Чё за дела, пацаны, — спросил он, отогреваясь у Давида в машине, пряча руки в карманы, чтобы не видно было, как они у него дрожат. — Девяностые давно закончились. Они засмеялись. Давид похлопал его по спине. — В этой стране, брат, девяностые никогда не закончатся. Бандиты только надели пиджаки. А такие люди, как мы, всегда нужны — заниматься всякой мелкой, грязной работой. Так Артём получил и приют, и кров, и работу. И пацаны эти — Давид и Егор, несмотря на то, что им приходилось делать, были нормальными людьми, по крайней мере, в понимании Артёма. Серьёзные не по годам, рано повзрослевшие, ответственные. У каждого из них была мечта, ради которой они делали плохие, в общем-то, вещи. У Давида была любимая девушка, которая хотела уехать отсюда, у Егора мать и маленькая сестра, часто болеющая из-за климата, и которую только солнце и море могли бы вылечить. Иногда Артём с горечью думал о том, что у него вот, в отличие от них, нет мечты. Нет, но могла бы быть — если бы он своего любимого не потерял. Он мог бы заработать побольше денег, скопить, и они могли бы сбежать вместе, как Глеб когда-то и хотел. Ещё в Уфе, когда он поссорился с отцом, он говорил Артёму об этом — и говорил, кажется, всерьёз. В Москве он снова это повторил — что иногда встаёт утром и хочет уехать: куда угодно, куда глаза глядят, только бы подальше от своей жизни, которая его душит, в которой не хватает воздуха. Так почему бы и нет — уехать от всех подальше, увезти Глеба от его отца, от всех проблем, от бывшего этого, и может тогда совсем не обязательно его убивать. Только были бы деньги — и Артём бы его увёз в Калифорнию, и пусть его мальчик занимается, чем хочет, музыкой, и всем, что любит. Вот только денег на это нужно очень много, Артёму столько никогда в жизни не заработать, даже если он до старости будет копить. А ещё деньги нужны матери, нужны отцу, а у них, кроме него, больше никого не осталось, не на кого рассчитывать. Отец ему так и сказал, когда они последний раз разговаривали — ты у нас один остался, и ты обязан теперь матери помогать во всём, пока я не вернусь. Да Артем и сам прекрасно понимал, что не сможет мать оставить. Сбежать не получится. Не выйдет.

***

Сегодня у Глеба День Рождения, и Артём не мог перестать думать об этом с самого утра. Он думал об этом и когда они проводили утренний рейд, и когда били очередного проштрафившегося неудачника, и когда вечером вернулись на хату, где Артём сразу же начал пить. Хотел успеть напиться до отключки прежде, чем позволит себе совершить какую-нибудь глупость. Позвонит ему, например. «Нет, нет, не буду звонить» — твердил Артём сам себе. Накачиваясь спиртным, он чувствовал, что перестаёт себя контролировать, а желание хоть как-то связаться с Глебом становится непреодолимым. «Не буду ему звонить, нет. Просто напишу и всё» Что, если написать с другого номера? А что, если со своего написать? Артём вывалился в подъезд, спустился вниз на пару ступенек — ему всё равно стало на тех, кто тусуется как всегда у двери, он даже на них не взглянул. Торопливо набрал сообщение: «С Днём Рождения, солнышко». Подумал, потупил, уставившись в телефон. Стёр «солнышко». Стёр «С Днём Рождения». «Такой бред, ну зачем после всего мне его поздравлять?» Увидел своё последнее сообщение и его передёрнуло. Ему самому больно это читать, а какого было Глебу? Он покрутил ленту сообщений вверх — последние их слова, написанные друг другу. «Ужасно хочу тебя увидеть. Очень жду» — писал ему Глеб, когда Артём ещё был в поезде. «Уже скоро» — тот ему ответил, и на этом всё, тишина — неделю они были постоянно вместе, и им не нужны были ебучие месенджеры, они могли говорить друг другу в лицо всё, что угодно. И как Артём этой возможностью воспользовался? Что хорошего он Глебу сказал? Каких приятных слов наговорил? Ничего. Вместо этого они постоянно ругались и отношения выясняли, Артём дал волю своей глупой ревности и всякое ему высказывал. И даже ударил — вот это больше всего мучило Артёма, это было ужаснее всего. Если бы у него был шанс, ещё один-единственный шанс если бы ему подарила бы жизнь, он бы так себя не вёл. Он бы смог всё исправить. Он никогда бы Глеба ни в чём не упрекнул. Говорил бы ему только ласковые слова и нежности. Заботился бы о нём, гладил бы по волосам, целовал бережно и нежно в губы. Смотрел бы с ним его дурацкие фильмы. Слушал бы его музыку. И, наконец, внимательно слушал бы его — всё, что он говорит, всё, что рассказывает, все эти крупицы, которыми он делился, впитывал бы в себя. Потому что это важно. Потому что только это и есть самое важное в его дурацкой жизни. Ему вдруг захотелось его увидеть — захотелось дико, до дрожи, с ног до головы словно жаром обдало. Сопротивляться невозможно, ну как тут выстоять? Полез в инстаграм, нашёл там Глеба — всё это время Артём демонстрировал чудеса самообладания и ни разу не проверил его соцсети. И теперь с горечью думал о том, что только зря мучился — да, он долго держался, но всё это было абсолютно бессмысленно, потому что вопрос был только во времени, в том, как скоро он сдастся. Тогда к чему это было, если всё это время он мог бы смотреть на него — хотя бы так! Первое, что бросилось в глаза — кружок фотки профиля горит, значит, есть свежие стори. Нажал быстро, не думая, и на экране пошло видео. Выносят торт — в середине горит большая свечка, из которой вырываются столпы искр, как фейерверки. Новый, совсем чужой, непохожий сам на себя Глеб с короткой стрижкой — он обрезал свои волосы — задувает обычные свечи, натыканные по периметру, улыбается. Всё это происходит то ли в клубе, то ли в ресторане — приглушенный красноватый свет, блики дискотечных огней на лицах присутствующих. Справа от него Федя — стоит совсем рядом, тоже улыбается, смотрит на него, обнимая за талию девушку, высокую, эффектную блондинку. Задув свечи, Глеб поворачивается влево, протягивает руку и резко выдергивает в кадр хохочущую малышку. Артём её сразу узнал — это та самая Катя, и Голубин впивается ей в рот страстным, глубоким поцелуем. Судя по ошалевшему выражению лица девушки, происходящее стало неожиданностью не только для окружающих, но и для неё самой. Удивленная, она, тем не менее, постаралась Глебу подыграть, а Федя оскалился злобно, изображая улыбку. Телефон полетел прямо в стену с размаха и разбился, разлетелся вдребезги. Курящие и галдящие у двери примолкли и обернулись. Артём спрятал лицо в ладонях. Это всё. Теперь уже по-настоящему конец. Он вернулся в квартиру, нашёл среди толпы ту девочку, которая строила ему глазки. Повёл её в спальню, закрылся. Она не сопротивлялась. Задрал ей юбку, сверху залез. Всё происходящее было обыденным до бесчувствия. Просто механические движения, просто действия ради действия. Нелепая, равнодушная, бесконечная возня, потом слабая тень настоящего удовольствия. Он как будто пластиковых фруктов поел. В голове ни на секунду не затуманилось — он видел себя будто со стороны, как он проделывает всё это без малейшего желания. Ничего общего с тем, как он терял голову и сам терялся, едва стоило Глебу до него дотронуться. Но Артём ситуацию отыграл — пытался казаться нежным, целовал лежащую под ним с раздвинутыми ногами девушку в шею, гладил ей грудь, сжимал в кулаке тусклые, обесцвеченные волосы, изображая страсть. Закрывал глаза, пытался забыться, но куда там — в голове прокручивалась раз за разом эта ебучая стори. — Полтора косаря, — объявила девушка, поправляя юбку, сразу после того, как всё закончилось. — Чё? — Ну, ладно, ты миленький, тебе скидка — тыща триста тогда уж. Артём подтянул штаны, засунул руку в карман, вытащил смятые купюры комом, отдал ей. Потом быстро свалил, заперся в ванной, склонился над раковиной, закрыл глаза, не желая даже видеть своё отражение. Отвращение какое-то к себе нахлынуло и стыд — это вроде как измена, это вроде как предательство. Но тут же одёрнул себя — о какой вообще измене может идти речь, если они с Глебом расстались? У каждого своя жизнь. Глеб целует свою бывшую девушку, а рядом с ним — его бывший, а теперь, наверное, уже и нынешний парень. И всё равно состояние омерзительное — он будто бы предал сам себя или своё самое дорогое. Ужасное чувство. Ему бы возненавидеть Глеба за то, что тот так легко сдался, так быстро его отпустил и забыл о нём, окружил себя фальшивыми людьми и наслаждается с ними своей яркой жизнью, но Артём не мог даже злиться. Сейчас рядом с Глебом тот, кто разрушил всё, тот, кто его унизил и шантажировал, но разве не был прав этот пацан, когда говорил, что Артём Глеба попросту недостоин? Всё по местам сейчас — Шатохин на блат хате, зарабатывает на жизнь кулаками, скрывается от ментов, бросил школу, а Глеб среди людей своего уровня. Не произошла бы в их семье такая беда, Шатохин бы вернулся в Уфу, и там бы его приняли, или ему пришлось бы так же, как и сейчас, бегать и скрываться, а это значит, что будущее, о котором Глеб мечтал, для них в любом случае не случилось бы. Что, стал бы Глеб дожидаться его из тюряжки? Это просто смешно. Да и никому не пожелаешь такой доли, а особенно бесконечно любимому человеку. Артём тащил бы его на дно, и рано или поздно Глеб стал бы стыдиться его, его проблем. Так лучше, что всё закончилось. Лучше, что всё закончилось именно сейчас. «Ты сам хотел, чтобы он жил счастливо без тебя, так почему сейчас тебя это убивает?» — снова и снова задавал Артём себе этот вопрос. Лучше бы всего этого вообще бы не было. Если бы он заранее знал, что вот так всё закончится, он бы точно тогда Глеба ударил, когда он первый раз его робко и отчаянно поцеловал. Ударил бы и бежал оттуда сломя голову, и никогда больше бы к нему не подошёл. А не целовал бы его на лестнице, пьяный и накуренный, прижимая к перилам, задыхаясь от переполняющих его чувств. Лучше было бы никогда не узнать, каким разрушительным чувством может быть эта сука-любовь, и жить спокойно, как живут многие — без трагедий и драм. Поток отчаянных мыслей прервал резкий стук в дверь. — Эй, заканчивай там, чё засел! — раздался голос. В квартире, где жили сразу несколько человек, где был проходной двор, где кто-то постоянно то уходил, то приходил, то тусовался, трудно было найти место для уединения. Артём почти никогда не оставался один, и его это сильно угнетало. И сейчас ему хотелось спрятаться, забиться куда-нибудь в угол, чтобы ни на ком не сорваться, чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость. Хотелось побыть в одиночестве, чтобы самого себя пожалеть. Он вышел из ванны, накинул куртку, выбрался в подъезд снова, попытался собрать разлетевшиеся куски телефона, понял, что тут ничего уже не подлежит восстановлению и спихнул их вниз в пролёт. Это была последняя вещь, которая о Глебе напоминала, потому что всё остальное — майка, олимпийка, ремень, всё давно лежало на той квартире, где жила мать, сложенное на самом дне рюкзака. Он даже цепочку с крестиком со своей шеи снял. В ту ночь Артём сильно напился. Даже собутыльники решили, что ему уже хватит и отправили его спать, а он задремал часа на два максимум, а потом лежал, разглядывая ржавый узор, образовавшийся из-за протёков от соседей на потолке, прислушиваясь к происходящему за стенкой — кто-то разговаривал, кто-то ржал, кто-то ругался, кто-то трахался. Прокручивал у себя в голове то видео — даже ослепленный болью и ревностью он всё равно сразу заметил, что Глеб на нём какой-то странный. И теперь, анализируя, Артём не мог не признать, что действительно было в нём что-то, что настораживало — он как будто был немного не в себе, как будто не вполне осознавал, что происходит. И то, как резко и грубо он притянул к себе явно не ожидающую этого девушку, и то, как близко стоял Федор, словно придерживая его и контролируя его действия. Мелькнувший на долю секунды его взгляд — пустой, отстраненный, какой-то остановившийся. Глаза красные. Движения порывистые. Разгадка его поведения тут может быть только одна — он снова что-то принял, и принял много. Испугавшись собственных мыслей, Артём привстал. А что, если он словит передоз? А что, если он натворит глупостей под этим делом? Всё что угодно может случиться. Больше некому его останавливать, а те люди, которые сейчас рядом с ним, сами же ему предлагают. Артём отправился искать Егора. Тот дремал на диване в обнимку с какой-то девушкой, но Шатохин его растолкал. — Дай телефон, по-братски, а? Я свой разбил. Не открывая глаз, парень пошарил по своим карманам, нащупал телефон, протянул ему. Артём сел прямо там же, на пол, у дивана. Снова нашёл страничку Глеба, открыл — увидел, что за те несколько недель, что Артём не заходил, там прибавилось новых фоток. Снова кольнула обида — Глеб никогда ничего не снимал и не выкладывал, пока они были вместе, за целое лето вместе — ни одной новой фотки, за новогодние каникулы ничего. А за эти три недели — десятки фоток и сохраненных сторис: селфи в зеркале, каждом, наверное, которое попадалось на его пути, иногда в обнимку с Катей, чаще один. Бесконечные стори из тачки, которую Артём сразу же узнал — машина Фёдора. Покатушки по ночной Москве — то сам Глеб за рулём, то Федя. Громкая музыка, быстрая езда, нарочито громкий смех — кажется, что Глеб проводит так каждую ночь без сна, а днём снова тусовки в дорогих заведениях или дома у друзей. Фотки из клубов, кафешек, рестиков, у кого-то на хате, в доме за городом, в заснеженном подмосковном лесу — почти всегда вчетвером: Глеб, Катя, Федя и его девушка. Каждая фотография как ножом режет — Глеб, такой красивый и родной, обнимает свою девушку, тусит рядом с Федей, с которым они теперь, судя по всему, почти не расстаются. Отлично. Всё хорошо. Не стоит беспокоиться, переживать. Пока Артём загибается здесь, в этой помойной яме, Глеб устроил себе жизнь, сплошь состоящую из развлечений. Отыгрывается, наверное, за то время, что сидел дома и хранил Артёму глупую верность. Да и хранил ли? Да и любил ли он его вообще по-настоящему, раз смог так быстро забыть или играл с его чувствами? Но это всё равно уже, это неважно. Наоборот, хорошо раз всё так. Всё у Глеба очень быстро действительно. И Артёму бы на этом успокоиться, забить, но он всё продолжает искать подводные камни. Ему не нравится, какие у Глеба глаза пустые на каждом снимке, не нравится его странный, пугающе безразличный взгляд. Он как будто весь в себе, вроде веселится, но на самом деле отсутствует, вроде улыбается, но кажется, что наигранно. Чувствуется что-то тревожное в его этом напускном веселье. Артёма всё больше охватывает страх. Что-то с ним не так, но что? Наркотики? Самый очевидный вариант. Что ещё? Быть может, он тоже по нему скучает? Кажется, ещё вчера они лежали вдвоём в постели, укрывшись одеялом с головой, одной из тех бесконечных бессонных ночей, и Глеб на ухо шептал ему всякие нежности, а у Артёма мурашки бегали по коже и от его прикосновений, и от его слов. Ещё недавно Глеб говорил ему, что из всех он выбрал его, что он любит и не хочет терять, просил переехать к нему, чтобы жить вместе, говорил о том, что хотел бы с ним провести всю жизнь и встретить старость, был готов забыть ради него свои мечты, а теперь вот это. Хуже всего чувствовать полное бессилие — ведь Артём по сути ничего не может сделать. Он хотел бы выяснить, что с Глебом не так, как-то помочь, поговорить, уберечь, но нельзя. И от безысходности этой ему жить не хочется. Он встал, отдал другу телефон и побрёл обратно в спальню, стиснув зубы от лютой, невыносимой тоски. По дороге в коридоре зеркало — большое, в полной рост, где он видит себя, то, как он изменился, каким неузнаваемым стал с тех пор, как сюда приехал. Взгляд лютый, злой, под глазами круги, в глазах дрожат непролитые слёзы. Короткий ёжик — отросшие свои волосы, которые начинали на концах виться, он сбрил под ноль ещё в первый же день свой на этой хате, кулаки сжаты беспомощно, губы искусаны. Не сдержался, ударил со всей силы кулаком в стекло — послышался громкий звон, народ, спящий в комнате, испуганно обернулся. Хрупкое зеркало рассыпалось на осколки на пол, а Артём не почувствовал боли от порезанной руки. Одно желание у него было — взять кусок стекла покрупнее и полоснуть себе по запястью, пройтись острой стороной по синеватой вене вдоль по руке. Но он стиснул зубы — нельзя, нельзя, ты не имеешь права на это, ты даже на это права не имеешь, потому что этим правом воспользовался твой брат, а ты теперь всё — как бы невыносимо ни было, сиди и терпи, хоть тебе сердце наизнанку вывернут, ты должен терпеть, потому что иного выбора он тебе попросту не оставил. Ты приговорен жить эту жизнь, какой бы хуёвой она ни была. Так хочется сдаться, когда ты дошёл до самого края, а тебе не за что бороться, незачем жить — но только ради родителей, да, их-то он не может подвести, такого они попросту не заслуживают. Он наклонился, взял осколок и всё-таки полоснул себе по руке — но не по запястью, нет, по обратно стороне, но довольно сильно. Ему просто хотелось проверить, сможет ли он хоть что-нибудь почувствовать, потому что удар кулаком по стеклу не отозвался в его болью — такой сильной была его внутренняя боль, которая всё заглушала. Не ощутил он ничего и теперь — только руке стало вдруг тепло, потому что кровь, хлынувшая из раны, была очень тёплая, почти горячая. Егор подскочил с дивана и кричал ему что-то в спину, но Артём не слушал — дошёл как робот, на автомате, и закрылся в ванной, прежде чем Егор до него добрался. Опустился на пол, и долго так сидел, тупо уставившись на лужу крови перед собой, которая становилась всё больше с каждой минутой — капли падали с порезанной руки.

***

Но всё-таки жизнь потихоньку входила в свою колею. Ко всему привыкаешь — поставь человека в самые невыносимые условия, но он везде, как таракан, выживет. Так было и с Шатохиным — утром он вставал, делал то, что от него требовалось, вечером пил и курил со всеми. Старался не вспоминать. Пытался выжечь из себя чувства водкой. Просто жил дальше — не понимая зачем, бесцельно, просто проживал день за днём, надеясь, что однажды он проснётся и станет легче. Зимой всегда кажется, что вот наступит весна и что-то изменится. Снег начал таять, солнце чаще выглядывало из-за хмурых облаков, а на душе у Артёма по-прежнему было холодно. Ему оставалось только верить в то, что время поможет ему, вылечит его раны, поэтому он терпеливо ждал, отстранённо наблюдая, как текут дни, время от времени прислушиваясь к себе — не стало ли легче, рана не заросла, боль не приглушилась? Но время шло, и время не помогало. Ему хотелось вывалять свою любовь в грязи — и он спал иногда с девушками, продающими любовь за деньги. Каждый раз чувствовал себя выпачканным — но к любви его не могла прилипнуть грязь. Пытался отравить её, заглушить, задушить в себе. Но что бы он ни делал, в груди у него горел маячок, путеводная звезда — то, что он чувствовал к Глебу, ничуть не изменилось, не потускнело. Он думал о нём каждый день и сильно переживал. Сердце его было неспокойно, он будто бы чувствовал что-то, но что именно сам до конца не осознавал. Иногда просыпался ночью от тянущей боли, грудь сдавливала тоска, становилось трудно дышать — и в этом ночном бреду ему казалось, что это Глебу сейчас плохо, и это передаётся ему. «Ерунда, — уверял он себя. — Хуйня полная. Ему хорошо сейчас. Ему сейчас очень весело и классно». Он запрещал себе проверять его соцсети, боялся, что у него просто сердце не выдержит, но однажды, после особенно сильного приступа ночной тревоги, решился. К тому же ему приснился нехороший сон — что он вот так вот открывает инстаграм, смотрит стори с очередных ночных покатушек Глеба на машине, а там случается что-то очень плохое. Резкий стук, визг шин по мокрому асфальту, удар, темнота, плёнка обрывается. Проснулся, достал свой новый телефон, сослепу сощурившись, начал вбивать в строку поиска в инстаграме ник — coldsiemens. Пользователь не найден. Потёр глаза, проморгал, посмотрел — может, ошибся где, букву пропустил или что-то неправильно нажал. Нет, всё правильно, только пользователя такого больше нет. Может название поменял, мало ли, бывает. Полез к Кате — все её фотки с Глебом на месте, а вот фоток, на которые она отмечена была на его страничке, нет. Пусто. Полез к Феде — у него такая же история. Последние фотки у них на страницах с Глебом — с его дня рождения. Потом ничего — тишина. Полночи Артём без толку сёрфил по страничкам друзей Кати и Фёдора, искал новый инстаграм Глеба, или хоть какие-то свежие фотки с ним — ничего не было. И только потом догадался проверить ВК. Глеб там давно ничего не выкладывал, но вдруг выложил теперь. Залез, нашёл его страничку, а там тоже пусто — все фотографии детские, подростковые, со сборов и с отдыха с родителями удалены. Удалены все аудио, все добавленные видосы подчистую. Как будто генеральную уборку провели. И только одна-единственная запись, дата — тридцатое января. Последний трек на стене. Ушёл на кухню, включил тихо, трубку к уху прижал и услышал. Его голос — особенный, прекрасный, ни на кого не похожий. И слова — каждое как осколок стекла, которое своим острым краем впивается в беззащитную кожу. Я курю слишком много, чтоб не помнить, как мне больно Ушёл из этой жизни, это сделал добровольно Мне к тебе не прикоснуться, ни вчера и ни сегодня Я теперь бездушный призрак, тихий, как разряды молний Закрыв глаза, Артём слушал, чувствуя, как его накрывает ощущение необратимости. Чувство, что самое страшное уже произошло. Эти вспышки в моей памяти, там, где ты улыбалась Мечтал, как в один день мы с тобой сможем встретить старость До этого Артём думал, что от их расставания больно только ему одному. И только сейчас понял, что беспросветная тоска у него, обернулась беспощадным ударом для того, кого он так бесконечно любил. Однажды мы сможем встретиться Я буду ждать тебя на небесах Накатило такое сильное отчаянье, что даже до дурноты. Ему замутило, голова кругом пошла. Прижался лбом к холодном стеклу, за окном метель завывает, тоскуя. Неужели что-то случилось с ним? Нет, в это невозможно поверить! Он начал писать в директ всем подряд, но особенно настойчиво Кате. Что с Глебом, где он, не случилось ли чего? Ты не помнишь меня, наверное, я к Глебу на новогодние каникулы приезжал, вспомни, пожалуйста, и ответь! Она не сразу откликнулась — прочитала и замолкла надолго. Потом всё-таки написала: «Глеб уехал». И, предугадывая его дальнейшие расспросы, добавила: «Не знаю куда. Никто не знает. Даже родители». Артём выдохнул с облегчением. Он жив, по крайней мере, он жив. «Спасибо! Напиши, пожалуйста, если будешь что-то знать, мы с ним как-то связь потеряли, и я очень волнуюсь». Она проигнорила. Артём почувствовал, что начинает тонуть в этой вязкой, липкой, удушающей тоске. Опоздал. Он навсегда опоздал со своим предложением о побеге. Глеб сам сбежал — один, без него. Вот только куда? Артём надеялся разглядеть хотя бы искорку в беспросветном мраке сложившейся ситуации, и смог зацепиться только за одно — он должен ехать к нему, он должен Глеба найти, встретиться с ним и всё вернуть. Иного варианта просто нет. Решившись на главное, Артём теперь целыми днями размышлял над тем, как задуманное реализовать. Нужны были деньги, много, столько, чтобы можно было бы разом все вопросы решить. Деньги нужны матери, чтобы начать новую жизнь, деньги нужны отцу, чтобы выйти из тюрьмы, тёте, чтобы уехать туда, куда она хочет. И деньги нужны ему — чтобы отыскать Глеба, чтобы ему было, что Глебу предложить, чтобы они могли быть вместе. Он раздумывал об этом и когда ворочался без сна, и когда бодрствовал, и когда постоянно проверял инстаграм, ожидая, когда Катя ему снова ответит — он писал ей почти каждый день, и особенно когда работал. То, чем он занимался, было ему теперь отвратительно. Он столько насилия тут наелся, что ему хватит до конца его дней. Он больше никого никогда бить не будет — хватит с него этого дерьма. Потому что каждый раз, когда ты причиняешь кому-то боль — ты себе душу пачкаешь, и тебе это уже не смыть. Другое дело, конечно, если человек это действительно заслужил — вот, например, такой как Федор, заслужил этого однозначно. Иногда он понимал, что всё это глупо — ну где он, в самом деле, будет Глеба искать. Приедет в Москву и что будет делать? По улицам ходить? Клубы обыскивать? А, может быть, он и не в Москве вовсе. Но в душе у него всё же тлела надежда. Оказалось, что жить без надежды категорически нельзя. И в самом отчаянно положении человек умудряется за что-то цепляться. Наконец, у Артёма созрел план. То, что они кошмарили продавцов на рынке, было лишь звеном в длинной цепи того, как их главный босс пытался заставить владельца рынка продать его ему по сбросовой цене. Чего там только не делали — и проводку резали, и поджигали, и продавцов гнобили, и данью обкладывали. И бизнесмен потихоньку сдавал свои позиции — пядь за пядью своей земли продавал, и торговый центр, стоящий рядом, и вот этот рынок. Но оставалось ещё часть нетронутой, но он уже и её был готов сдать. Выставил на продажу квартиру, готовился уехать из города. Артёму удалось узнать, где и когда планируется сделка по купле-продажи бизнеса — он подслушал, о чём говорили старшие, когда Шатохин им деньги завозил. Давида не было в тот день — пошёл к врачу со своей девушкой, и Артём с Егором вдвоём работали. Когда он вышел из квартиры, то сразу прикинул — после того, как сделка произойдёт, и мужчина получит свои деньги, он сядет в машину. При нём будет крупная сумма кэшем — и их задачей будет перехватить его до того, как он довезёт их до сейфа или банка. Вечерами Давид обычно учил его водить. Так было и в тот раз, через несколько дней после подслушанного Артёмом разговора — они все вместе выехали за город, потом сделали водный, неспеша покурили. Там Артём и поделился идеей с друзьями. Ему пришлось долго их уговаривать, пока они напряженно молчали — решиться на настоящее преступление было им уже нелегко. Но не Шатохину, который этот край уже давным-давно перешагнул. — У тебя скоро будет семья, — жарко уговаривал он, обращаясь к Давиду. — Твоя девушка беременна, неужели ты не хочешь увезти её из этого гиблого места? Вы сможете уехать вместе и начать новую жизнь! — Да, но это большой риск, — парень кусал губы в нерешительности. — В этом деле нас босс не крышует — а это значит, если нас поймают менты, никто нам защиты не гарантирует. — Какие менты? — усмехнулся Артём. — Когда ты их последний раз видел? У меня такое впечатление сложилось, что в этом городе их вообще нет! Да и пока он до них доберётся, нас уже и след простыл. Мы разбежимся. Россия большая, хуй нас кто найдёт потом! А босс наш сам хочет его из города вытурить — значит, бандосы ему тоже помогать не будут. И наш босс не в обиде — он-то свой бизнес получит, всё честно. — А если у него пистолет? Если он нас грохнет? — встрял Егор. — Вот для этого мы и должны разработать план — нам самим пистолет нужен, чтобы он даже не рыпнулся, понимаете? Значит, стоит задача — достать оружие. Давид, сможешь? — Наверное. Скорее всего да, смогу. — Ну вот. Машина нужна ещё, на этой, которой работаем нельзя. И мы её потом утилизируем — сожжем. — Угнать можно, — предложил Давид. — Я на этом немного специализируюсь, думаю смогу организовать. — Как-то это всё не по-христиански, — задумчиво протянул Егор. — Чел работал, всю жизнь, можно сказать, бизнес строил, а мы мало того, что его прессовали, чтобы он его по заниженной цене продал, так ещё и грабануть хотим. Это чё-то прям вообще жёстко… — А то, как сестра у тебя мучается, это не жёстко? — парировал Артём. — Ей врачи, что сказали — нужен тёплый климат и воздух морской. Она страдает, ночами не спит, кашляет, задыхается, а ты ей никак помочь не можешь. Это как тебе, по-христиански? — Бля. Ну да, как бы, — согласился Егор. — Ну, вот. А в этой жизни иначе никак — либо ты, либо тебя. Всем на всех насрать, получается, никакой справедливости нет, ты помнишь? Егор кивнул. — Если ты сам свою справедливость у судьбы не вырвешь, никто тебе ничего не даст. Поэтому идти по головам не только можно, но и нужно, понимаешь? Тут уже согласно кивнул и Давид. — Ну и всё. Надо только тщательно всё продумать и подготовиться, потому что самое главное — чтобы нас не поймали. Ну и потихоньку собирать вещи. Потому что сразу же после всего мы и вся наша родня должны исчезнуть. В то напряженное время, когда они с друзьями разрабатывали план и готовились к операции, а про Глеба по-прежнему не было вестей, единственной радостью для Артёма стало то, что его мать постепенно начала приходить в себя. Она всё ещё сидела на успокоительных, но уже вставала, немного ела и даже пару раз вышла гулять. Ранней весной погода, впрочем, к прогулкам не сильно располагала, но это уже было что-то — на самом деле это был большой шаг вперёд. Артём стал чаще приходить к ней, они прогуливались вместе вокруг дома, почти не разговаривая, но чувствуя поддержку друг друга. Мать ни разу его не упрекнула в том, что он тогда к брату не приехал, когда он был ещё жив, а вместо этого помчался в Москву, но этого и не нужно было. На самом деле Артём сам себе за это изнутри сжирал, и ему виделся упрёк в каждом взгляде матери, в каждом жесте, хотя она ничего такого, может, и не имела ввиду. Он знал, что будет чувствовать вину до конца своих дней и будет вечность думать, что мог бы что-то изменить, исправить, но проебался. Они больше не скандалили, не ругались, между ними наступил долгожданный мир. Теперь они держались друг за друга как выжившие после крушения корабля. — Ты по сестре-то своей не соскучилась ещё? Хотела бы увидеться? — издалека начал готовить почву Артём. — Хотелось бы, конечно. — А ты не думала с ней переехать? — Куда это? — Она же квартиру продаёт, уезжает в Питер. Как вы когда-то давно и хотели. — Да, я в курсе. Она молодец. — А ты… — А я здесь останусь, — отрезала женщина и перевела разговор на другую тему. К тому дню, когда всё должно было случиться, Артёму так и не удалось её привести к мысли об отъезде. Он пошёл на дело, ещё не зная, как объяснить ей, что из города придётся срочно свалить. Всю ночь накануне преступления, он не спал — думал о том, что если всё сложится как надо, в квартире этой он ночует сегодня в последний раз. Но в мыслях у него была другая ночь — первая их с Глебом в Москве. Он вспоминал, как лежал, положив голову ему на живот, и аккуратно подушечками пальцев его татуировку обводил, а Глеб в это время его волосы гладит и перебирал. — Я очень рад, что тебя встретил, — говорил Глеб ему. — Многие люди так никогда и не встречают того самого человека… Понимаешь, о чём я? Его можно искать всю жизнь, но так никогда и не найти. А мы с тобой нашли друг друга — так рано. И так удивительно, что наши судьбы вообще пересеклись. Спасибо твоей тёте. Глеб улыбнулся, пальцы свои в его волосы запустил. — И спасибо всему, что произошло с нами — каждая ситуация в нашей жизни, каждая потеря, каждая обида, каждая ошибка — всё вело нас к тому, чтобы мы были вместе. Артём молчал — и сегодняшнему Артёму было очень больно от своего молчания. Не дождавшись ответа, Глеб, наверное, подумал, что он заснул, потому что тогда он очень тихо, еле слышно произнёс: — Люблю тебя. — Я тебя тоже, — тогда Артём этого не сказал, поэтому говорил сейчас, в пустоту, в никуда, когда уже поздно, бессмысленно. — Очень сильно тебя люблю. — Вставай, нам пора, — подёргал Артёма за плечо стоящий над ним Егор. Под утро Шатохин всё-таки задремал и теперь вскочил резко, озираясь. — Тихо, тихо, — зашептал Егор. — Сохраняй спокойствие. Какое уж тут спокойствие. Успех предстоящего дела во многом зависел от воли случая. Им бы попросить об удаче высшие силы — но о таком, конечно же, не просят. Остаётся надеяться только на покровителя всех воров — на фарт. «Я никогда больше ничего плохого в жизни не сделаю, — мысленно обещал кому-то Артём, пока собирался. — Клянусь, никогда! Только вот это вот раз — последний. И больше никогда в жизни. Хоть бы всё получилось, хоть бы…» Егор и сам сильно волновался, но виду старался не подавать. Артём тоже быстро взял себя в руки. Всё уже давным-давно было готово и просчитано — оставалось только выключить эмоции и действовать строго по разработанному плану. Всё будет хорошо, всё получится — твердил про себя Артём — иначе просто и не может быть. Должно же ему повезти хоть в чём-нибудь наконец-то. Всё произошло быстро — бизнесмен даже не успел опомниться. Его машину резко прижали к бордюру, в глухом месте, перед выездом на перекрёсток, опустили стекло и приказали — своё опускай. Но тот и не подумал подчиняться — тогда пуля пробила боковое стекло на одном из задних сидений. Артём выскочил из машины, дёрнул на себя дверь — мужчина успел её заблокировать. Вышел Егор, ударил локтём пробитое стекло, остатки его ссыпались, засунул руку на заднее сиденье, пошарил там — ничего. Тогда Артём наставил пистолет на женщину, которая сидела, парализованная ужасом, на соседнем с водительским сидением — жена бизнесмена. Этого не было в плане, они понятия не имели, что он потащит на встречу её, но, как оказалось, они хотели сразу же уехать из города — ни минуты не желали оставаться там, где их так сильно обидели. — Я щаз твоей суке мозги вышибу, — рявкнул Шатохин, направив на женщину ствол. — Открывай дверь. Гони бабки. Угроза подействовала — дверь со щелчком открылась, мужчина кивнул на пол — там лежала спортивная сумка-рюкзак. Артём открыл молнию, проверил — доверху заполнена купюрами. Получилось, деньги у него в руках. Прострелил два колеса, чтобы мужчина не смог ехать, сумку на себя дёрнул, в машину обратно заскочил. Всё. Теперь всё кончилось — можно ливать. Поделив деньги, они стали прощаться — торопливо пожали друг другу руки. — Я в Сочи валю, пацаны, — признался им Егор. — Приезжайте ко мне в гости. — Нам лучше не видеться, — предупредил Артём. — Не сейчас. Приезжайте попозже. Год, два, и всё уляжется. Я скажу, как меня ВКонтакте найти. Захотите увидеться, напишите. — Посмотрим, — уклончиво ответил Артём. — Всё сразу только не тратьте. Не привлекайте лишнего внимания. Давид уехал на угнанной тачке — обещал, что сам с ней разберётся, за что и получил долю значительно большую, чем у остальных. Это было справедливо — он же и пистолет достал, который тоже обещал утилизировать. Но всё-таки никто не остался в накладе. Егор и Артём получили по ляму в руки и тоже расстались. Трудно было объяснить матери, почему они должны уезжать, и Артём даже не стал себя утруждать — на это не было времени. — Да что случилось то, можешь сказать? — испуганно воскликнула мать, наблюдая за тем, как Артём закидывает её вещи в чемодан. — Случилось. Объяснять некогда. Времени объяснять нет. — Ой, а вы слышали, — к ним в комнату зашла подруга матери, — «дерзкий налёт совершили утром, недалеко от центра…» Она подняла голову от телефона, в котором читала новости, и уставилась на Артёма. Шатохин молча передал пачку купюр женщине, та так же молча взяла и вышла из комнаты. — Ты, да? — слабым голосом произнесла мать. — Только не говори мне, что ты… Только когда Артём с матерью добрались, наконец, до вокзала, они смогли поговорить, пока дожидались автобуса. — У тебя в чемодане деньги. Много денег, достаточно, — сказал Артём. — Распорядись ими правильно. Езжай к сестре. Оплати отцу адвоката. — А ты? — забеспокоилась мать. — Ты же со мной едешь? — Нет. Я один. — Но куда же… куда… — тут её лицо осенила догадка. — В Москву, да? К тому, этому… к которому ездил? Она закрыла лицо руками. — Я думала, ты завязал с этими глупостями. Думала, ты опомнился после всего… Ведь ты же к нему поехал, когда твоему брату… — Мам, не надо, пожалуйста. — Значит, это всё правда, да? Всё, что его бабка говорила? — Мам, давай не будем об этом… — Да что же ты делаешь-то, а? Да ты только представь, что с твоим отцом будет, когда он про тебя это узнает! Он же тебе никогда этого не простит! Какой для него это будет удар, Господи! — запричитала женщина. — А ведь он звонил тебе, эта сволочь, ему ещё смелости хватило тебе звонить после всего! Попрощаться, видите ли, хотел! — Что? — Артём вздрогнул, повернулся. — Кто мне звонил? Глеб? — И ведь это тетка твоя додумалась ему дать номер, она и мобильник твой ему новый продиктовала, да только ты как раз тогда телефон разбил! Он сначала ей туда названивал, а потом сюда, бессовестный! Ну я с ним поговорила так нормально, по-хорошему, чтобы он оставил тебя в покое и никогда больше к тебе не лез! Чтобы исчез навсегда из твоей жизни и не портил её! И сестре высказала, она тоже хороша! — Когда это было? — Когда? Неважно! Неважно это всё! Артём её за руку схватил и сжал. — Мам, когда он звонил? — Забудь ты его, что это за помутнение на тебя нашло? Ты же не был таким. Ты не такой. Это из-за него всё, это он тебя таким сделал. Артём усмехнулся горько, покачал головой. — Всё, ладно. Вон твой автобус. Езжай. Когда доедешь до Хабаровска, позвони мне. — Но… — Никаких но, мам, не будет. Это моя жизнь, и я не упущу свой шанс, как вы все свои упустили.