Последний трек на стене

— Вы не можете его там вечность держать, вы просто не имеете права, — Артём перегородил дорогу женщине, едва только она выставила ногу из автомобиля на землю. Он долго её ждал здесь, долго караулил — по пизде пошло всё: его налаженный быт, работа, другие цели и интересы. Всё затмило собой долгожданное появление Глеба в его жизни. Почти всё время он проводил у лечебницы — надеялся снова высмотреть любимого среди прогуливающихся по парку пациентов, но больше ему ни разу не повезло. Он смотрел на белоснежное красивое здание больницы, надеясь угадать за каким из пустых, равнодушных окон находится Глеб. Иногда ему казалось, что он чувствует на себе взгляд, и тогда он шарил жадно по окнам с решетками, закрытыми жалюзи, но зацепки не находил. В один из дней Артём увидел его мать — но тогда не решился к ней подойти. Она приехала одна, пробыла внутри недолго, выглядела ужасно растерянной и подавленной. Но уже очень скоро чаша его терпения была переполнена — он бросился к ней наперерез, едва только издалека увидев. — Но… — сначала женщина заметно растерялась, но, окинув его быстрым взглядом, спокойно ответила: — Но его никто насильно там не держит. — Как это? — теперь уже растерялся Артём. — Вы его там держите. — Ты же Артём, верно? Тут Шатохин удивился ещё больше. — Ну, да. А откуда вы…? Женщина кивнула в сторону пассажирского: — Присаживайся, поговорим. Когда Артём сел, она ещё некоторое время внимательно его оглядывала — и, судя по всему, его внешний вид произвёл на неё положительное впечатление. — Ты выглядишь иначе. — Иначе, чем что? — Иначе, чем на фотографиях. Артём недоумевающе на неё уставился, а женщина протянула руку к бардачку, достала оттуда пачку «Собрание», закурила. Они не были особенно похожи с Глебом, но какие-то отдельные черты, жесты, мимика прямо указывали на их родственную связь. — Он показывал мне. Когда только в Москву вернулся. Что-то в соцсетях. Вспомнив, какие у него были выставлены фотки в том же инстаграме, Артём смутился. Обычные пацанские — с дворовых тусовок, с вписок, с речки, из школы. Там не было ничего из того, что отражало бы его реальную личность, того, какой он есть сейчас. Удивительно, что она вообще его узнала. — Зачем ты здесь? — спросила женщина. — Для чего? — Мне хотелось бы… хотелось бы его увидеть, — замялся Артём. — Хотя бы просто поговорить. Мы давно не виделись, и мне очень жаль, что мы перестали общаться. — Так ты сам же в этом и виноват, — женщина выпустила дым в приоткрытое окно, изящная рука её, с унизанными кольцами тонкими пальцами слегка, едва заметно дрожала. — Или, скажешь, нет? — Возможно, — уклончиво ответил Артём. — Там всё сложно было. Я, на самом деле, меньше всего этого хотел. — Но Глеб уже и так достаточно настрадался. Чего ещё ты от него хочешь? — Хочу помириться. — Что это за игра у тебя, а? Вы сначала ругаетесь, по твоей, замечу, инициативе, а теперь, спустя полтора года, ты вдруг объявляешься. Кто вообще сказал тебе, что Глеб находится здесь? Катя? — Нет, Катя здесь совершенно не при чем. Позвольте мне, пожалуйста, я всего лишь хочу его увидеть! — Но он сейчас… Скажем так, не в самой лучшей своей форме. — Мне плевать, — выпалил Артём. — Мне очень нужно его увидеть, пожалуйста. Она долго молчала — раздумывала и всё никак не могла решиться. Выкурила сигарету, поколебалась немного, зажгла новую. — После того, как вы поругались, — медленно начала говорить она, — он просто слетел с катушек. Он был неуправляем, никого не слушался, дома почти не ночевал. Мы пытались заставить его как-то взяться за ум, но он закрылся — не говорил больше ни со мной, ни со своим врачом. Один только раз — и я всю оставшуюся жизнь буду жалеть, что тогда ничего не сделала. Каждое утро мы возили его в школу и забирали из неё — потому что в противном случае, он до неё вообще не доезжал или пропадал сразу после. В то утро был сильный снегопад, Москву замело. Мы долго торчали по пробкам, но молчали всю дорогу — я ужасно на него злилась тогда за его поведение. Когда я, наконец, повернулась к нему, то заметила, что он плачет. Сидит, наклонив голову на стекло, и слёзы будто сами собой по щекам катятся. Я испугалась, спросила в чём дело — он же никогда особо не показывал своих чувств, не то, что слёз. Он выключил магнитолу — играла какая-то песня, возможно, из-за неё ему совсем подкатило, и начал говорить. Он рассказал почти всё. О тебе, о вас — у меня волосы дыбом встали от того, что я услышала. Я понятия не имела, что у моего сына уже вполне серьёзные, взрослые отношения были, которые закончились неожиданным разрывом. Да и с кем отношения-то — с другим парнем! На самом деле, я не хотела этого знать. Мне невыносимо было это слышать. Я перебила его, оборвала, сказала, чтобы он и думать прекратил о таких вещах, чтобы не смел распускать сопли из-за подобной ерунды, в противном случае я передам всё отцу. Слёзы у него моментально высохли, он замолчал, и больше всё — он никогда уже со мной не говорил нормально, закрылся бесповоротно и окончательно. Наверное, тогда я и потеряла своего мальчика. Потом он сбежал, мы очень долго его искали, но вернулся он уже совсем, совершенно другим. Артём заметил, что и она теперь плакала, но утешить её ему было нечем, поэтому он просто молчал. Но женщина сама успокоилась, причём довольно быстро, вытерла бумажным платочком слёзы, поправила чуть потёкший макияж. — Чтобы ты знал, его никто там насильно не держит, — сказала она уже более твердым голосом. — Более того, его отец отказывается оплачивать лечение. Он уже потратил много денег и сил, чтобы его отыскать. Нахождение в этой клинике очень дорого, я трачу свои личные запасы, а их не так много. Она осеклась, сообразив, что наговорила уже лишнего, но она была настолько растеряна сложившейся в её семье ситуацией, что ей захотелось поделиться с этим парнем, в которого её сын был так сильно влюблён. Он вроде бы выглядел вполне ответственным и серьёзным, так решительно рвался с Глебом примириться, что у женщины возникла мысль, что это может помочь. Если Глебу стало хуже после их с этим Артёмом ссоры, то, может, воссоединение с ним поможет ему встать на верный путь, или, по крайней мере, придаст ему сил и желания жить дальше. На самом деле, она понятия не имела, что ей делать дальше с Глебом, и мысли о том, что день, когда надо как-то решать его дальнейшую судьбу, уже настал, её сильно угнетали. Один он жить не мог, поскольку очевидно нуждался в контроле, домой она его забрать не могла — её муж и слышать ничего не хотел про старшего сына. После того, когда местные власти обнаружили его в каком-то жутком наркоманском притоне, в ужасном состоянии, после того, как всплыло много подробностей, чем он там ещё, помимо регулярного употребления наркотиков, занимался, отцу стало плохо с сердцем. Оклемавшись, он сказал, что теперь у него только один сын — Герман. Дальнейшая судьба старшего его вовсе не интересовала. — Это значит… что я могу попросить его жить со мной? — прервал Артём её напряженные размышления. Она перевела на него взгляд, начала всматриваться в его умоляющие глаза. Она чуть было не спросила что-то типа «молодой человек, а настолько у вас серьёзные намерения в отношении моего сына?», но от одной только мысли об этом ей стало грустно и совсем не по себе — вся ситуация, в которой она сидит и обсуждает будущее Глеба с его бывшим парнем, ей была крайне неприятна. Но с другой стороны, это вполне могло стать выходом из сложившегося тупика. — Попросить-то, конечно, можешь, но вот захочет ли он? На текущий момент основное лечение закончено, дальше он можно ехать домой, главное, ходить в группы поддержки, к психологу, принимать лекарства. Сможешь ли ты его заставить это делать? — Позвольте мне с ним хотя бы поговорить. Надеюсь, что он согласиться — я его упрошу. Что-то в тоне Артёма внушало матери доверие — он действительно сможет. — Но учти, — сочла нужным предупредить его женщина, — не факт, что ваша встреча пройдёт гладко. Глеб даже сейчас почти всё время молчит — не рассказывает, что было с ним, через что он прошёл. Не уверена, что он вообще захочет тебя видеть, но я попрошу персонал тебя завтра пустить. У тебя будет полчаса — такой у них режим посещения. Когда Глеб зашёл в общую комнату и увидел его, сидящего за столиком, он хотел сразу же развернуться, ещё на пороге. Но, запустив его, санитар вышел, закрыв за собой дверь, и Глеб, помявшись немного, всё-таки подошёл. Артём встал к нему на встречу, едва сдерживая внутреннюю дрожь. Голова кругом шла от волнения, на губах неуверенная улыбка. Глеб застыл, хмуро уставившись на него исподлобья — в его расширенных черных зрачках плескалась ярость. — Ну и зачем ты сюда заявился? — сказал он. — Как ты меня нашёл? Артёма его тон нимало не смутил — сам он сиял, как начищенный самовар. Ему не хватило бы слов, чтобы рассказать о том, как он рад Глеба видеть, как он счастлив, что это и правда он, а не сновидение или галлюцинация. Вспомнив о том, как он обещал себе, что если судьба пошлёт ему ещё один шанс, он станет давать волю чувствам, будет чаще говорить о том, что у него на душе, Артём начал. — Это так здорово, — произнёс он, запинаясь. — Так хорошо, что ты здесь. — Нихуя хорошего, — грубо оборвал его Глеб. — Говори, что хотел и проваливай. Выпалил это и отвернулся, насупился. Артём немного опешил, но он и не думал сдаваться — изначально понимал, что это дорога долгая, и настроил себя, что он должен её стойко пройти. — Я очень рад тебя видеть, Глебушек. Я очень сильно по тебе скучал и переживал за то, как ты и где, — он протянул руку к нему. — А ты… Ты не рад меня видеть? — Нет, — отрезал он. — И я попрошу охрану больше тебя не пускать. Какого хера ты вообще пришёл, и кто тебя разрешил это? — Ну, зачем ты так, — тихо произнёс Артём. — Я же ничего такого… Я же к тебе… Он опустился обратно на стул, сложил руки на столе, сам на них уставился. Глеб постоял, постоял, помялся и тоже отодвинул стул и присел. Комната была просторная, светлая, полная людей — пациенты клиники и их родственники сидели на значительном расстоянии друг от друга за отдельными круглыми столиками. Множество растений в больших кадках на каждом шагу насыщали воздух кислородом, играла тихая музыка. И всё выглядело бы более, чем нормально, если бы не одно, но — здоровенные решетки на окнах. Ну и измученный, болезненный вид привилегированных пациентов. Глеб сидел, уставившись в пол, и натягивал рукава свитера на самые кончики пальцев. Казалось, ему зябко, потому что он всё время поводил немного плечами, хотя в комнате было вполне себе уютно и тепло. Артём потянулся к нему снова, хотел дотронуться, но Глеб резко отдёрнул свою руку от его приближающихся пальцев. — Ты меня бросил, — резко сказал он. — Так какого хуя тебе сейчас от меня надо? — Глеб, выслушай. Там совсем не так всё было. Дело в том, что… — Что тебе нужны были деньги? Понимаю, сочувствую. Поэтому и меня продал так легко. А сейчас что? Потратил, бабки закончились? Ну, извини, ничем не могу помочь тебе. Теперь у меня у самого нихуя нету. — В смысле продал? Я не… я бы никогда не… — Он мне рассказал всё, можешь не оправдываться. — Он? Федя? Представляю, что он там тебе наговорил, — догадался Артём, и про себя подумал: «Надо было его всё-таки прикончить. Ну, заслужил же, сука» Но он быстро взял себя в руки, выдохнул, руки сам подальше от Глеба убрал — заметил, что его это напрягает. — Глеб, поверь, всё было совсем не так, как он тебе преподнёс. Я бы никогда… Слышишь, никогда! Были некоторые обстоятельства. Это он всё подстроил. Это он во всём виноват. — У тебя всё время кто-то другой виноват, это я помню. Ничего не изменилось. Ты всё такой же. — Нет, Глеб, теперь я совсем другой. — Нихуя. — Я докажу тебе. Ты сам всё увидишь. Я не буду сейчас пустословить. — Ну, да, и это тоже типичный ты — каждое слово у тебя по рублю, никогда не скажешь лишнего. — Глеб, — Артём поднял вверх ладони примирительным жестом, — не нападай на меня! Выслушай. Это всё он! — А что он? Он, может, и разбил мою жизнь, но ты-то поступил гораздо хуже — ты разбил моё сердце. Впервые за время разговора что-то сдвинулось, что-то мелькнуло, какой-то проблеск искренности — в голосе его зазвучала боль и тревога. И Глеб тоже понял, что дал волю чувствам, поэтому сразу же снова замкнулся, отвернулся, руки на груди сложил. — Малыш, — мягко позвал Артём. — Солнышко, посмотри на меня. Не отворачивайся. Позволь мне рассказать тебе всё. А дальше уже сам решай — миловать или казнить. После того, как Шатохин закончил своё сбивчивое, торопливое повествование, Глеб, который выслушал всё, не поднимая глаз, с сомнением покачал головой: — Не было никаких фотографий. Я это точно знаю. Нет. Ты всё придумал, чтобы отмазаться сейчас. — Но он мне так сказал. — И ты поверил? Ты реально думаешь, что я на такое способен? Я тебе что, порнозвезда какая-то, что ли? — Дело в том, что… — Ты их видел? — Не совсем. Он мне прислал одну, но я не стал смотреть, честно, не стал! — начал уверять его Артём, заметив испуг в его взгляде. — Я никогда не стал бы, ты же знаешь. Я удалил сразу, но там… В общем, я успел кое-что увидеть, краем глаза. Ну, как тебе сказать… Ракурс такой, что ты мог и не увидеть, как он сделал эти фотки. Ты был занят, ну, как это объяснить… — Всё, хватит, — оборвал его Глеб. — Достаточно. Это какая-то херня. Он не стал бы так делать. — После того, что он уже сделал — шантажом заставил меня тебя бросить, ты думаешь, что есть что-то, на что этот человек не мог пойти? Ты серьёзно? — Да уж, — пробормотал Глеб. — Подлость человеческая, видимо, и правда, не знает границ. — Ты не волнуйся, — поспешил успокоить его Артём. — Я его телефон, скажем так, ликвидировал. — Ты чего сделал? — глаза у Глеба расширились. — Ты его…? — Только телефон, — заверил его Шатохин. — Ему я ничего такого не сделал, ну… почти… Но он сам напросился, веришь, я вообще не хотел, он так себя вёл, что я, в общем… — Он хоть в порядке? — Да, да. Сейчас-то, конечно, уже в порядке. Наверное, — добавил Артём, вспомнив, каким парень был обдолбанным в их последнюю встречу. — Это давно было. Когда я только приехал в Москву. — Да какая разница, — равнодушно пожал плечами Глеб. — Фотки-то у него полюбому хранились в облаке. Что с того, что ты телефон уничтожил? Ты дурак, конечно. — Бля. Об этом-то я как раз и не подумал. Они оба замолчали. Артём провёл взглядом по комнате, по другим пациентам, которые общались со своими родными, и не знал о чём дальше говорить. Ему хотелось сказать так много всего, но он не знал как с таким вот Глебом себя вести. Поэтому решил начать с себя. — У меня много чего тогда ещё случилось, Глебушек. Всё навалилось в один миг, и я, честно говоря, растерялся. Он сказал мне, что сольёт фотки, если я не сделаю того, что сделал. Я очень боялся за тебя. Я не хотел тебя подставлять. Мне было страшно, что я могу тебе всю жизнь испортить. Глеб хмыкнул. — Ну, а то, что ты сделал — это мне, конечно, жизнь совсем не испортило. — Я не знал, как мне быть. А то, что он мне деньги прислал, так это… Что я мог с этим поделать? Представляешь, какого мне было — как плевок в лицо, — Артём тяжело вздохнул, прежде, чем продолжить. — У меня ещё тогда брат умер, и мне пришлось в другой город уехать, очень-очень далеко. Я в полной прострации был. В полном ахуе. — Что с ним? — нахмурился Глеб. — От чего? — От чего? Наркотики. В итоге он покончил с собой, но на самом деле вся его жизнь последние несколько лет это был затянувшийся преднамеренный суицид. В комнату вошла медсестра. Тихо прозвенел колокольчик. Время посещения было закончено, а они так друг другу ничего толком и не сказали. Глеб не стал ждать, когда к нему подойдут, сразу же встал. Артём встал следом за ним тут же. — Я могу… К тебе иногда приходить? — спросил он, волнуясь. — Зачем? — Глеб снова замкнулся, заперся в себе, руки на груди сложил. — Мне тебе сказать больше нечего. — Зато мне есть. Но Глеб только покачал головой и повернулся, чтобы к выходу идти. — Постой, — Артём пошёл за ним, удерживая себя от того, чтобы не притянуть его к себе со всей силой, и еле слышно произнёс. — Ты что… Ты меня больше не любишь? Глеб ничего не ответил — молча шёл вперёд. На выходе медсестра, пропустив Глеба, перегородила его посетителю дорогу, даже рот открыла, готовая сделать ему замечание. Шатохину хотелось крикнуть ему в спину, что он не отступится, не сдастся, что он завтра снова придёт, что ни что на свете не заставит его поверить, что Глеб смог его разлюбить. Но вместо этого он застыл на месте, чувствуя, как холодная рука отчаянья сжимает его горло. Но перед тем, как завернуть за угол в конце коридора, Глеб всё же бросил на него быстрый взгляд. И Артём просто пообещал себе, что докажет не пустыми словами, а делами свою решимость. На следующий день в назначенный час он стоял вместе с остальными посещающими у двери. Была разрешена прогулка — и какое-то время они с Глебом молча ходили вместе по территории парка. — Зачем ты снова пришёл? — первым нарушил молчание Глеб. — Ты знаешь зачем. Я хочу быть с тобой, хочу всё исправить. Начать всё сначала. — Ничего не будет, Тём. Ты только зря стараешься. Шатохин пропустил сказанное мимо ушей. Он решил не зацикливаться на том, что Глеб говорит — то, что он хотя бы сейчас рядом с ним, не убегает, уже значит многое. — Ты мне звонил. Звонил тогда, накануне, прежде, чем сбежать, — сказал тихо Артём. — Ты хотел попрощаться или…? — Это неважно. К чему прошлое ворошить? — Глеба даже передёрнуло от упоминания этого звонка. — Для меня это не прошлое. Для меня это — всё, вся моя жизнь. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить. Я верю, что можно всё вернуть. — Я уже смирился, — со злостью перебил его Глеб. — Я почти уже отпустил тебя. Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? — А ты не представляешь, какого было мне! — Я ненавидел тебя за то, что ты меня бросил. И себя возненавидел за то, что никак не мог тебя забыть. Артём остановился, попытался заглянуть ему в глаза. — Мне очень жаль, Глеб, правда, — сказал он тихо. — Мне было так хуево без тебя, я бы никогда и ни за что, слышишь, никогда бы добровольно тебя не отпустил. Я приехал сюда, чтобы найти тебя, чтобы всегда быть рядом. Сейчас, когда мы снова можем обрести друг друга, пожалуйста, не отталкивай меня. Глеб присел прямо на землю, Артём опустился рядом. — Ты многого не знаешь обо мне, — с трудом начал говорить Глеб. — На самом деле, ты понятия не имеешь, какого это — быть со мной. — Если ты о своей… о своих… ну, определенных ментальных трудностях, то меня это не пугает. Меня ничего не пугает, поверь мне. Ничто уже не может будет хуже, чем жизнь без тебя! И я, правда, верю, что вместе мы сможем всё преодолеть. — Да ты даже не знаешь, с чем… — Мне всё равно, — оборвал его Артём. — Без тебя мне — кранты, вилы. Я всё, что угодно сделаю, только прошу, не отталкивай. Дай мне шанс. Дай шанс нам! — Но раньше… Ты совсем по-другому раньше говорил, — недоверчиво покосился на него Глеб. — У тебя тысячи причин было нам не быть вместе, тебе всё не нравилось, что бы я тебе ни предложил. Ты не хотел быть со мной. — Хотел, в том-то и дело, что я ничего так в жизни не хотел, как быть с тобой! Но я боялся — что я не тот, кто тебе нужен, что я не пара тебе, что я тебя не достоин. Я боялся испортить твою жизнь. И мечта твоя — я боялся, что со мной она не осуществится. — Мечта? — Глеб невесело усмехнулся. — Но оказалось, что без тебя мне мечта моя нахуй не нужна. Без тебя было ничего не нужно. Я думал, наркота мне поможет забыться. Когда я употреблял, воспоминания о тебе отступали. Артём достал сигарету, протянул Глебу одну. Они дошли до самого глухого уголка в парке, здесь, за разросшимся кустарником, их не было видно с протоптанных гуляющими дорожек. — Отступали, но только на короткий миг, — продолжил говорить Глеб, после того как сделал глубокую тяжку. — Мне нужно было больше с каждым разом, потому что ты не хотел уходить у меня из головы. Я на всё был готов пойти ради того, чтобы освободиться, и мне уже было нечего терять, не за чем терпеть — и я решил сбежать из этих бесконечных кругов ада. Думал, что если я окажусь на другом континенте, в тысячах и тысячах километров от тебя, то это поможет. Какой я был наивный дурак, — Глеб усмехнулся, выпустил дым. — Я ехал автостопом через всю страну, и в самых красивейших местах, там, где сердце замирало от красоты и величия природы, я мог думать только о том, как было бы здорово, если бы их сейчас мог видеть ты. Как прекрасно было бы, если бы ты был рядом. Таблетки мои довольно быстро закончились, наркота там практически в свободном доступе — совсем не так, как в Москве — и я начал потихонечку сходить с ума. Мне виделся твой образ рядом со мной. Иногда я мог с тобой говорить. Артём слушал это, и у него сердце буквально на куски разрывалось. — Я тоже иногда мог тебя видеть, — признался он. — Тоже с тобой говорил. Я тоже с ума сходил — и без биполярки и всяких наркотиков. Очень осторожно и медленно свою руку к его, лежащей на земле, придвинул, коснулся кончиком мизинца. И Глеб впервые её не отдернул, и лица от его взгляда не отвернул. Полный решимости всё исправить, первое время Артём всё же боялся с Глебом о будущем говорить. Он боялся задеть его чувства, хотел избежать даже намеков на то, что он понимает, что мать его забирать не торопится, и что Глебу некуда, в общем-то, идти. Это не должен быть вынужденный шаг, от безысходности, это не должно как-то ущемить его гордость. Поэтому он действовал очень мягко и осторожно, радуясь тому, что, по крайней мере, Глеб уже его не прогоняет — они виделись теперь каждый день, могли сидеть вместе, иногда молча, иногда что-то обсуждая. В основном говорил Артём — рассказывал про свою нынешнюю жизнь, о том, что у него теперь есть жильё, нормальная работа, деньги. Он старался, чтобы его налаженный быт, его устройство в жизни выглядело привлекательно в глазах Глеба и в то же время надёжно. Наконец, настал день, когда он осмелился задать главный вопрос. — А что бы ты ответил, если бы я предложил тебе жить вместе. Со мной, а? В одной квартире, — спросил Артём и замер в ожидании ответа. — Я считаю, что это ни к чему хорошему не приведёт, — ответил Глеб. — Ты понятия не имеешь, что значит жить с таким как я — я стану для тебя камнем на шее. — Но жить без этого камня я точно не смогу уже. Тогда пойдём ко дну вместе, — улыбнулся Артём и тут же поправил: — Извини. Хуйню сморозил. — Ты хоть понимаешь, чем я там занимался? — спросил Глеб, на него не глядя, после долгой и томительной паузы. — Где там? — Ну, в Штатах. — Музыкой? — робко предположил Артём — на самом деле, его страшила неизвестность, этот мрак, который окутывал всё время пребывания там Глеба, но он не решался спрашивать. — Я употреблял, — ответил Глеб. — Это я понимаю, малыш, не вини себя. Важно лишь то, что ты теперь встал на пути исправления и больше никогда снова не будешь… — А знаешь, что я делал, — перебил его Глеб, — когда у меня не было денег на дозу? Артём промолчал. — Я делал много чего. «Только не надо подробностей, пожалуйста», — мысленно попросил Артём, надеясь, что он сможет ещё долго носить на глазах маску неведения. — Что бы это ни было, — произнёс он вслух. — Это в прошлом. Пора поставить точку на всём. И забыть.  — А денег, — продолжил, как ни в чем не бывало, Глеб, — как ты сам понимаешь, у меня не было никогда. Он отвернулся — сказанные им слова зависли в воздухе, зазвенели. Артём выдохнул и начал мысленно успокаивать себя — а чего ты ещё ожидал? Глебу же нужно было как-то выживать. Тебе самому приходилось хуевые вещи за деньги делать, просто ужасные. Кто угодно может упрекнуть Глеба, только не ты. Но в глубине души он понимал, что тут явно что-то другое. Не сам Глеб делал ужасные вещи. А с ним. Шатохин хотел сказать что-то утешающее, однако подобрать подходящие слова было непросто. Чувствуя, как у него горит лицо, он прикрыл его ладонями. Осознав, что он молчит уже довольно долго, слишком уж затянулась эта пауза, сделал глубокий вдох, открыл рот, чтобы что-то сказать, но, когда он посмотрел на Глеба, у него так ничего и не вышло. У него такие глаза в тот момент были — словно разбитое стекло вонзалось. — Что ты хочешь, чтобы я сейчас сказал? — прошептал, наконец, Артём беспомощно. — Ничего. Ты можешь уйти. — Я не хочу уходить. Я хочу, чтобы ты был со мной. — Ты всё ещё этого хочешь? — Да, — ответил Артём без промедления, но внутреннее при этом умирая. — Конечно, хочу. — Ты меня будешь упрекать. — Нет, не буду. — Я знаю тебя. — Нет. Ты меня совсем не знаешь. Я никогда и ни в чём тебя не упрекну, обещаю. Для меня самое главное, чтобы ты рядом был. Больше мне ничего не надо. И неважно всё. — У меня есть два условия, — сказал тогда Глеб. — Всё, что угодно. — Первое — ты не будешь мне по ушам ездить, чтобы я ходил к психологу или вот в эту вот группу взаимопомощи. — Это что такое? — Это когда собираются бывшие нарики и алкаши и начитают перетирать между собой. Мне это не нужно. — Хорошо. Второе? — Второе — я не буду с тобой спать. Это заявление, сказанное таким бескомпромиссным тоном, поразило. Артём такого точно не ожидал, но воспринял это как испытание, как проверку. — Я бы спросил, конечно, почему, но, знаешь, наверное, ты прав, — медленно произнёс Артём. — Нам действительно не стоит торопиться. Тебе надо прийти в себя. Нам надо лучше узнать друг друга. Я не настаиваю, более того, я поддерживаю твоё решение. В выходные Артём вылизал квартиру, а потом готовил всю ночь напролёт — всё равно накануне такого важного дня он бы не уснул, а так хотя бы смог занять руки. Тем более, он не знал, что захочет Глеб — может, его вкусы изменились — поэтому готовил разное. С утра принял душ, нарядился — надел лучшее, что у него было, и приехал в больницу ещё до открытия. Его распирало от чувства искрящейся, всепоглощающей радости — он до сих пор поверить не мог, что от исполнения его самой заветной мечты его разделяли какие-то минуты. Но, когда он, сияющий, зашёл в клинику, его встретил не Глеб, как он ожидал, а старшая медсестра, которая сообщила ему, что прежде чем с пациентом увидеться, ему нужно поговорить с его лечащим врачом. — Это ещё зачем? — удивился Артём. — Стандартная процедура, — женщина одарила его дежурной улыбкой. — Перед выпиской обязательна консультация с врачом по дальнейшему лечению. Она повела его за собой, чередой длинных коридоров, в другое крыло, и указала на дверь с грозной табличкой «главврач». — Здравствуйте, — Артём заглянул в кабинет, шагнул через порожек. — Я за Глебом Голубиным. Мне сказали, сначала к вам зайти надо. — Да, всё верно. Проходите, присаживайтесь, — невысокий плотный мужчина с ухоженным, блестящим лицом, в накинутом на дорогой пиджак белом халате, привстал ему на встречу, указал на кресло перед его столом. — Я думал, что его семья, но… Пациент вполне уже совершеннолетний, сам может за себя решать, насильно мы никого не держим. Хотя мне хотелось бы… Ещё хотя бы пару месяцев. Но это ладно. А вы ему…? Кем, позвольте узнать, приходитесь? Маленькие внимательные глаза врача разглядывали его сквозь стёкла дымчатых очков — Я? — Артём на мгновение только задумался и ответил просто: — Я его семья. — Хмм. То есть, я правильно понимаю, вы проживать вместе планируете? — Да. Планируем. Вернее, — поправил себя Артём, — это уже решённый вопрос. — Что ж, в таком случае, вам, полагаю, известно, каким именно анамнезом отягощена наркотическая зависимость Глеба? — Вы имеете ввиду его… — Да, его прогрессирующее, в том числе благодаря длительному употреблению наркотических веществ, биполярное расстройство. В данный момент, пациент находится в депрессивной фазе, и довольно сложно предположить на какое время она затянется, будет ли некая переходная фаза, или его сразу же выкинет в маниакальную. Нужно тщательно следить за его состоянием — наблюдать за любыми изменениями в привычном порядке вещей, не пропускать так называемые «звоночки», тревожные тенденции к ухудшению. Да, в определенной степени его состояние можно контролировать — своевременным приёмом препаратов, но, разумеется, это далеко не всё, полностью они не решают проблему. Кроме того, препараты могут ослаблять своё влияние во время длительного приёма, это тоже важно замечать, чтобы своевременно подбирать замену. Надеюсь, приём лекарств вы контролировать обязательно будете — в этом деле важна регулярность, нельзя пропускать. Вообще нельзя, это вы понимаете? Приём по часам. Доктор испытывающе на Артёма уставился, и тот сдержанно кивнул, надеясь, что сам он выглядит при этом достаточно серьёзно и убедительно. — Кроме того, он должен продолжать терапию, — продолжил врач. — Хотя в его случае нельзя сказать о продолжении — он её тут даже и не начинал. Мне тяжело это признавать, но нам — ни моим высококвалифицированным коллегам, ни мне лично — так и не удалось его разговорить. Он очень закрыт — на многочасовых сеансах и слова не проронил — и этим, надо сказать, вредит самому себе. Дальнейшая его судьба во многом зависит от его окружения, от того, какой образ жизни он будет вести. Если вы желаете ему добра — а вы, судя по всему, желаете — вы должны создать ему привычный режим дня — он создаёт ощущение стабильности. Полноценная, здоровая еда, трезвость, хороший сон, умеренная физическая нагрузка. Никакого экстрима, разумеется, лучше почаще гулять, желательно каждый вечер — долгие, пешие прогулки очень помогают. Вот такую вот здоровую рутину вы должны ему организовать. Это будет лучшим условием для стабилизации его состояния. — Короче, как у пенсионеров в санатории, я понял, — улыбнулся Артём. — Думаю, я смогу. Доктор посерьёзнел, нахмурился. — И касательно его зависимости. Физическая тяга после ряда процедур, после капельниц, на текущий момент затихла, но куда коварнее психологическая. Алкоголь может спровоцировать срыв. Вечеринки, тусовки могут спровоцировать срыв. Стрессы, ссоры могут спровоцировать срыв. Всё, что угодно может спровоцировать срыв. Даже сигарета. Даже кофе. Но не давите на него — это вызовет отторжение. Вам придётся запастись терпением. И да, бывает, что страдающий биполярным расстройством не всегда может себя контролировать — говорит язвительные вещи, устраивает скандалы. Не принимайте на свой счёт. Возможно, вам самому понадобится помощь — и это нормально, жизнь с человеком с нестабильной психикой, выматывает. Не стесняйтесь обращаться к врачу. И если ситуация выйдет из-под контроля, не пытайтесь справиться самостоятельно — вы не врач, вы не психиатр. Артём ничего не отвечал, только кивал, надеясь весь этот поток информации в голове уместить. — И я прошу, более того, я настаиваю на том, чтобы он посещал группу взаимопомощи, это действительно важно. Не хочет говорить с психологом, но, может, захочет говорить с такими же, как он — людьми, которые каждый день ведут борьбу со своими зависимостями, — мужчина протянул Артёму несколько глянцевых книжечек и ещё кучу всевозможных каталогов с психологическими советами на все случаи жизни. — Кроме того, — добавил он, — мы обязаны вас уведомить, уж коли пациент в дальнейшем будет проживать с вами — что у него наблюдается суицидальное поведение. Шрамы на руках — запястье, предплечье, на других частях тела, говорят о том, что пациент неоднократно себя резал. Вы знали об этом? Артём отрицательно замотал головой. — Теперь вы в курсе. Здесь мы следили за тем, чтобы ему в руки ничего такого не попадало. Но, когда он выйдет в большой мир, сами понимаете. Колюще-режущее лучше из дома убрать. Артём снова кивнул — но тревога начала нарастать. Впервые он задумался — а справится ли? Куча макулатуры у него на коленках посыпалась на пол, когда он её случайно задел, и он начал подбирать это всё, пугаясь ярких заголовков: «Жизнь с наркоманом — есть ли выход?», «Борьба с алкоголизмом: как вы можете помочь?», «Опасные звоночки: как уберечь от суицида в депрессивную фазу», «Созависимость: вам придётся лечиться вместе», «Агрессия в маниакальную фазу или абьюз»? — И не дайте себя обмануть, — сказал напоследок доктор, пожимая Артёму руку. — Вам, может быть, сейчас кажется, что всё в порядке, что ситуация не так уж серьёзная. Скорее всего, Глеб сам будет пытаться вас в этом убедить. Но вы должны оставаться с холодной головой. На прощание доктор просунул ему визитку в нагрудный карман куртки, так как руки у Артёма уже были заняты. Вышел из кабинета он немного растерянным и озадаченным. На стульчике у выхода его дожидался Глеб. При виде него, он сразу же встал, впился в его лицо внимательным взглядом, всё прочёл, все его страхи, все сомнения. — Ну, всё, давай. Я пойду, — он старался не показывать, что растроен. — Иди, — тихо произнёс обескураженный информацией, что на него вылили, Артём. — Собирай вещи. Я тебя пока на улице подожду. — В смысле? — всё ещё недоверчиво переспросил Глеб. — Я пока такси вызову. Давай уже поедем домой, — сказал Артём и сделал шаг к выходу — ему ужасно хотелось курить, от недостатка никотина кружилась голова. — А мне собирать-то особо нечего, — растерялся Глеб, который, казалось, всё ещё не верил в то, что Артём действительно его забирает — и что после разговора с доктором он своей решимости не растерял. — Ну, я, короче, тебя там жду. Уже когда Глеб вышел на улицу, Артём заметил, что у него с собой только небольшой пакет с вещами и даже нет куртки. Снял с себя, накинул на плечи. — Не нужно, — хотел было отмахнуться Глеб, но Артём его поверх куртки обнял. — Стой так, обоим теплее. Но мышцы по его ладонью сразу же как-то напряглись, сам Глеб отстранился. — Не трогай меня так. — Как? Я же ничего плохого… — Вообще не трогай. — Ладно, — Артём отошёл. — Как скажешь. — Дай покурить. Артём протянул ему сигарету с острым чувством вины, помня о предупреждениях доктора, но он был явно не в силах сейчас, в такой радостный день, ему отказывать. Глеб затянулся с наслаждением, но тут взгляд его упал на кипу бумаг, зажатых у Артёма в руке — и он даже в лице изменился. — Дай сюда, — потребовал он. — Зачем? Но Глеб, ничего не ответив, молча вырвал у него из рук. Дошёл до ближайшей мусорки у крыльца и выкинул. Артём пошёл за ним, но Глеб, видимо опасаясь, что тот вытащит оттуда всё это добро, кинул туда окурок. Повеяло дымом. — Ну и зачем? — Артём стоял, глядя на то, как брошюры тлеют. — Эта херня тебе не нужна. — Позволь мне самому решать, что мне нужно, а что нет. Тут Шатохину в глаза бросилось название, которое до этого он не увидел — «Как помочь жертве насилия», завис, раздумывая над тем, для чего же её ему подложили, но тут Глеб резко дёрнул его за рукав. — Пошли. Такси приехало. Глеб зашёл в квартиру первый, прошёл по кухне, оглядывая её. Артём шёл следом, предвкушая его реакцию. Но её не последовало — никакой. Глеб осмотрел всё довольно равнодушно, никакого впечатления на него не произвело и то, что Артём всё-таки не выдержал и начал хвастаться, что весь ремонт он сам сделал. — Не сразу получалось, конечно, многое приходилось переделывать, — с затаённой гордостью рассказывал он. — Да и одному обои клеить, знаешь, на самом деле очень сложно, вон там вон осталось пару пузырей. Но это вроде не так уж заметно. Короче, ролики на ютубе творят чудеса, всему можно научиться. — А где я буду спать? — перебил его Глеб, который к этому времени прошёл уже в комнату. — Как где? — Артём встал за его спиной, указал на диван. — Вот же. — А ты тогда? — Я думал… Мы… — Я же предупреждал тебя. И что мне теперь, назад ехать? — Глеб повернулся к нему с пугающей решимостью. — Нет, я сейчас. Сейчас решу вопрос, — смутившись, Артём схватился за телефон. — Ты проходи пока. Располагайся. Подходящий диван нашёлся уже через десять минут на Авито. По размерам он с трудом, но мог бы влезть рядом с ещё одним — но тогда между двумя диванами расстояние было бы не больше двадцати сантиметров. Артём сразу же позвонил, договорился, потом посмотрел, где можно машину заказать. Прошёл в комнату, чтобы сообщить новость Глебу — но тот уже спал. В последующие несколько дней он спал почти всё время. Казалось, он просыпается только для того, чтобы снова закинуть в себя седативные. — А ничего, что ты их так часто пьёшь? — Артём заподозрил неладное, когда внимательно ознакомился с той схемой, которую Глебу расписали врачи. — Я пью их каждый раз, когда мне охота ширнуться, — сообщил ему Глеб. — Так как ты думаешь, какое лучше из двух зол? И Артём не нашёл аргументов, чтобы с ним спорить. Всю неделю он не знал, куда себя деть — на работе он взял отпуск, который ему совсем не хотели давать, и теперь проводил его, сидя у Глеба в ногах, рассматривая его спящего, удивляясь и радуясь тому, что он с ним. И пока Глеб спал, его можно было коснуться — только очень легко, почти невесомо, провести пальцами по сжатой в кулак ладони, по разметавшимся по подушке волосам. Иногда, очень редко — по четко очерченным скулам, гладкому подбородку, плотно сжатым губам. Ну, а в те редкие часы, когда Глеб бодрствовал, он находился в крайне мрачном и замкнутом состоянии. Артём даже пожалел, что сразу же подарил ему телефон — он теперь зависал в нём почти всё время. Он силился придумать им какое-то совместное занятие, и предлагал всякое: сходить в кафе, в кино, да даже просто выйти погулять, но Глеб только презрительно фыркал. Он говорил, что от яркого света у него болят глаза и гудит голова, поэтому сидел почти всё время в темноте, и Артёму тоже запрещал включать. Из-за этого Шатохин пару раз больно ударился о мебель, пока окончательно не привык к вечному полумраку. Один только раз поздно вечером ему удалось Глеба вытащить на улицу — они сделали круг почёта вокруг дома, и Глеб так ядовито раскритиковал район, что Артёму стало обидно, и больше гулять вечерами он ему не предлагал. — Давай куда-нибудь съездим, хочешь? В парк куда-нибудь, Сокольники, например? Я ни разу там не был, хотелось бы посетить. А то мне скоро на работу выходить, у меня уже будет не так много времени, — предупреждал его Артём. — Ты можешь хоть сейчас на работу выйти, — равнодушно заявил Глеб. — Я вообще не понимаю, что ты со мной сидишь тут целыми днями. Караулишь? Я тебе младенец, что ли, что ты себе решил устроить декрет? — Мне хотелось с тобой время провести. Извини, если надоедаю, — Артём ушёл на кухню, там долго курил, ожидая, что Глеб сейчас подойдёт к нему и скажет, что погорячится, но тот продолжал зависать в телефоне, а потом, когда Артём сам зашёл в комнату, уже снова заснул. Помня, о чём ему говорил врач, он попытался склонить Глеба к мысли, что ему нужно посещать психолога. Тот отказался наотрез, психанул, обиделся, и они впервые сильно поругались. За проведенную вместе неделю, которая в представлении Артёма должна была стать их вторым медовым месяцем, в них накопилось только раздражение друг к другу и всякие бытовые мелкие претензии. Глеб жил как в отеле — ни разу даже кружку за собой не убрал, не говоря уже о том, чтобы как-то помочь Артёму или элементарно не разбрасывать свои вещи на полу. Артём ему замечаний пока что не делал, но больше всего его обижало, что Глеб почти ничего не ел — и все эти кулинарные шедевры, которые Шатохин с таким трудом на кухне воплощал, оставались абсолютно невостребованными. К концу этой недели объявилась мать — она хотела с Глебом встретиться, повидаться, поговорить. Объяснила, почему не смогла присутствовать на выписке — она с отцом в это время была заграницей. Встречу назначила в кафе — к ним ехать не захотела, к себе тоже не позвала. Они отправились туда вместе. Артём подвёл его к столику, за которым сидела женщина, поздоровался, и хотел было уйти, но тут Глеб его остановил. — Садись, — сказал он ему тоном, не терпящим отказа, и подвинулся к окну, чтобы освободить ему на диванчике рядом с собой место. Артём растерянно перевёл взгляд на женщину, не решаясь присесть. — Сынок, это всё-таки семейные вопросы, — сказала мать, с мягким укором глядя на Глеба. — И это прекрасно, потому что Артём как раз и есть моя семья, — невозмутимо заявил он. — Мы тебя внимательно слушаем. У Артёма чуть ноги не подкосились, и он сразу же сел. Слышать такое от Глеба было неожиданно — учитывая, что он относился к нему на протяжении всей недели довольно холодно и близко к себе не подпускал. Женщина замялась, замолчала — ей вовсе не хотелось обсуждать что-то с сыном в присутствии его парня. Хоть она и сама дала, по сути, добро на их отношения, её убеждённость в том, что они неправильные, никуда не делась. Тогда она была в отчаянии от состояния сына, цеплялась за любую, даже самую призрачную надежду, которая могла бы Глеба вернуть к более-менее нормальной жизни. Но теперь, глядя на этого парня, которого Глеб назвал своей семьёй, внутри у неё стремительно росло неприятие. Это неправильно, ненормально, и никогда и ни за что в жизни она это не примет. — Как там брат? — первым начал разговор Глеб. Он верно оценил её молчание — но не собирался ей на встречу идти. Он отказывался хоть как-либо склоняться перед родительским авторитетом — хватило ему этого с головой. — Всё хорошо, — слабо улыбнулась женщина и нервно закрутила в руках чашку с недопитым кофе. — Учится он на отлично, в твою гимназию недавно его перевели. В футбол играет — ему очень нравится, получается всё. Недавно вот, прошло «Черноземье», взял лучшего нападающего… — А почему ты его сюда не привела? — спросил Глеб. — Почему мы с ним не можем увидеться? Я писал ему много раз, но он никогда не отвечает. — Сынок, — женщина побледнела. — Давай не будем, ты же знаешь, причину, знаешь, почему. — Нет. Я этого вообще не понимаю. — Твой отец… он считает, что лучше будет вам пока не контактировать. Поэтому не пиши, не зли отца лишний раз. — Но я хочу увидеться с братом, что в этом преступного? — Когда ты полностью, окончательно забудешь про свои вредные привычки… — Я полностью чист! Давно уже. Или ты думаешь, я как-то повлияю на него в этом смысле, думаешь, я ему враг? Думаешь, я ему зла желаю? — Нет, что ты, я так вовсе не думаю. Но всё-таки лучше вам пока что не встречаться… Глеб замолчал, и Артёму ужасно захотелось его за руку взять, там, внизу, под столешницей, чтобы не видела эта женщина. Он буквально физически чувствовал его боль, и ещё хуже ему было от того, что не в его силах было её облегчить. — Мне самой это не нравится, сынок, — с сожалением сказала женщина. — Но пока — только так. Такое решение принял твой отец, и я… Я поддерживаю его. А Герман… Он вырастет, он сам разберётся. — То есть, я не увижу его до тех пор, пока он не выйдет из-под опеки отца? — переспросил Глеб, уставившись в пол. — Правильно я понимаю? Женщина медленно покачала головой. В широко раскрытых глазах её дрожали слезинки. — Я не знаю, нет, не так, но… Не сейчас. Слишком мало времени… Мне так жалко, сыночек, что на твою долю выпали такие испытания. Ведь это я виновата в том, что ты вот такой. У меня в юности, знаешь, тоже часто были депрессии, хотя тогда такого слова ещё не знали, наверное. — Мам, — оборвал её Глеб. — Это неважно всё. Никто не виноват. — Да, ты прав, — женщина сделала глоток кофе, поправила изящный шейный платок. — Ни к чему вспоминать прошлое. Ну, а ты как? Как… вы? — она сделала над собой заметное усилие, чтобы это произнести. — Как дела у вас? Глеб, надеюсь, ты принимаешь свои таблетки? На этих словах Глеб встал, Артём встал тоже, пропуская его, и тот вышел из кафе. Артём поспешил с женщиной распрощаться, потому что на самом деле он боялся Глеба одного оставлять — на эмоциях слиняет куда-нибудь, бегай его потом, ищи. У него даже немного паранойя на этой почве развилась, но что Артём с этим мог поделать, если однажды Глеб уже вот так вот исчез? И больше всего на свете Артём опасался повторения. Он нагнал его уже у метро. — Стой, притормози, дай хоть покурить, — попросил Артём. Глеб остановился, руку протянул, чтобы он и ему сигарету дал — не смотря на все увещевания Артёма, он так и не смог распрощаться с этой привычкой. И Артём решил, что уж лучше так — пусть успокоит нервы, чем он сейчас снова психанёт, и они опять поругаются. — Что такое случилось-то, почему сбежал? — спросил он, когда Глеб докурил сигарету до середины. — Да ничё. Ты видел, как она на тебя смотрит? На нас? Как на ебучих животных в зоопарке. Да она едва сдерживала отвращение, полный пиздец! И слова эти про таблетки — ебучий триггер, и она знает это! Всю жизнь, с детства, я только и слышал этот вопрос — принял ли я свои таблетки. Если так посчитать, то это самая частая фраза, которую мне говорили родители. Иногда со стороны отца это был просто тупой доёб — когда я вел, по его мнению, «неправильно», «ненормально», он сразу же мне эту фразу в лицо кидал, как какому-то дебилу. Ненавижу это всё. Спасибо хоть ты мне в рот не заглядываешь. — В смысле? — Ну, как в больницах проверяют, проглотил пациент таблетку или под язык спрятал. — Нда уж, мне такое просто и в голову не пришло, — признался Шатохин. — А что, надо бы? И тут же осёк сам себя. — Да не. Я тебе доверяю. Этим же вечером они вместе смотрели телек. Артёму утром нужно было на работу, и он уже почти дремал, как вдруг Глеб его разбудил и попросил сходить с ним. На безлюдный пустырь за домами — дальше только поле и лесополоса. Вышел для того, чтобы сжечь свои тетрадки — единственное его имущество, которое он привёз из Штатов, а потом и из клиники. Затёртые, засаленные блокноты, страницы залиты невесть чем — алкоголем, слезами, кровью, исписанные все до последней строчки, истертые. Бросал одну за другой в найденную неподалеку жестяную бочку, в огонь. — Ты написал это, пока был там? — спросил Артём. Он поёживался от холода — осень уже вступала в свои права полноценно, бабье лето заканчивалось стремительно в октябре. — Да. Писал бесконечно, — сказал Глеб, всматриваясь в пожирающий тетради огонь. Отблески пламени играли на его хмуром лице, наполовину скрытом под капюшоном, придавая происходящему что-то потустороннее. — И я не хочу, чтобы это дерьмо когда-нибудь увидело свет. — Почему же? — Потому что это мрак — полный, безысходный, уёбищный мрак. Тьма, смерть, пустота. Никто не должен о таком петь. Никто не должен это слышать. Я не хочу, чтобы тьма из меня перешла в души к другим людям. Хочу, чтобы всё это умерло сейчас. Хочу, чтобы прошлое сгорело.

***

Спустя ещё две недели, жизнь вошла в привычную колею. Артём работал, Глеб сидел дома — и ничего в их отношениях не сдвинулось, не изменилось. У них так и не дошло дело до близости, да что там говорить — даже до объятия, даже до поцелуя. Артём убеждал себя, что ему это и не нужно. Что он получает удовольствие от одного только присутствия любимого в его жизни и в его квартире, от того, что он может сидеть с ним за одним столом, спать на соседней кровати. Он и правда в это верил, как верил и в то, что сможет справиться со своим влечением, но эта хрупкая иллюзия была полностью разрушена в одно субботнее сонное утро. Проснувшись непривычно рано, Артём увидел, что Глеб тоже не спит — лежит, в телефон уткнувшись. Он пошёл на кухню, покурил на балконе, сделал им кофе и принёс его в постель. Глеб как-то неловко повернулся и задел кружку, которую сам же на кровать и поставил — тёмное пятно стремительно расплывалось на пододеяльнике. Артём разозлился, но виду не подал. — Менять сам будешь, — сказал он и повёл Глеба в кладовку. Там хранилась всякая ерунда — то, что осталось после ремонта, сезонные вещи, что-то из одежды, что не влезло в шкаф, и белье постельное. Спросонья он долго копался на нижней полке, пытаясь нащупать сменный комплект. Полки он тоже сам приколачивал — и только он хотел сказать об этом Глебу, повернулся, чтобы ему постельное протянуть, как буквально упёрся ему в живот. Не выдержал — пододеяльник на пол положил, придвинулся на коленях ближе, задрал майку, ладонями провёл по нежной, бледной коже, испещренной татуировками, прижался щекой, потом губами провёл по выбитому сердечку с молниями. Почувствовал, что его горячее дыхание обжигает, по коже у Глеба — мурашки. Артём задрожал весь, его затрясло как в лихорадке — жарко, мучительно. Попытался унять эту дрожь, попытался остановиться — не выходит. Провёл языком по коже, один раз, второй. Его вкус, его запах с ума сводит, в низу живота у него словно угли горячие. Никакого отклика — Глеб застыл и потихонечку отстраняется. А Артём зубы сжал, понимает, что надо срочно по тормозам, но разрешил себе несколько секунд — некоторое время стоял так, уткнувшись лбом в живот. Потёрся щекой о голую кожу, выдохнул, встал, сам ему майку в штаны заправил. Случайно коснулся пальцами резинки трусов, и его перемкнуло. Перед глазами пронеслось — как он сейчас бы с него всё это сдернул, спиной к себе развернул, к стене прижал, нагнул и трахал бы его до тех пор, пока сможет. Но нет — нельзя. Прикусил губу сильно, до крови. Нагнулся, подобрал с пола пододеяльник и молчаливому Глебу его в руки сунул, протиснулся мимо него, выбрался из чертовой кладовки, чувствуя как сердце колотится, а лицо всё горит. Не стал возвращаться в комнату, на кухне у окна сел, форточку открыл, достал сигарету. Выкурил, налил себе кофе — возбуждение, гнетущее, болезненное, не утихало. За тонкой стенкой в соседней квартире ранним субботним утром мать кричала на ребёнка и ругалась на мужа, а во дворе битый час сосалась парочка на детских качельках — и Артём, всё время пока курил, не сводил с них взгляд. Он поймал себя на мысли, что вот так вот всегда у него было — жизнь проносится мимо, она идёт, кипит, бурлит там, у кого-то другого, а он вечно сидит в этом своем аквариуме, отрезанный от всего. Прикованный кандалами к одному-единственному человеку, который затмил для него весь мир. Встретил его, когда ему едва только семнадцать исполнилось — что он вообще о жизни, о людях понимал? Тогда кровь кипела, гормоны бушевали. Запал на красивую картинку, смазливого мальчика с пухлыми, как у девушки, губами, и пропал. И то, что должно было остаться тем летом, в прошлом, воспоминанием, стало его всем, непрекращающимся наваждением, океаном, в котором он тонул, глубоким колодцем, из которого ему теперь уже никогда не выбраться. Подростковая похотливая влюбленность обернулась жестокой стихией, которой он не мог противостоять. Тяжелое наказание за какое-то из его многочисленных прегрешений. Глеб подошёл к нему, сел за стол напротив, вытащил у него из открытой пачки сигарету. — Не могу видеть, как ты мучаешься, — сказал он. — Если ты бросишь меня, я пойму. — Забудь. Ерунда это всё. Извини, — ответил Артём. — Но как же…? — Нет, так нет. Похуй. Глеб замялся, отвёл глаза. — Всё обязательно будет, — пообещал он. — Только… Скорее всего, нескоро. Мне нужно… Некоторое время. — Сколько угодно, — прервал его Артём, которому показалось вынужденным его обещание. — У тебя есть сколько угодно времени. Я тебя не тороплю. Всё будет тогда, когда ты сам этого захочешь. — А если никогда не захочу? «Он хочет испытать меня. Это просто проверка, ничего больше. Он всего лишь хочет быть во мне уверен» — подумал Артём и спокойно ответил: — Когда-нибудь точно захочешь. — Но это случится нескоро, — снова повторил Глеб. — Сколько ты сможешь ждать дней, месяцев? Лет? Артём огрызнулся: — Столько сколько нужно. Всё. Закрыли тему. — И что ты будешь делать? — не угоманивался Глеб. — А ты сам как думаешь? Как я до этого справлялся? Целых полтора года. — Ты хочешь сказать, что ты ни с кем? — Нет. Не так уж мне это всё и нужно. Но Глеб, который слишком хорошо помнил и знал, насколько сильно и как часто ему на самом деле это раньше было нужно, не очень-то в его сказки поверил.