Последний трек на стене

Всю дорогу Артём не смыкал глаз — боялся, что спиздят рюкзак, поэтому сидел, вцепившись в него намертво. Ему казалось, что окружающие знают, что у него в сумке огромная куча денег, читают бегущую строку об этом у него на лбу. Он вглядывался в хмурые лица пассажиров, ему чудилась за ним какая-то погоня, которая была, очевидно, только в его голове. Добирался до Москвы он разными способами, меняя транспорт, ловя попутки, петляя, заметая следы, шугаясь от ментов, от их серых шинелей. Но, несмотря на то, что он, усталый, грязный, зашуганный, выглядел как максимально недобропорядочный гражданин, его ни разу не остановили. Наконец, добрался — Москва распахнулась перед ним как космос, как другая планета. Прошмыгнул мимо ментов на вокзале, смешался с толпой. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он покинул город — тогда он думал, что навсегда. Целая жизнь с тех пор прожита. Он уже далеко не тот, кто прежде, да и город изменился — Москва теперь одинокая. Здесь Артёма никто не встретит. Никто его здесь не ждёт, сгорая от нетерпения. Оглядываясь по сторонам, Шатохин чувствовал себя пришлым, туристом, и знал, что будет чувствовать так себя ещё долго. Но на этот раз ему придётся обживаться — по крайней мере до тех пор, пока он не найдёт Глеба, конечно. Оставаться тут они не будут — рванут куда-нибудь подальше от всего и от всех. Вышел из вокзальных ворот, огляделся, остановился, вздохнул и медленно пошёл вперед. Чувство нереальности, словно Москва вокруг него сейчас развеется, а он очнётся в гостиной, на диване, страдая от похмелья и жесткого сушняка. Но с каждым шагом город вокруг него становился твёрже, гранитнее. Да, теперь он действительно здесь. От страшного недосыпа Артёма вскоре начало рубить прямо на улице, и он зашёл в первую попавшуюся маленькую кофейню с едиными ценами на всё. Там присел в уголок, среди мягких подушек — налички в кармане уже не оказалось, он всё по дороге истратил, поэтому пришлось лезть в рюкзак, где на самом дне лежали кирпичики кэша. Пока копался там, не сводя глаз с девушки и парня за стойкой, пальцы коснулись холодного — достал цепочку с крестиком, которая блеснула радостно, когда он впервые за долгое время вытащил её на белый свет, надел её себе на шею, заправил за ворот свитера. Торопливо кофе заглотил, даже вкуса не почувствовал. Не помогло — несколько суток без сна, тут даже цистерна кофе не сработает. Вышел, огляделся внимательнее — совсем рядом горит розовым неоном вывеска, туда и направился. Потом, когда уже понял, что это что-то типа лав отеля — привокзальный притон для встреч — было уже поздно, да и, в общем-то, всё равно. Главное, чтобы было, где голову приклонить. Комната вся в розовых тонах, кровать с балдахином. Артём закинул на неё рюкзак, скинул куртку и прямо в одежде залез под одеяло, завернулся в него с головой. Его бил озноб, веки сделались тяжелыми и отказывались подниматься. Но он всё-таки успел — вставил новую симку, которую ему сунул таджик на вокзале, оформленную на чье-то чужое имя, в телефон, зашёл в инстаграм и Кате написал, что он в городе. «Может, у тебя есть какие-то новости про Глеба? Где он именно, в Москве всё-таки или нет?» Силился дождаться ответа, но не вышло — меньше, чем через пять минут его сморил тяжелый сон. Очнулся только спустя сутки — ему всё снилась, что он, увязая по колено в мутном тумане, как в болоте, гоняется за Глебом, вернее не за ним, а за его тенью, а кто-то черный и страшный за ним самим. Вздрогнул, открыл глаза, нашарил рядом сначала сумку — на месте, потом телефон, открыл директ. «Если его приехал искать, то зря. Он не в Москве и даже не в России. Известно только, что улетел в Нью-Йорк. И перестань мне написывать, пожалуйста, если что-то новое будет известно, я сама напишу» «Я могу помочь чем-то?» «Чем? Его родители всё делают, и в розыск объявили, и частного детектива наняли. Пока тишина» Несколько минут Артём лежал, уставившись в потолок, привыкая к этой новости, к этой новой мысли. Действительно, вышло так, что Глеб сам сбежал, не стал его дожидаться. Но он же звонил ему, звонил сразу после своего дня рождения, незадолго до того как исчезнуть. Мать сказала, что он хотел попрощаться. Может, с собой позвать хотел? От мысли этой у него в груди болезненно защемило. Неужели у Глеба всё ещё оставались к нему чувства, после их жестокого разрыва? Значит, теперь остаётся одно — надо ждать. Рано или поздно, отец его отыщет, тут вообще без вариантов. К тому же, Глеб — ну тепличное по сути растение, долго он не сможет скрываться, да и как он будет жить, на что? Денег он с собой много не увёз в любом случае. И у Артёма сердце сжалось при мысли о том, что Глеб сейчас совсем один где-то в бесконечной далёкой, огромной, враждебной стране, что, наверное, он терпит лишения, в чём-то нуждается. Даже думать об этом невыносимо. Ему вдруг ужасно захотелось выпить — чтобы свыкнуться, смириться с новой правдой. Сбегал до ближайшего магазина, купил бутылку водки, кое-чего поесть, сигареты и вернулся в номер. Включил телевизор — потому что находиться одному после нескольких месяцев, которые он провёл в коллективе, было непривычно, пугающе. Пощелкал каналы — в основном везде одна порнушка. Нашёл более-менее нормальный — шёл ебучий Камеди Клаб. Звук выключил минут через пять — не в настроении он был слушать дерьмовые шутки, зато картинка завораживала. Загорелые красивые мужчины и женщины смеются, скалят рот. Та же атмосфера безмятежности и веселья, которая заворожила когда-то Артёма в московском ресторане, где они сидели с Глебом вдвоём. И так чего не коснись — мысли всё равно возвращались к Глебу, к вопросам — что он сейчас, как, где, какого ему, одинокому, в чужой стране. И некуда бежать от этого. Глотнул прямо из горла, пищевод огнём обожгло, но дрожь внутренняя не отступала. Его ещё потрясывало от адреналина, рука ещё помнили тяжесть пистолета и твёрдый спусковой крючок. Усилием воли он перекинул мысли на друзей — как каждый из них смог добраться, устроиться, какая жизнь ждёт каждого из них. Подумал о матери — там, рядом с сестрой, ей в любом случае будет лучше, она оттает, оживёт, а там, глядишь, и отец вернётся, и тогда точно всё будет хорошо. Сделал ещё глоток и ещё — водка постепенно начала согревать. Загипнотизированный ящиком с мельтешащими картинками, он слушал звуки, доносящиеся из соседней комнаты — там, кажется, еблись. В номере с противоположной стороны ругались и ссорились. А Артём вдруг вспомнил, что у него в Москве есть ещё одно дело — и вовсе не обязательно сидеть, сложа руки и ждать, пока отыщется Глеб. Кое-что уже можно прямо сейчас, прямо сегодня сделать. Сразу полез в его инстаграм в надежде, что там найдёт подсказку — и подсказка, конечно, же нашлась. Федя жить не мог без того, чтобы не натыкать везде геотегов — иначе как его друзья узнают, что он побывал в том или ином пафосном месте? В первой стори он с компашкой футболистов сидит в популярной кальянной, пуская клубы дыма на камеру. Потом видео из машины — быстрая езда под громкую музыку. Следущая уже из клуба — на ней Федя со своей девушкой — они чокаются бокалами, демонстративно страстно обнимаются. Высокая блондинка танцует возле столика, Федя лапает её за обтянутую блестящей тканью тощую задницу и снимает сзади. Чистой воды демонстрация его маскулинность и гетеросексуальности. Внизу табличка — клуб Gipsy. Артём проверил по карте, сколько туда добираться, достал нужную сумму из рюкзака, и вызвал такси, чувствуя, как горячей, адреналиновой волной разливается по телу предвкушение. Пока ехал, раздумывал — что он с ним действительно будет делать, когда встретит? Неужели и правда убьёт? Водка шумела в ушах, не давала собраться с мыслями, будила низменные чувства — злость, боль, агрессию. У него не было с собой ничего, кроме привычного кастета в кармане куртки, и чем он собирался это совершить? Голыми руками? Долго бродил вокруг клуба, проверяя стори — новых не появлялось, и Артём растерялся. Жертва его могла уже свалить куда угодно, и где его потом снова искать? Но тут он заметил его автомобиль, припаркованный кое-как в тёмном переулке неподалёку от клуба. Криво-косо, загородив своим огромным сараем выезд из двора — он явно не хотел ставить на платной парковке. Типичное жлобство обладателей пятимиллионных автомобилей. Артём, спрятавшись за тачкой, стал ждать. Курил одну за одной, промёрз до костей, опьянение давно схлынуло из-за волнения и холода. Но всё равно стоял и ждал почти неподвижно — и простоял бы так до утра, но вдруг услышал стук каблуков и вялые переругивания. Даже издалека было видно насколько он пьян — на ногах еле стоит. Бредёт, опираясь на плечи девушки, навалившись на неё всем своим весом. А у той ножки тоненькие подгибаются, каблуки высоченные дрожат, но его не бросает. — Отвали нахрен… Отцепись, — но при всём при этом Федя ещё и отбрыкивается от неё, отталкивает, пытается сам идти. — Чё ты за мной увязалась, иди обратно к друзьям своим, пидорасам! Я с ними за одним столом сидеть не буду! — И пойду! Тебя в такси посажу, и сразу пойду! — упрямо тряхнула длинными блондинистыми кудрями девушка. — Ебал я в рот это такси, я сам доеду! — Ну, уж нет! Ни за что! Ты же еле стоишь! — Тебе-то что? Ты кто такая вообще есть? — Я? Я твоя девушка, Федь, ты что, ополоумел? Невеста твоя, вообще-то! — Пошла ты нахрен, невеста! Смотреть на тебя тошно! Отвали! — Что? Да ты чего, совсем охренел? Ты кому такое говоришь-то? — девушка остановилась, спихнула его руку со своего плеча. Оставшийся без опоры и поддержки Федя сильно пошатнулся, привалился к капоту тачки. — Слышь, а у тебя же белый есть? — тихо произнёс он. — Мне щаз срочно надо отрезветь, а то доехать не смогу реально.  — Ничего у меня нет! Тебе уже хватит! Тебе всего уже хватит! Я сама тебя довезу! — За руль моего коня захотела? Хуй я тебя пущу. Не рулить бабе на моём корабле… — презрительно фыркнул парень и резко ухватился за её сумочку, на себя рванул. — Дай! Знаю, есть у тебя! Я же сам тебе его давал, сука! Девушка дернула сумку обратно на себя, молния разошлась, вещи оттуда посыпались. Федя, потеряв равновесие, опустился на асфальт, зашарил в темноте по нему ладонями. — Где? Было же, точно знаю! Куда, сука, дела? Одна вынюхала? — Так, это всё! — взвизгнула девушка, отскакивая от него назад. — Это была последняя капля! — Где кокс, сука, я тебя спрашиваю? — взревел Фёдор. — Между нами всё кончено! Понял ты, козёл? — блондинка выпрямилась гордо и, тряхнув локонами, развернулась и поспешила обратно в сторону клуба. — Ну и пошла ты на хрен, — крикнул ей вслед Фёдор, продолжая шарить по мокрому асфальту. — Вали к своим пидорасам, пизда тупая. Артём подошёл уже совсем близко — он стоял с другой стороны машины, наблюдая за тем, как его ненавидимый враг корячится там, на земле, возится, шумно дышит, шмыгает, и осознал вдруг, что он ничего не чувствует. Вот он, здесь, буквально в его руках — можно ударить по голове чем-нибудь тяжелым, и всё для него будет кончено. Возмездие свершится. Но только разве возмездие вернёт ему Глеба? Удовольствие от мести возместит страдания? Так глупо. Всё это время злость помогала Артёму жить, но теперь он понял, что она только его разрушала. Разрушала она и Фёдора — всё, что он творил, он творил явно не от хорошей жизни. От неприятия себя рождалась его тяга к разрушению и к саморазрушению тоже. — Привет, — Артём вышел вперёд, встал над ним. Лицо его скрывал капюшон и темнота. Федя поднял голову, посмотрел, подслеповато щурясь. Он уже совсем как-то обмяк, сидел прямо на грязном асфальте, вытянув ноги в своих дорогущих, брендовых джинсах, и пытался прикурить сигарету, беспомощно щелкая зажигалкой. — Здорово, чёрт, — пробурчал он и отвернулся. Не узнал — или узнал, но ему уже было настолько похуй, что он продолжил огонь высекать. Бесполезно. Пальцы не слушаются, угашенный в мясо, еле сидит. И с этим вот телом Артём собирался драться? Зачем его убивать, если он сам прекрасно с этой задачей справляется? — Где Глеб? Что ты знаешь о нём? — спросил резко. Огонь, вырвавшийся, наконец, из зажигалки, осветил его бледное лицо, и Артём увидел, что при упоминании Глеба он еле заметно вздрогнул. — Просто скажи, что ты знаешь, и я тебя отпущу, — пообещал Шатохин. Фёдор усмехнулся — капризные, пухлые губы разъехались в неком подобии издевательской улыбки. — О, башкирский беспризорник? Ты что ли? Какими судьбами? Шатохин подошёл ближе, присел на корточки перед ним, сигарету из пальцев ловко выхватил, отбросил в сторону и еще раз медленно произнёс: — Скажи мне, что с Глебом, и я уйду. — Иди нахуй сейчас уже, сделай одолжение, а? Увидев, что парень одной рукой тянется к карману, Артём руку его перехватил и резко вывернул. Федя зубами лязгнул от боли, попытался его ногами ударить. Но драться с ним было всё равно, что драться с ребенком — движения заторможенные, взгляд расфокусированный. — Что же ты с собой делаешь-то, а, — посетовал Артём сразу после того пару раз ударил его кулаком в нос. — У тебя же всё есть. Чего тебе ещё не хватает, что ты такое с собой творишь? Федя сопротивлялся и изворачивался, кровь медленно стекала по губам, но Артём крепко держал его, упираясь коленом в грудь, продолжая заламывать руку. Когда парень оказался абсолютно обездвижен, Шатохин подобрал с пола тлеющую сигарету и с силой её в ладонь вдавил. Слушал, как Федя воет от боли, но не отпускал — вдавливал ещё сильнее, пока не почувствовал запах горящего мяса. — Говори, — потребовал он. — Где Глеб, куда он уехал? — Ниче не знаю, — прошипел Фёдор. — Знаю столько же, сколько все остальные — нихуя. Он никому ничего не сказал, ни слова. Просто взял и исчез. Как в воду канул. — Куда? Куда он уехал? Ты не всё сказал мне. Я буду тушить об тебя сиги, как об пепельницу, пока не расскажешь мне всё, что знаешь, и следующим на очереди будет твоё смазливое ебало, — предупредил его Артём. — Ну, в Штаты. В Нью-Йорк, — с неохотой выплюнул он эти слова Артёму в лицо. — Больше нихуя не знаю, отъебись ты от меня. — Ты хоть понимаешь, что это ты всё сделал? Что это из-за тебя он свалил? Ты нахуй всё разрушил… — Да не из-за меня, чё ты гонишь, — огрызнулся Фёдор. — И не из-за тебя, уж поверь. Много чести ты себе воображаешь. Ему было заебись без тебя. Он даже не расстроился. Он был рад от тебя избавиться. — Ты врёшь, — Артём ударил ещё — но без ярости, с холодным пониманием, что абсолютно всё, что он говорит — неправда, всё наоборот. Значит, Глеб действительно расстроился. Значит, ему и правда было хуево, и предчувствие его не обмануло. — Тебе пиздец, — пообещал ему Фёдор, отплевываясь от крови, заливающую носоглотку. Он, кажется, начал отходить и потихоньку трезветь. — Я тебя урою. — Не уроешь, — очень тихо произнёс Артём. — Потому что я тебя сейчас убью. Зрачки расширились, в них страх — что-то в голосе Шатохина было такое, что Фёдор сразу поверил, затрепыхался в его захвате. Наверное, спокойная решимость — потому что на миг и самому Артёму показалось, что это единственный выход. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза — потенциальный убийца и его потенциальная жертва, но Артём ничего не мог поделать с тем, что видел в своём сопернике человека, и эту черту перейти он уже не мог. Ещё один грех на душу брать не хотелось — итак груз, который ему теперь нести на себе всю оставшуюся жизнь, слишком тяжел. Понимая, что все сомнения Федор сейчас читает у него в глазах, Артём их отвёл. — Ты понимаешь, что я могу тебя прикончить. Ты это понимаешь? — Артем потряс его за плечо. Парень ничего не ответил — напряжённо ждал, когда Артём что-то для себя решит. — У меня в кармане нож, — соврал Шатохин. — А у меня в машине ствол, — выпалил Фёдор. — Но ты до него не доберешься. Не успеешь. Они оба замолчали, исподлобья друг друга разглядывая. — Я тебя отпущу. А ты оставишь нас в покое — меня и Глеба. — Нет никаких «вас»! — возмутился Фёдор. — Нет никаких тебя и Глеба! Не было и никогда уже больше не будет! — А это уже тебя не касается, — Артём пропустил очередное его пиздабольство мимо ушей. — Доставай телефон. — Что? — Телефон, говорю, гони. И, так как Федя не послушался, Шатохин принялся сам его обыскивать, обшаривать карманы. Наконец, мобильник, в котором должны были храниться все компрометирующие фотки, был найден, Артём засунул его себе в куртку, привстал медленно, ожидая, что в любой момент парень может на него кинуться. — А теперь я уйду. Помни, что я оставил тебя в живых. И никогда больше не объявляйся. Он встал, засунул руку во внутренний карман куртки, достал пачку денег и швырнул ему под ноги, как кость кидают голодному псу. — И бабки свои забери. Твой ебучий бонус. Отвернулся, начал медленно отходить, чутко прислушиваясь, и интуиция его не подвела — Федя накинулся на него, едва только смог встать на ноги. Пришлось ударом кулака с кастетом его уложить обратно. Удар пришёлся куда-то в челюсть, которая при встрече с железом хрустнула, и парень повалился обратно на асфальт, теперь уже в глубокий нокаут. Деньги, перевязанные резинкой, трепыхались на ветру. Мобильник он сразу в реку с моста выбросил, когда шёл в никуда, по ночной Москве, долго петляя в старых дворах и узких улочках, заметая по привычке следы. Вернулся в отель, схватился было за початую бутылку, но уже не лезло. Да и не хотелось ему больше бухать — всё, хватит. Он был рад — да, он был горд за себя, что ничего непоправимого не сотворил, что не наделал глупостей, не накосячил ещё больше, чем уже успел. И с этого момента он абсолютно точно решил стать другим — тем человеком, который был бы Глеба достоин. Потому что теперь Артём, кажется, понял, почему Глеб его полюбил — не за то, каким он был, а за то, каким он мог бы стать. Глеб видел его настоящего сквозь фальшивое и наносное и верил, что наступит день, когда он сбросит всё это с себя и из гусеницы в прекрасную бабочку превратится. Он вылил оставшуюся водку в раковину и бутылку выбросил. Пустоту в его сердце невозможно было заполнить алкоголем. Хотелось бы заполнить её надеждой — но как она была мала. Что ему делать в этом городе, где нет Глеба? Без него он ему нахуй не нужен. Миллионы людей, но нет самого главного. Что ему остаётся? Ехать туда, за ним, пытаться отыскать его следы в совершенно чужой стране? Это немыслимо, ещё хуже, чем иголку в стоге сена отыскать. Его отец наверняка нанял лучших специалистов. Да и вряд ли его из страны выпустят с открытым уголовным делом. Ему даже загранпаспорт не оформят и визу не дадут. А это значит, что нужно просто ждать — ждать, когда его найдут и вернут домой. Сможет ли Артём тогда с ним как-то связаться или отец его сразу же закроет? Артём перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, зарылся в неё, чувствуя, что голову начинает терять от отчаянья. Не за что зацепиться. Ничего сделать нельзя. Тупик. Опоздал. Опоздал. Он тупо опоздал. Но всё-таки надо взять себя в руки и жить дальше, пытаясь сохранить надежду в сердце. Главное верить в лучшее. Другого у Артёма не было варианта. Ему удалось снять квартиру — без договора, без документов, несовершеннолетнему это было сделать не так просто, поэтому лучшее, что он смог найти — это небольшая однушка в Люберцах. Дом был не новый, обстановка внутри старушачья. Артём пообещал сделать ремонт, и легкомысленный парень, который сдавал эту доставшуюся ему от бабушки квартиру, разрешил делать с ней всё, что его душе будет угодно. Они пожали друг другу руки, Артём передал ему деньги сразу за три месяца, и больше его не видел. Переводил бабки на карту, и этого было достаточно. В то время Артём часто задавался вопросом — а что Глебу нравится? Какой его любимый цвет? Какие подушки он бы выбрал? Какой плед? Какие тарелки? Таскаясь в одиночестве по набитой семейными парочками «Икее» он мысленно обращался к нему, но тот Глеб, из его памяти, разумеется, ему ничего не отвечал, поэтому ему пришлось вспоминать, как всё было устроено у него дома, в его комнате, и пытаться что-то похожее изобразить. Он занимался всем сам, всё делал своими руками — и обои старые отдирал, и штукатурил, и клеил, переклеивал, переделывал, перекрашивал, и заново начинал. Ему нравилось это делать, и он боялся дня, когда всё закончится, потому что ремонт позволял занимать не только руки, но и метущийся разум. Но настал и тот день, когда ремонт подошел к концу. Новые тарелки были расставлены на свежевыкрашенной кухне, на раскладном диване лежал пушистый, уютный плед. Жильё для них, их общий дом был готов, а о Глебе всё ещё не было вестей, и Артём чувствовал себя в этих жизнерадостных декорациях ещё более одиноко, чем когда-либо. Затем он занялся собой — сходил в парикмахерскую, прикупил шмоток. Впервые в жизни можно было не смотреть на ценник, покупать то, что нравиться, что идёт, а не выискивать самое дешевое на распродаже. Увидев себя в первый раз в зеркале, он сначала не узнал себя — он стал похож на нормального, приличного человека в этих дорогих кроссовках и модной рубашке, ничего общего с тем нищим гопником со сбитыми костяшками и в синяках. Он даже поймал на себе парочку заинтересованных взглядов девушек, когда ужинал после изнуряющего шопинга в кафе. Свой взгляд он отвёл сразу же и сидел, уставившись в свою тарелку, стараясь не подавать ненужных сигналов. Он ни на кого не мог смотреть, ни одной мысли не допускал о том, что может быть с кем-то, кроме Глеба — он уже давно понял, что не сможет. А когда, тем же вечером, он заметил, что ему откровенно строит глазки стоящий рядом пацан в метро, он отшатнулся и сразу же вышел. «Вот тебе и Москва ебучая», — подумал он про себя, когда ждал следующий поезд. Достаточно способов устроить свою личную жизнь. И, несмотря на то, что иногда от нестерпимого желания ему хотелось лезть на стену, он не спешил его удовлетворять и искать разовых партнёров. Не теперь, когда он точно знал, что ему есть чего ждать. Это был первый в его жизни день рождения, который он провёл в абсолютном одиночестве. В этом городе никому до него дела не было, обзавестись новыми друзьями было практически нереально — к тому же, Артём редко выходил из дома. С утра он позвонил тёте, потом поговорил с матерью — узнал у них как продвигается дело у отца, какие у него новости. Потом помолчали — между ними чувствовался явный холодок, заметно было, что мать всё ещё злится. После того, как положил трубку, решил вдруг позвонить Павлу Андреевичу — они не общались с тех пор, как Артём уехал в Комсомольск. Шатохин старался не связываться с людьми из своего прошлого — не хотел их подставлять, да и о себе лишний раз напоминать не хотелось. Но тут был скорее импульс — настолько ему было одиноко. Он уже и забыл, какого это — нормально разговаривать, совсем одичал. К тому же была объективная причина — он знал, что у его учителя день рождения примерно тогда же, когда и у него, но точную дату не мог вспомнить. Коря себя за плохую память, из которой ему также не удалось выудить цифры его мобильного, он набрал номер, который был указан на сайте завода и, попав на секретаря, упросил её позвать мастера к телефону. Он его сразу же узнал, обрадовался. — Артём! Как же ты? Что же ты так пропал? — потом как споткнулся, опомнился — видимо, слухи о том, что Шатохин натворил перед самым отъездом дошли и до него. — Да так уж вышло, — уклончиво ответил Артём. — Вы как? — Я как? А ты-то как, рассказывай! — Да ничего. — Занимаешься ювелиркой? Делаешь что-нибудь? — Нет… Не сложилось. — Понимаю… Учишься, да? Времени ни на что нет. — И не учусь, к сожалению. А вот времени полно… — сказал Артём и торопливо перевёл разговор. — Я что хотел-то… У вас же День Рождения. Я не помню, когда точно, помню только, что у нас с вами как-то близко… — Да, точно. У меня двадцать восьмого мая, у тебя в июне, первого! — Значит, прошло уже… С прошедшим! — Спасибо, Артём. И тебя поздравляю! И всё-таки… Где ты сейчас, как? — В Москве, — ему Артём решился сказать — знал, что дальше информация никогда не пойдёт. — Сюда переехал. — Как и хотел? — обрадовался мужчина. — Молодец какой! — Да… пока особо не с чем… — Так почему ты заниматься-то забросил? Тебе вроде нравилось? — Да я не знаю даже куда тут и что… Как-то растерялся что ли. Никого не знаю здесь. Ни одного человека. — Почему же ты раньше не позвонил? Я же говорил тебе про своего друга, который держит ювелирку. Ты помнишь? — Да, что-то такое припоминаю. — Мы давно с ним не виделись, но связь всё-таки поддерживаем. Он мне на днях звонил, поздравлял. Давай я с ним свяжусь, поговорю о тебе. Пусть он тебе поможет, подскажет, как и куда. Если ты хочешь этим заниматься, конечно. — Не стоит, неудобно мне как-то, — сказал Артём, но про себя задумался — ему действительно после окончания ремонта заняться было абсолютно нечем, и он откровенно скучал. Так почему бы и нет? Пока он ждёт Глеба… — Ничего тут неудобного нет, — возразил мужчина. — Мне не сложно. Просто попрошу его тебе подсказать куда приткнуться, может, поучиться где… У тебя как с деньгами? Деньги нужны? Потому что, если надо, я могу… — Нет, нет, не нужно. Деньги не проблема вообще, — Артём впервые произнёс эту фразу — и с большим удовольствием. — Ну, хорошо. И, может, у него работа какая для тебя найдётся. Кто знает. Они обменялись телефонами, и на следующий день мужчина ему позвонил, чтобы продиктовать адрес. Ювелирный магазин, ломбард и мастерская находились в одном из старых домов, в переулке, куда Артём свернул с Тверской. Их первая встреча прошла скомкано и неловко — мужчина сразу, с порога попросил его продемонстрировать свои умения. Артём сел за чужой верстак, взялся замерзшими, одеревеневшими пальцами за инструмент, что-то показал. Мужчина навис над ним тенью, дышал в затылок, внимательно за его движениями смотрел. — Понятно всё, — прошло меньше минуты, как он уже вынес вердикт. — Косорукий. Да уж, кого Пашка мне прислал. Ну, а эскизы свои посмотреть хотя бы принёс? Портфолио? Артём обреченно покачал головой. Мужчина нахмурился, уставившись на его руки. — Практика! Нужно много практики! — резюмировал он. Тут же достал блокнот из кармана, что-то быстро начеркал, вырвал и Артёму протянул. — Ну и учиться нужно, конечно. Я учить тебя не буду — мне есть чем заняться. Обратись сюда — это толковые ребята, хорошие курсы, лишнего не дают, только самое необходимое. Скажешь, что от меня — Ефима Степановича, встретят тебя как родного. Артём взял листочек, поблагодарил и повернулся, чтобы направиться к выходу, но мужчина ему крикнул вслед. — И сюда приходи — посажу тебя к мастеру, будешь в работу въезжать потихоньку. И Артём окунулся во всё это с головой, так, что ни на что иное больше не оставалось времени — с раннего утра он ехал на курсы, где его учили всяким тонкостям профессии: рисовать эскизы, работать с компьютерной программой, на которой делались 3-d модели украшений, отличать настоящие камни от фальшивых, изготовлять сотни различных видов плетения, а после них ехал сразу же в мастерскую. Очень скоро Артём понял, чем конкретно они там занимаются. Две основные статьи дохода — переделка краденых драгоценностей и изготовление реплик известных ювелирных брендов. Ирония судьбы — то, от чего он бежал, от чего он хотел избавиться в своей прошлой жизни, нашло его в новой здесь. Видимо, то была его карма, так было написано у него на роду — быть вне закона, на теневой стороне. И всё-таки здесь ему нравилось, нравилось то, чем он занимался — пока он корпел над особенно тонкими элементами, забывал обо всем на свете. Он сутками просиживал в мастерской, насквозь пропитанной запахом полировальных паст, всевозможных кислот, обезжиривателей и стружки. Сидел до тех пор, пока вечно согнутые спина и шея не начинали болеть, глаза слезиться, словно в них песок насыпали, а руки, все в мозолях, порезах, стёртые, отказывались слушаться. Но возвращался он всё равно в пустую квартиру. Ужинал наскоро готовой покупной едой, выпивал банку или две пива и засыпал. На следующий день всё по новой. Время покатилось вперед, увеличивая скорость. Артём старался, чтобы у него не было выходных — они ему были не нужны. Даже, когда его отправляли домой, настаивали, что ему нужно отдохнуть, он всё равно приезжал на работу: помогал девочкам-продавщицам в магазине, помогал в ломбарде, готов был делать всё, что угодно только бы не оставаться наедине со своими мыслями. Ну, а когда его всё-таки выпроваживали, отправлялся гулять. Открывал для себя Москву, вспоминая то, с какой любовью Глеб говорил о своём родном городе. Он очень любил его, так неужели он смог бы уехать отсюда навсегда? В Парке Горького, где Артём чаще всего проводил летние вечера, гремели выпускные. И он вспоминал, как Глеб говорил ему — вот отгуляешь выпускной, ко мне приедешь, мы полетим вместе отдыхать и больше никогда не расстанемся. И вот как всё вышло — ни ему, ни Глебу не судьба было выпуститься, не для них была и волнительная экзаменационная лихорадка и беспокойство поступления. Они оба вышли из игры, и теперь Артём наблюдал за улыбающимися, ещё совсем детскими лицами выпускников, и чувствовал свою отгороженность от мира их простых, но таких человеческих радостей. Всё происходящее вокруг было незначимым — важным было лишь то, что Артём никак не мог вспомнить дату, когда они с Глебом впервые встретились, и от этого ему было почему-то невыносимо грустно. Ему хотелось, чтобы у них всё было как у нормальных людей — какие-то свои даты, годовщины, свидания. Совместный быт, в конце концов. Он хотел бы пообещать, что всё это обязательно у них будет, вот только обещать было некому, поэтому он просто говорил это сам себе. Артём не умел молиться, но просил — пусть это изматывающее душу ожидание закончится, пусть Глеб найдётся. Живым, невредимым, здоровым. Он понимал, что больше особо ничего не может сделать — только вот так вот просить, потому что здесь ему могло помочь действительно только чудо. Для Артёма, который наслаждался летним вечером в Москве в первый раз, он казался по-настоящему волшебным. Он сидел на ступеньках набережной, провожая взглядом проплывающие мимо кораблики. Высокое, ясное, голубое небо было покрыто у горизонта розоватой дымкой, сквозь которую на поверхность реки падали золотистые закатные солнечные лучи. Запах всяких вкусностей, которые готовили тут же, на открытом гриле, на веранде кафе, витал в прозрачном воздухе. Красивые, нарядно одетые люди неспешно прогуливались вдоль набережной. На специальной площадке кружились в танце пары. Музыка. Лето. Любовь. Прикрыв глаза, Артём на секунду представил себе Глеба — и увидел его образ рядом с собой. Если бы у него была возможность взять сейчас его за руку, он бы обязательно это сделал, наплевав на всё и на всех. Если бы он был сейчас рядом с ним — не было бы человека на свете счастливее, чем Артём. Но никого рядом не было, и Артёму только и оставалось разговаривать с ним мысленно: «Почему ты не можешь мне дать знать о себе? Написать хотя бы пару строк. Пошли мне знак, дай знать, что я не зря жду, не зря здесь загибаюсь…» Он просидел так на набережной до тех пор, пока не потемнело. Глядя на круглый диск желтоватой Луны, он думал о том, что Глеб — где бы он сейчас не находился — тоже может посмотреть на небо и увидеть её. И эта единственная близость из тех, что им теперь доступна. Осенью, дождливым, хмурым ноябрём Артём ходил вокруг его дома, вглядываясь в окна на десятом этаже. О Глебе по-прежнему не было никаких вестей. Шатохин был здесь уже не первый раз — он видел и его родителей, и его подросшего брата. В этот вечер всё было также, как и всегда — подъехала чёрная «бэха», из неё вышло всё семейство, отец достал из багажника сумки, наполненные продуктами, и они втроём зашли в подъезд. Тщетно Артём пытался понять что-то, вглядываясь в их лица — у отца оно было непроницаемое, у матери отрешенное, брат шёл, уткнувшись в телефон. Артём дождался, когда в их окнах загорится свет и потихоньку пошёл в сторону метро. По дороге увидел кафе, где они сидели тогда с Глебом. Хотел пройти мимо, чтобы не будить в себе воспоминаний, но что-то как магнитом притянуло ближе подойти — заглянул внутрь через стеклянную стену и увидел Катю. Она сидела на том самом месте. Одна за столиком, перед ней дымящаяся тарелка и бокал вина. Артём помялся немного, но всё-таки решился зайти внутрь, подошёл к столику, осторожно присел. Девушка подняла густо подведенные ярко-голубые глаза. В них промелькнуло узнавание пополам с удивлением. — Это ты, что ли? Артём? Ты меня теперь и в живую преследуешь? — Извини. Просто был здесь неподалеку, решил зайти поесть. Если ты ждешь кого-то, то я пересяду. — Да нет, — девушка опустила глаза в тарелку. — Никого не жду. Можешь сидеть, если хочешь. Подошёл официант, Артём, не определившись с меню, ткнул пальцем в её сторону: — Мне… тоже самое. Вот это. — Ризотто, — подсказала Катя. — Ризотто, — повторил Шатохин. Официант ушёл, они остались одни. Помолчали, украдкой разглядывая друг друга. Артём заметил, что девушка сильно похудела со дня их последней встречи, погрустнела, осунулась. У неё в инстаграме и после исчезновения Глеба продолжались тусовки и веселье, но сейчас перед Артёмом сидела девушка, которая, казалось, не умеет улыбаться. Под глазами залегли темные круги, длинные, гладкие волосы собраны в низкий хвост. Одета строго — белая блузка, юбка карандаш, рядом на сидении чёрная кожаная сумка. — А ты приоделся, я смотрю, — сказала девушка — видимо, её тоже тяготило повисшее молчание. — Да, походил по магазинам. Вроде ничего так. — Ага, прикольно. Она равнодушно ковыряла вилкой в почти полной тарелке, зато попросила официанта, который принёс блюдо для Артёма, повторить бокал с вином ещё раз. — А ты переехал, значит. Насовсем? — спросила она. — Типа. Насовсем или нет — пока что не знаю. Дальше видно будет. — Учишься? — Да, вроде бы. — Нравится? — Да. Я как бы этим заниматься как раз и хотел. — А мне вот учиться совсем не нравиться, — неожиданно призналась Катя. — Зачем родителей послушала и пошла туда, не знаю. Вообще не моё. Просиживаю там штаны с девяти утра до пяти вечера, у меня от этой монотонной зубрежки уже крыша едет. Такие все серьезные вокруг, в очках, фе. Студенческую жизнь я себе как-то по-другому представляла. — Как в дурацких американских комедиях? — вставил Артём. — Да-да, — согласно закивала девушка. — Типа. К тому, насколько печально оказалось всё в российской действительности, жизнь меня не готовила. Она отхлебнула до половины вино и помахала рукой официанту, указывая на бокал. — Может, сразу бутылку, чтобы пацана не гонять? — пошутил Артём. — А давай! Ты будешь? — и, не дождавшись ответа, вновь замахала руками. — Официант! Отменяем бокал! Несите бутылку. Она допила остаток. Лицо её раскраснелось, и, кажется, она была даже рада возможности с кем-то поговорить, потому что тут же начала снова: — Мне кажется, правильно Глеб сделал, что свалил, всё он сделал правильно. Бросил всю эту херню, всю эту школьную поеботу и уехал — следом за своей мечтой, — Катя дождалась, пока официант снова наполнит её бокал из открытой бутылки, глотнула и добавила: — Нечего тут ловить, в этой стране, это я тебе точно говорю! Нечего! Артём оторвался от своего блюда, которое оказалось неожиданно вкусным — она сама упомянула Глеба первая, а он всё думал, как бы ненавязчиво попытаться что-то о нём разузнать. — Значит, он вслед за мечтой уехал? — осторожно уточнил он. — Да! Наверное. Ну, мне так кажется. По крайне мере, мне хочется верить в то, что сейчас он живет своей лучшей жизнью. Артём согласно кивнул, девушка ещё вина пригубила. — Волнуюсь только о том, как он там без лекарств… Но с другой стороны, может, если живешь жизнью мечты, тогда и все болезни отступают? — Какие лекарства? Что за болезни? — переспросил Артём. — Ты о чем? — В смысле? — Катя посмотрела на него подозрительно. — Ну, ты же знаешь. И, вглядываясь в его удивленное лицо, пробормотала: — Так знаешь или нет? — О чём? О чём мне надо знать? — Ну, о диагнозах его. — Ннет… Я не в курсе. Ты о чем вообще? Катя насторожилась. — А ты вообще тогда кто такой? Какой ты друг ему, если даже не в курсе? А теперь так за него беспокоишься — с чего? Артём, потупившись, молчал. Он был уверен, что Глебу бы не понравилось, если бы он сейчас начал перед Катей распинаться и рассказывать о своих чувствах, об их истинных отношениях. Но Катя сказала всё сама. — Значит, вы были вместе, а ты даже не знал? Ну, охренеть тогда вообще. — Мы не… Он не… — замялся Артём, но она его оборвала. — Хорош мямлить. Я не слепая, я может быть знаю не всё, но вижу достаточно для того, чтобы понять, что между вами что-то было. И что ты поступил с ним как последний козёл. — Но я не… — Только не оправдывайся. Ты Глебу много боли причинил. Если бы ты его видел тогда, каким он был сразу после твоего отъезда. Его просто размазало. Я его знаю с детства, но он никогда не был таким, никогда! У него много проблем в жизни — отец его просто на живую ломал, но он всегда держался. Гнулся, но не ломался. И его болезнь — он всегда боролся с ней, верил, что однажды сможет жить без колёс, без врачей. Но ты… Что-то в нём тогда сломалось, что-то очень важное, самая суть, стержень. Девушка сделала глоток, помолчала немного, чтобы перевести дух, а Артём с замиранием сердца ждал, когда она снова начнёт говорить. — Он много говорил о тебе, когда из Уфы вернулся, кажется, ни о чём другом говорить вообще был не в состоянии. Улыбался, когда в телефоне зависал, когда видел, что ты ему пишешь. Я ещё тогда начала догадываться, но старалась ему в душу не лезть — захочет, сам всё расскажет, зачем лишний раз его дергать. Но я никогда не видела его таким счастливым как в тот день с тобой. Взъерошенный, лохматый, уставший, рубашка кое-как застегнута, майка наизнанку — но глаза сияют. Тогда мне всё стало понятно и без слов. Не знаю, что там у вас случилось после, но, когда ты уехал, это был уже совершенно другой человек. На самом деле, это было страшно. Катя снова прервалась для того, чтобы выпить. Артём напряженно ловил каждое её слово. — Смотреть на то, как близкий человек себя так стремительно уничтожает — врагу такого не пожелаешь. Он бухал, употреблял, на тачке гонял бухим и непристёгнутым. На врачей забил. На школу забил, на репетиторов. На футбол. Сразу на первой же игре травму получил — неудивительно, учитывая, в какой он вообще был ужасной форме. Но те ребята, кто видели, говорят, что он это специально. Специально, чтобы на футбол больше не ходить. Отец его… — Катя покачала головой, прикрыв глаза. — Что только не делал. Рвал и метал. Но не мог никак с ним справиться. Всё грозился отдать его в интернат, и тут вроде бы и правда решился. Но Глебу как восемнадцать исполнилось, он сказал всё — теперь я буду делать всё, что захочу, я теперь сам буду решать. Вскоре после этого нашего с ним разговора он утром встал, позавтракал с семьей, поцеловал мать, обнял брата. Отец его довёз до школы, высадил. На глазах у девушки заблестели слёзы, и она заморгала быстрее, пытаясь их прогнать. — А Глеб рюкзак свой в первой же мусорке оставил, там же телефон, и в аэропорт поехал. У него была открытая виза в Штаты, в следующем месяце она истекала. Известно, что на границе в паспорте ему проставили разрешенные полгода. Скоро эти полгода истекают. Вернется ли он тогда? Сильно сомневаюсь. — А он… — голос у Артёма срывался. — Всё-таки… Не пытался как-то связаться с тобой? Поговорить? Сообщить о себе что-нибудь? — Нет, — уверенно ответила Катя. — Ничего. Тишина вообще полная. В новую жизнь он не стал никого брать. И так правильно, наверное. Она допила бокал, отставила его пустой в сторону. — Ну, а что насчет… болезни? Что хоть за болезнь? — Если Глеб не счёл нужным рассказать тебе, разве могу я за него рассказывать? — Он хотел, — с сожалением признался Артём. — Хотел что-то мне рассказать в самый последний день перед моим отъездом, но я тогда не понял… Подумал, он про другое рассказать хочет. А он, наверное, как раз про то… Он тогда такой встревоженный был, такой взволнованный… — А может теперь это и неважно всё, — рассуждала вслух девушка. — Сейчас-то уже смысл скрывать… Катя подумала ещё немного и, наконец, решилась. — У него биполярное расстройство, — сказала она. — С детства. Началось всё как затяжная депрессия, ну, а потом понеслось. Если не знаешь, что это — погугли. Жуткая херня, очень тяжелая. Не поддаётся лечению, только коррекции. Ему постоянно меняли препараты, пробовали разные схемы, из-за границы колеса привозили — но всё это быстро переставало работать. Плюс к таблеткам три-четыре раза в неделю сеанс у психолога. Ему действительно было тяжело, но он был таким… таким светлым. Весёлым, открытым, улыбчивым… Если не знаешь, никогда в жизни не подумаешь с чем ему приходилось бороться каждый день. Да он и не говорил — всегда всё в себе держал, скрывал все проблемы постоянно, никогда не жаловался. Артём молчал — его как обухом по голове ударило этой новостью. Если бы он раньше знал, что у Глеба проблем ещё больше, а надежд на нормальную жизнь ещё меньше, чем у него самого, он бы точно вёл себя совершенно по-другому. Заботился бы о нем, относился бы как к чему-то ранимому и хрупкому. Чаще бы гладил по волосам и целовал — уж точно чаще, чем трахал. Катя полезла в сумочку, достала зеркало, начала вытирать глаза, следы потёкшей туши. — Наверное, он боялся об этом говорить тебе, боялся, как ты на это отреагируешь, — продолжила она. — У нас в стране психологические проблемы ещё сильно стигматизированы, сам понимаешь. Попробуй, скажи кому-нибудь, что у тебя проблемы с головой — такого говна в свой адрес наслушаешься. Он этого стеснялся очень, не хотел, чтобы кто-то знал, хотел, чтобы к нему относились как к обычному, нормальному человеку. Не хотел ебучей жалости. — Я понимаю, — сказал Артём, а про себя подумал — «только слишком поздно» — Мне так не хватает его, — очень тихо произнесла девушка и потянулась за бокалом. Артём взял бутылку, долил остаток ей и себе. — Мне очень жаль, — сказал он. — Мне тоже, — сказала Катя и, смахнув слезы, достала кошелёк. — Я оплачу, — Артём накрыл счёт ладонью. — Спасибо большое за то, что поговорила. — Тебе спасибо за компанию. — Ты мне… сообщишь, если что? — Сообщу, конечно. Только я завтра уезжаю. — Как? Куда это? Ты же учишься. — Мне предложили модельный контракт в Китае — может, это и не самый блестящий вариант, конечно, но я уже решила отсюда ливать. Я теперь точно знаю, что вот это вот: универ, учеба, экзамены, не для меня. Для кого-то другого, да. Но не для меня. Хочется другой жизни — более яркой, интересной что ли. Бывает же у кого-нибудь такая или нет? Или только в фильмах, в книгах, песнях? Как ты считаешь? — Наверное, — растерялся Артём. — Да, наверное, бывает. Не везде же серость и мрак. Кто-то из семи миллиардов и впрямь живёт жизнью мечты. Шатохин расплатился, и они вместе вышли на улицу. — А для кого-то такая жизнь, как у тебя — жизнь мечты, — сказал Артём, вспомнив девушек из Комсомольска, работающих проститутками за полтора косаря. — У тебя есть всё — богатые родители, тусовки, деньги, модельная внешность, крутой универ, перспективы. Чем не яркая, интересная жизнь? У кого-то вообще нихуя. — Это всё, конечно, здорово, — сказал Катя, затягиваясь тоненькой фиолетовой сигареткой. — Но то, что ты перечислил, это ещё не всё. Можно иметь всё это, а внутри умирать. Не знаю, что это, как это называется… Самореализация, что ли. Называй, как хочешь. Какой-то жар в груди, какой-то внутренний голос, который шепчет тебе, что, если ты не попробуешь, не рискнешь, не кинешься в пропасть, то потом будешь очень сильно жалеть. Таким поворотных моментов не много, но ты всегда их чувствуешь. Это моменты, когда ты сам должен вцепиться в руль своей судьбы и повернуть его туда, куда тебе надо. Всё остальное просто перестаёт существовать. И сейчас у меня как раз такой. — Думаешь, у Глеба также было? — робко поинтересовался Артём. — Вот насчёт Глеба, честно, не знаю. Иногда мне кажется, что он от отчаянья какого-то в эту пропасть кинулся. Он очень сложный мальчик, всегда таким был. Есть, знаешь, люди, которых ты видишь насквозь с первого взгляда. Есть те, которых ты разгадываешь спустя месяц, два, полгода, год общения. Ты их выпиваешь до дна и всё — ты их исчерпал. Но не Глеб — это бездонный колодец. В нём столько всего. Никому никогда не суждено его до конца узнать. — А вы… Вы с ним были вместе? Перед тем, как он уехал? — Хочешь спросить, спали ли мы с ним? Нет. Конечно, нет. Он мне уже как брат был, о чём ты вообще. — Хорошо, — у Артёма как гора с плеч свалилась — он с самого начала хотел задать этот вопрос, но всё никак не решался. Но тут же его опять кольнула тревога. — А он с кем-нибудь…? Ты не знаешь? — Ну, в трусы я ему не заглядывала, свечку не держала. Вроде бы нет, а так… кто его знает? — Удачи тебе, — сказал Артём, когда они уже стояли у дверей её подъезда. — Родители молодцы, что тебя отпустили. — А кто сказал, что они меня отпустили? — девушка лукаво улыбнулась. — Никто меня не пускал. Завтра утром обниму их, обниму сестренку. Попрошу отца подбросить меня в универ. А потом выйду оттуда, выкину этот ебаный портфель со скучными учебниками, в которых нет правды, нет жизни, в мусорное ведро, и поеду в аэропорт. Потом, конечно, я им всё объясню. Надеюсь, они меня поймут, действительно. Ну, а куда им деваться? Они же мои родители, они меня в любом случае примут и поймут. — Если ты так в них уверена, значит, по-любому тебе с ними повезло. И всё-таки… Ты не боишься? Что это ошибка? Что потом пожалеешь, что бросила универ? На мгновение девушка и правда задумалась. Но спустя несколько секунд её лицо просветлело. — Да даже если и так. Даже если потом пожалею. Это будет моя жизнь, моя ошибка. И мне за неё отвечать. Перед самым Новым годом выпустили отца. Артём съездил к ним, в Петербург, где сестра с матерью уже плотно обосновались - тетка туда и своих кошек тоже перевезла. Они обе начали работать риэлторами, и дело у них спорилось, они даже помолодели обе, приоделись, похорошели. Отцу, конечно, ещё только предстояло вернуться к нормальный жизни, и его ждал долгий путь. Он был неразговорчив, насторожен, растерян и новым местом жительства, и изменениями, которые произошли с женой и с сыном. Пока его не было всё стало другим — и семья его, и страна, и город. Встреча прошла тепло, но всё-таки между ними по прежнему чувствовалось напряжение. Артём уже чувствовал себя чужим — он вырос, отделился от них, жил своей собственной жизнью. Поэтому он отклонил предложение родителей остаться в Петербурге — он продолжал ждать, несмотря на то, что прошло уже так много времени. Он закончил курсы и полноценно работал — у него неплохо получалось, ему доверяли всё более ответственные и серьезные изделия. Но в личной жизни не изменилось ничего — он всё так же жил один. Приготовленные для Глеба кружки, тарелки, чашки покрывались пылью в кухонных шкафах. Он мог бы забыть его уже, но, конечно же, не забыл. В сомнениях и муках он прожил зиму, и весну, и лето, то теряя веру, то обретая её вновь, пока в один не особо прекрасный день не проснулся с предчувствием, что сегодня точно что-то должно произойти. Он застыл, чутко прислушивался к самому себе, растил в душе это странное чувство. Вцепился в него намертво, как в свою самую последнюю надежду и просил: «Ну, не может же это всё в самом деле длиться вечно. Да, я много плохого сделал, я воровал, я лгал, я избивал людей, но неужели мне за это светит пожизненное? Дальше так продолжаться больше не может. Это слишком жестоко, это невыносимо…» С тех пор как Артём приехал в Москву, Глеб ему больше не снился, только в самую первую ночь, и это было ещё мучительнее. Больно было узнавать в каждом прохожем своего любимого, больно было ложиться спать с надеждой, что по крайней мере во сне он сможет его увидеть — и не видеть ничего. Это пугало. Но сегодня ночью что-то ему привиделось — проснувшись, он не помнил, что конкретно, и это не был, на самом деле, хороший сон, но теперь он боялся даже пошевелиться, чтобы дымку видения с себя не спугнуть. Он вроде как снова увидел то самое место, которое он уже ни раз видел во снах — берег океана, но всё в этот раз было какое-то пустое, мертвое. В воздухе словно не было кислорода, он двигался заторможенно, медленно подходил ближе к кромке воды. Погода пасмурная, и от того ещё более унылая — что может быть печальнее, чем тучи и дождь на всегда жарком, солнечном курорте. Вокруг ни души, ни деревца, ни травинки — только бескрайний песок и вода. Облака не двигаются. Птицы не поют. Глеб стоит к нему спиной, смотрит на океан, бурные волны разбиваются о его ноги. Артём хочет попросить его отойти, потому что волны всё больше и выше, они становятся опасными, но Глеб оборачивается к нему и машет рукой, зовёт к себе. И Артём, задыхаясь, в этом безвоздушном пространстве, идёт, нет, бежит, мчится со всех ног к нему. Не добежал. Проснулся ещё раньше. И теперь лежал и раздумывал, что это может означать. И не хотелось ему о плохом думать, хотелось верить, что это доброе предзнаменование. Место то в любом случае тихое и спокойное — это хорошо. Тишины и спокойствия им обоим как раз таки очень не хватало. Всё утро он провёл в задумчивости, был несобран, растерян так, что даже его напарник Марк указал ему — обычно Артём всегда был внимательным. Выйдя на перекур, он залез в инстаграм, чтобы тупо позалипать на картинки, но тут увидел, что у него горит сообщение. Он настолько разуверился, что перестал каждый день проверять инстаграм и написывать Кате — у неё было теперь много работы, и действительно насыщенная жизнь, по крайней мере, насыщенная модельными съемками. А тут пишет она сама. «Пообещай только, что не будешь их штурмом брать и ничего такого не вытворишь! Только что узнала, что Глеб уже четыре месяца в клинике в Москве, называется «Кордия». Держи себя в руках только, и если что — я тебе ничего не говорила. Его родители это в секрете держат, сам понимаешь. Его не в очень хорошем состоянии из Штатов привезли». Артём едва заскочил в мастерскую, схватил куртку — не стал даже ничего объяснять, крикнул только, что будет попозже. Помчался со всех ног, чуть не вылетел на проезжую часть, пытаясь поймать такси. Сердце стучало как бешеное. Глеб здесь, он рядом — в этом же городе уже целые четыре месяца! Предчувствие его не обмануло, не могло обмануть — сейчас, уже очень скоро он его увидит! Но ходить у ворот клиники пришлось довольно долго — внутрь его не пустили охранники, поскольку его не было в списке тех, кто может пациента посещать, кроме того, данному конкретному пациенту посещения были не разрешены. Он всё ещё был в процессе интенсивной терапии, ему не полагалось ни встреч, ни звонков, ни телефонов. Полный детокс от всего и всех. Но Шатохин не уходил — буквально прилип к белому высокому забору. Он видел, что многие пациенты прогуливаются в парке, который окружал здание клиники, и надеялся среди них разглядеть того самого. Прошло несколько часов, Артём навернул кругов пятнадцать, не меньше, осматривая местность, но он и не думал уходить. Наконец, среди деревьев мелькнули светлые волосы — и у Артёма сердце пропустило удар. Нашёл. Наконец-то он его нашёл. Это был Глеб и вроде не Глеб вовсе. Невозможно было узнать в этом хмуром парне в безразмерном тёплом свитере его. Он не был занят чем-то конкретным, просто сидел на траве в потёртых джинсах и кедах, уставившись в одну точку, куда-то себе под ноги, и время от времени волосы — длинные, светлые локоны — перебирал. Или теребил натянутые до самых кончиков пальцев рукава. — Глеб, — тихо позвал Артём, и он отозвался. Глаза куда-то в его сторону перевёл, но не увидел, не узнал. Первым порывом Артёма было перемахнуть через забор и броситься к этому парню, каким бы незнакомым и чужим он ему не казался и сжать его в своих объятиях. Но взгляд, который он поймал — абсолютно взрослый, бескомпромиссный, пустой — ясно говорил о том, что с ним такие штуки лучше не исполнять. За время, проведенное в разлуке, Артём приучил себя держать свои эмоции в узде — считать до десяти, как советовал ему когда-то Глеб, частенько помогало. Поэтому сейчас он смотрел на этого худенького, лохматого парня, который значил для него больше, чем жизнь, который был для него сама судьба, и считал. Сердце его сжималось от нежности и жалости, сам он еле сдерживал слёзы, пытаясь приветливо ему улыбнуться, а про себя считал. И смотрел — разглядывал его жадно, во все глаза, отмечая всё новые детали. Татуировка на шее, чёрная на белой коже, из-за волос не разобрать надписи. Волосы длинные, до самых плеч. — Малыш, это я, — произнёс Артём, просовывая руки через прутья забора. Пустой совершенно взгляд остановился на Шатохине. Ничего в его равнодушном лице не изменилось, ничего не дрогнуло. Огонёк узнавания не загорелся в глазах. — Глебушек, — снова позвал Артём, — подойди сюда, пожалуйста. Медленно встал, отряхнулся, неспеша подошёл к забору. «Неужели не узнает? Да, нет, нет, не может быть. Не так уж сильно я изменился» Стоит и молча смотрит, а Артём тоже не может ни слова из себя выдавить — разглядывает его и постепенно осознаёт, что Глеб, в отличии от него, изменился сильно и, кажется, безвозвратно. Милая детская припухлость сошла с лица, обнажив острые скулы, под глазами залегли плотные, тёмные круги, нежные чувственные губы теперь поджаты и обкусаны. На молочной белизне кожи везде — на руках, шее, груди — чёрные, грубые татуировки. — Курить есть? — голос хриплый, незнакомый. — Что? — Артём растерялся — не ожидал, что именно такими будут его первые слова. — Сигарета. — Да, да, вот, — торопливо похлопал по карманам, вытащил пачку, протянул сигарету через прутья. — Зажигалку, — Глеб смотрел на него выжидательно, зажав сигарету в зубах. Поднёс её к огню, сильно и глубоко затянулся, медленно, с наслаждением выдохнул. — Всю пачку можешь оставить? — Да, вот, возьми, — Артём просунул в пачку зажигалку и пропихнул ему. — Спасибо, — он отвернулся и пошёл на своё место обратно, дымя сигаретой. — Постой, Глеб, пожалуйста, не уходи, — Артём просунул через забор руки, потянулся к нему. — Не уходи, пожалуйста. Но он прибавил шагу, почти убегал уже — быстро, стремительно — как будто Артём и правда мог побежать следом за ним — прямо ко входу в клинику. Ещё секунда — и он исчез в больничном крыле.