Часть 13
12 февраля 2021 г., 21:35
Артём пытался убедить себя, что изменения к лучшему есть — он замечал всякие мелкие детали, вроде тех, что вот сегодня Глеб пребывал не в таком мрачном настроении, как обычно, а вот вчера он даже почти нормально поел, а позавчера попросил купить его морс любимый. Плохое он старался не замечать — что руки у него всё ещё заметно дрожат, что иногда, после транков, он спит сутками, а без них сутками заснуть не может.
Ведь были и хорошие дни — и Артём старался ими утешаться. Как-то Глеб разозлился, расчёсывая спутавшиеся за ночь волосы, и, устав с ними бороться, разрешил ему помочь. Артём встал за ним, сидящем на стуле на кухне, и очень аккуратно начал их расчёсывать. Они были на ощупь мягкие как лен, тонкие, светлые. Падающие через окно утренние солнечные лучи играли на них новыми оттенками, и Артём улыбался, любуясь ими.
А как-то он раз пришёл с работы уставшим настолько, что у него не было сил даже встать — он опустился на диван у Глеба в ногах и сидел, тупо уставившись в телек. Ни переодеться, ни рук поднять — полное опустошение.
— Всё нормально. Я щаз, — кивнул он Глебу, который в кои-то веки оторвался от телефона, и поднял на него недоумевающий взгляд.
И, пока он собирался с силами, Глеб пошёл на кухню, нарезал бутербродов — криво-косо, но как сумел, принёс в комнату, потом налил ему чай. И в этом простом жесте было столько заботы, что у Артёма сразу же посветлело на душе.
Они больше начали разговаривать — и это Артёма тоже несказанно радовало. Правда, говорил в основном он — пытаясь вызвать Глеба на откровенность, сам откровенничал — рассказывал, как и чем он жил это время в разлуке, но говорил, в основном, про Москву. Про Комсомольск, про украденные деньги и про шлюх, с которыми спал, чтобы забыться — ни слова. Зато часто вспоминал прошлое: семью, брата — он ни с кем с тех пор о нём так и не говорил, но с Глебом ему хотелось поделиться. Он вспоминал какие-то весёлые моменты из их детства, рассказывал, как они, взрослея, начали отдаляться друг от друга. Поделился и своими сомнениями — его действительно не слабо мучило чувство вины, что он не смог, не спас, не протянул руку помощи, когда брат в ней так нуждался. Глеб внимательно слушал, говорил что-то отстраненно-утешающее, но после того, как он как-то раз выдал:
— Интересно, а что обо мне Герман расскажет через несколько лет? — эту тему Артём больше никогда с ним не поднимал — не хотел, чтобы Глеб проводил нехорошую аналогию.
Иногда были моменты, когда Артёму казалось — потянись он к нему сейчас для поцелуя и Глеб не отвернётся, но каждый раз останавливал себя. Этот первый поцелуй после долгой разлуки требовал гораздо большей решительности, чем самый первый.
Он пытался пробудить к жизни какие-то их общие приятные воспоминания, которые в свою очередь дали бы заряд новой романтике, поэтому часто говорил об их «свиданиях».
— Ты помнишь, как мы целовались постоянно в подъезде у мусоропровода? Сейчас пытаюсь вспомнить, сколько раз это было, и не перечесть. А помнишь, как мы целовались несколько часов подряд на крыше? У меня тогда губы опухли, и я жутко замёрз, но тебе, конечно, ничего такого не сказал. А самый-самый первый раз помнишь? За учебниками? Ты меня тогда пиздец как напугал, хоть я и очень сильно этого хотел на самом деле…
Глеб слушал, равнодушно угукал, не проявляя никакого энтузиазма.
Но Артём не отчаивался — он смотрел на то, как Глеб спит, как умывается, как курит, как собирает непослушные волосы в хвост, как нервничая, теребит выбившуюся из неаккуратного пучка прядь, и понимал, что хотел бы смотреть на это целую вечность.
Но день за днём желание большей близости всё нарастало, делая совместное их существование довольно мучительным, хоть Артём и отказывался себе в этом признаваться. Он никогда и никого не хотел так сильно, как этого хмурого мальчика в безразмерном худи, а ожидание, когда ты не знаешь, сколько ещё осталось ждать, просто невыносимо. Когда он обещал это Глебу, он понятия не имел, что это будет так тяжело, и тайно, в глубине души, надеялся, что сближение их произойдёт очень быстро. И надежда — это последнее прибежище отчаянных, единственное, что удерживало его на плаву.
Он видел, насколько Глебу нелегко — тот никогда не жаловался, но на самом деле это чувствовалось. Он видел, как Глеб старается — бывали дни, когда ему даже с кровати было встать тяжело, но он сам на себя за это злился. Сам про себя говорил, что многие люди страдают от действительно тяжёлых болезней, но так себя не ведут — обесценивал свою боль, свою борьбу, но Артём теперь уже относился к этому очень серьезно. Все те вещи, что для миллионов других людей были само собой разумеющимися, для Глеба были всё ещё очень сложны.
Больше Артём на работе никогда не задерживался — напротив, сразу же спешил домой. Все очень удивились резкой переменой в его поведении, пытались у него хоть что-нибудь выпытать, но Артём никому ничего не стал объяснять. Но в тот вечер его уломали остаться — у его напарника, Марка, был день рождения. У них были отличные отношения, Марк ему сильно помогал, когда Артём только начинал работать, и сейчас, когда у него что-то не получалось, он всегда был на подхвате. Уйти, не выпить за его здоровье, было бы просто неуважением.
Сначала Артём думал, что дело ограничится двумя-тремя бокалами шампанского, которые они подняли вместе с другими работниками мастерской, ювелирного магазина и ломбарда, но затем достали коньяк, потом в ход пошли припрятанные на такой случай подарки от клиентов, а, когда все запасы закончились, Марк потребовал, чтобы все немедленно собирались и шли с ним в находившуюся неподалёку «Кружку». Во всей этой суматохе Артём всё же успел отправить Глебу сообщение о том, что он немного задержится. Подробно написал, всё объяснил — что такой вот праздник, что он не может пропустить, что постарается побыстрее. Получив в ответ равнодушное «ок», Артём расстроился — ну разве сложно написать что-то больше одного слова, если всё равно вечно залипаешь в телефоне?
Запил своё расстройство коктейлем, потом ещё одним, потом Марк уже заказал водки. Их шумная, многолюдная компания стремительно пьянела, и Артём пьянел вместе с ней. Очень скоро он потерял счёт времени. Сначала было реально весело — но кончилось всё тем, что именинник по дороге из туалета зацепился с фанатом «Спартака» из не менее шумной и веселой, чем их собственная, тусы. Марк был за «Локо», поэтому они сначала старались переорать друг друга кричалками, затем тупо на оскорбления перешли, а потом и вовсе полезли в драку — друзья спартаковца тут же вмешались, и Артёму пришлось вмешаться тоже. То, как он их почти профессионально раскидал, чтобы отбить товарища, вызвало восхищение и со стороны коллег и со стороны других посетителей провонявшей дешевым пивом забегаловки. Артём вытащил пьяного друга за шиворот на улицу, долго приводил его в чувство — отпаивал горячим кофе из «МакДака», а потом на такси на другой конец Москвы, в лютые ебеня, вёз. К ним на хвост сели и коллеги-девушки, не менее пьяные, чем пацаны, поэтому Артёму пришлось по-джентельменски каждую из них проводить. Одна из них, Рита, вроде бы невзначай осталась в такси последней и довольно недвусмысленно начала намекать, что он может к ней домой зайти, попить кофе на дорожку, да и вообще остаться.
— Смысл тебе домой ехать? — заплетающимся пьяным голосом уговаривала она его. — Ты пока доедешь, тебе уже обратно на работу пора выезжать будет. Смысл? Переночуешь, завтра вместе поедем. Да чё ты, не бойся ты так, я же тебя не съем.
Рука девушки с острыми красными ноготками опустилась ему на колено, а сама она ему ободряюще подмигнула. Давай, мол, не теряйся.
Артём как мог вежливо её домой одну спровадил. Хотя — зачем врать — у него что-то там действительно ёкнуло, но исключительно по причине хронического и тотального недоёба. У него бы сейчас, наверное, и на электрической столб бы встал.
Домой он добрался только в четвёртом часу ночи. Постарался войти тихо, чтобы Глеба не разбудить, но, залезая в ванну, случайно ногой задел полку со всякими мыльными принадлежностями, которая со страшным грохотом рухнула.
Помылся, вылез, прислушался. Под колёсами Глеб спал настолько крепко, что его и пальбой из пушек невозможно было бы разбудить. В темноте нащупал свой диван — разобранный. Как мило со стороны Глеба ему кроватку подготовить. Залез под одеяло, захватив с собой телефон — хотел ответить Марку, который так живо интересовался, насколько успешно Артём добрался до дома, что написал ему уже штук двадцать сообщений. На самом деле Марка интересовало совсем другое — все уже давно замечали, что Рита Артёму явно симпатизирует. Это началось ещё тогда, когда он проводил на работе все праздники и выходные и засиживался до закрытия. Спасаясь от лютого одиночества, которое поджидало его в пустой квартире, он болтал с девчонками, помогал им сложить товар, поставить на сигналку, двери и жалюзи закрыть. Иногда они ужинали или обедали вместе, пару раз после работы зашли выпить в ближайший бар. Но, когда Артём почувствовал, что в девушке просыпается интерес, сразу же свернул эту лавочку и повода больше не давал. И сегодня, спьяну, девушка начала выпрашивать у него о причинах такого резкого охлаждения — она сделала что-то не так, в ней всё дело? Шатохин отнекивался, что-то мямлил, и этим в итоге ещё больше заинтриговал и её, и всех остальных. Сейчас Марк ему что-то по этому поводу написывал, расхваливал девушку на все лады, потом уже написала и она сама. Занятый размышлениями о том, как бы всё грамотно разрулить и Риту отшить потактичнее, Артём не сразу заметил нависшего над ним Глеба — тот придвинулся к краю своего дивана, и, опираясь на руки, вытянул голову, чтобы прочитать то, что высвечивалось на горящем экране смартфона.
— С тёлкой своей переписываешься? — спросил он, и Артём чуть не подскочил от неожиданности.
— Ты с ней был сегодня, да? — Глеб встал. — Поэтому так поздно пришёл?
— Нет! Это просто… Коллега с работы, — ответил Артём.
— Мог бы тогда вообще не приходить. Коллега ему, блять, пишет в четыре, блять, утра, — Глеб резко двинулся в сторону двери.
Артём подскочил за ним следом, за руку схватил, попытался остановить.
— Это не то… Не то, что ты… Там ничего не было, дай я всё объясню.
Но ничего объяснить Глеб ему не дал — развернулся, остановился так неожиданно, что Артём на скорости впечатался в его тело. Сразу же сделал шаг назад — привык, надрессировался уже его особо не трогать, но тут Глеб сам придвинулся ему навстречу. Чуть наклонился, нашёл его губы — Артёма тут же с ног до головы жаром обдало, насквозь бешеным желанием пронзило. Он всё ещё стоял, не сдвинувшись с места, сжав руки в кулаки, удерживая себя на краю пропасти, в которую так давно мечтал упасть. Но лицо Глеба в считанных миллиметрах от его, дрожащие опущенные ресницы и тихое дыхание как бы говорило — «можно».
Счёт шёл на секунды — ещё немного и Артём будет уже не в состоянии себя контролировать, учитывая, что он всё ещё сильно пьян. Он отвернулся, чтобы на Глеба парами алкоголя не дышать, но в решающий момент тот сделал ещё один шаг ему на встречу и ладонью коснулся его горячей щеки. Поцеловал — осторожно и нежно коснулся губами так, что сердце нахуй вылетело из груди. В тот момент, когда холодные пальцы Глеба оказались у Артёма под майкой, в глазах у него потемнело. Дверь, за которой он держал на привязи своё бешеное желание, снесло с петель.
Руки протянул, начал шарить по телу любимого, иступлено прижал его к себе, задрожал весь. Сначала поцелуи — смазанные, хаотичные — он целовал Глеба как дорвавшийся до первого раза подросток — но на самом деле ему уже не до поцелуев было вовсе. Он задыхался буквально от того, как ему стало жарко и хорошо — и огонь этот требовал выхода, немедленно, без отлагательств. Он едва мог справиться с собой — начал стаскивать с Глеба штаны, но почти сразу же его запястья перехватили руки Глеба — они такие холодные, что у Артёма от их прикосновений мурашки побежали. Хотелось схватить его в охапку, на кровать повалить и согреть — с головой одеялом укрыться и целовать каждый сантиметр такого желанного тела. Но такого он себе, конечно же, позволить не мог — пусть Глеб будет ведущим, пусть он сам решит, как и насколько далеко он готов зайти в этот первый раз неожиданной его инициативы. Артём остановился, чуть притормозил свой напор — только потянулся к Глебу и в кромешной темноте поцеловал в щеку, млея от того, что снова может касаться этой нежной, бархатной кожи. Запустил пальцы в длинные распущенные волосы, начал осторожно шею целовать.
Тут же Глеб отстранился от него — и опустился вниз, на колени.
— Стой, ты… — Артём заставил себя это сказать — чтобы как бы снять с себя ответственность, убедиться, что это не он Глеба вынудил. — Ты уверен?
Глеб там, внизу, ничего не ответил — просто стянул чуть ниже шорты вместе с трусами и взял в рот. У Артёма жаром низ живота обдало, словно кипятком, в тот момент, когда губы сомкнулись у основания его члена, и весь он, почти полностью, оказался в горячем, влажном рту. Глеб провёл несколько раз языком вдоль, смачивая слюной, облегчая себе скольжение, а затем начал сосать, даже рукой не помогая.
У Артёма взгляд мгновенно в потолок взлетел — он и так уже был на грани, а если он ещё и смотреть на это будет, то разрядка наступит в течении ближайших пяти секунд — даже учитывая, что в темноте был виден лишь слабый силуэт. Голова закружилась, он едва мог на ногах стоять, и ему пришлось опереться на Глеба. Но, когда он коснулся его худеньких плеч, его тонкой шеи, то возбудился так, что едва сразу же не кончил. Усилием воли Артём попытался оргазм отсрочить — надо думать о чем-нибудь другом, о чём угодно, только не о том, что любовь всей его жизни сейчас стоит перед ним на коленях, заглатывая так глубоко. То, чего он так жаждал все эти долгие месяцы — хотя какие месяцы? Прошло больше года! — то, что представлял себе каждый день, засыпая на соседнем диване, происходило сейчас. Артём не может больше себя контролировать. Он беззастенчиво стонет, с трудом заставляя себя не сграбастать в охапку его длинные волосы, когда Глеб увеличивает ритм, а затем проглатывает всё, что выбрасывает ему в рот увеличивающийся, пульсирующий член.
Почти сразу же Артём упал на диван, едва подтянув штаны.
— Глеб, а ты? Давай я тебе? — прошептал он, пытаясь нашарить его рядом с собой в темноте, но тот ничего не ответил — встал с пола и ушёл. В ванной щелкнул выключателем, включил воду.
Артёму это совсем не понравилось. Ему неприятно, что Глеб ушёл от него вот так сразу же. Ему хотелось бы, чтобы Глеб лежал рядом с ним, чтобы разделить с ним это удовольствие и отплатить за своё. Но ему одновременно и так хорошо сейчас, что даже тревога отступает. Ему кажется, будто он плывет где-то в небесах. Или на море — когда ты ложишься на спину, доверяя толще воды держать себя, а она баюкает тебя на своих волнах.
— Просыпайся, — Глеб его довольно сильно пихнул. — На работу опоздаешь.
С трудом разлепив веки, Артём приподнялся на локтях — голова гудит, во рту после вчерашнего мерзкий привкус палёной водки и сижек — огляделся вокруг. Он так и заснул на диване Глеба вчера, тот его одеялом укрыл, а сам на его спать улёгся. Опустил руку, нашарил на полу телефон, посмотрел на время — он и так уже точно опоздает. Вскочил слишком резко — его сразу же повело, но он знал, что Глеб ему в спину смотрит, поэтому собрался и, стараясь идти прямо, дошёл до ванной.
Сколько же он вчера выпил, если сегодня чувствует себя так? Умылся ледяной водой, волосы свои взъерошенные пригладил. Под глазом синяк — как же давно он не видел на себе этой боевой раскраски. Значит, ему вчера тоже досталось — кроме синяка, ещё ребра болят, и колено — так сильно, что ногу тяжело разогнуть, а ему-то казалось, что он вчера всю компашку фанатов влёгкую раскидал.
Снова склонившись над раковиной, брызгая себе в лицо холодную воду, Артём вспомнил, как именно он вчера полночи развозили всех на такси. Они продолжали пить всю дорогу, и в какой-то момент Марку стало совсем плохо — он в окно машины высунулся, а водитель начал на них кричать, и Артёму пришлось отдать Марку свою толстовку, чтобы его лучше туда, а не в окно, тошнило. Но их всё-таки высадили на полпути, на какой-то трассе, и им пришлось ловить попутку, потому что ни одно такси в приложении почему-то ехать к ним не хотело. Да, вчерашний вечер был богат на происшествия, давно он так не гулял. Но это даже полезно иногда так снять напряжение.
А то, что случилось потом, когда он домой вернулся — неужели и это тоже ему привиделось, как и то, что он вышел блистательным победителем из драки? Нет, это точно нет — приятное чувство опустошенности и одновременно какой-то светлой наполненности не спутать ни с чем.
Быстренько приняв душ, Артём оделся — пора было уже выходить. Но перед этим подошёл к Глебу — тот сидел у окна на кухне, курил, ждал, пока чай поостынет. Артём наклонился и решительно его поцеловал — не в губы, нет, это было бы слишком смело при свете нового дня — в уголок губ, очень осторожно и нежно.
— До вечера! — сказал он, уже убегая. — Позвоню тебе!
— Чё это ты сияешь, как шоколадная медалька? — подозрительно оглядел его Марк, когда немного очухался, ближе к обеду. — К Ритке всё-таки поехал вчера, да? Перепало тебе, признайся?
— Не, — отмахнулся Артём. — Ничего мне не перепало. Никакая Ритка мне нахрен не нужна.
— А кто тогда нужен? — искренне удивился Марк. — Чувак, я знаю тебя больше года — ты ни с кем типа вообще не мутил, я, конечно, ничего не хочу сказать, но это немного пиздец как странно. К тебе девки сами липнут, и совсем нихуевые девки, надо сказать, а ты жмёшься, как алтайская девственница.
— Может, я девственница и есть, — разозлился Артём. — Может, я монах. Тебе-то что?
— Ты серьезно, блять?
— Ага. Дал обет безбрачия. Мне религия не позволяет иметь половые сношения.
Марк покосился на него здоровым глазом — второй был скрыт под отеком из-за синяка.
— Странный ты какой-то всё-таки чел. И чего тогда радуешься?
И хоть разговор этот Артёма немного смутил, хорошего настроения у него не убавилось. В обед он вышел из своей каптёрки, поздоровался с девочками из магазина, с Ритой, но она его проигнорила. Но Артём и этому обрадовался — так даже лучше, наконец-то она от него отстала. У выхода закурил, отошёл подальше от курящих там коллег и набрал Глебу.
— Привет, солнышко. Как ты там? Чем занят?
— Да ничем особо. Ты что-то хотел? — голос привычно равнодушный.
— Тебя хотел услышать, — сказал Артём.
Последовала долгая пауза.
— Ты как сегодня — опять на пьянку или домой? — прервал вдруг молчание Глеб.
— Домой, конечно, — поспешил заверить его Артём. — Куда же ещё? Вчера так случайно вышло, я так надолго не хотел. Коллега нажрался, и мне пришлось его на другой конец Москвы вести, в Ховрино. Ты можешь себе представляешь, сколько мы ехали?
— Не надо оправдываться. Ты не обязан. Я просто так спросил, — Глеб тут же дал заднюю, пытаясь показать, что ему всё равно. — Ну, ладно, иди, работай. Не буду тебя отвлекать.
И первым положил трубку. Хоть и несколько огорошенный его тоном — ему-то самому казалось, что, после того, что ночью случилось, всё изменится, но, как оказалось, нихуя — Артём всё-таки сохранил положительный настрой. После работы зашёл в магазин — набрал всякого вкусного, и что нужно, и что не нужно, сладкого побольше — как любит Глеб. От полноты чувств ему хотелось ещё и цветов прихватить, но он почувствовал, что это будет перебор — заявиться к Глебу с таким вот джентельменским набором после минета, это будет просто смешно. По дороге нашёл на Кинопоиске фильм, который они могли бы вместе посмотреть — что-то из топа must-see, а потом его неожиданно осенило — а вдруг Глеб не захочет дома сидеть? Вдруг именно сегодня, именно сейчас, он, наконец, решится куда-нибудь выйти?
Позвонил ему, но телефон молчал. Всегда, когда Глеб не поднимал трубку, Артёма начинало колотить. Ему всё казалось, что это потому что он свалил, снова убежал куда-нибудь, оставив телефон в мусорном ящике, поэтому Артём припустился домой со всех ног — не стал дожидаться электрички, выйдя из метро, сразу же взял такси. Ввалился шумно со всеми пакетами в дом, увидел, что куртка, кроссовки на месте, выдохнул. Оставил пожитки у двери, прошёл в комнату — там, как всегда, задёрнуты шторы, привычный полумрак, а Глеб спит на своём диване, повернувшись лицом к стене. Телефон, забытый, валяется внизу, на полу.
Артём провел рукой по спине — ощутил ладонью тепло любимого тела, склонился над ним, осторожно в ямочку под ухом поцеловал. Хотел было отстраниться, но не смог — хотелось испить сладость его кожи, и он снова прильнул на этот раз жарче, сильнее, в шею ему задышал. Глеб вздрогнул, заворочался, рукой лицо сонно прикрыл, словно защищаясь. Артём сразу же отпрянул — сбившимся в ногах пледом его накрыл и на кухню ушёл.
Там сразу же начал готовить, раскладывать купленное по тарелкам — и хоть он и пытался, чтобы это не выглядело, как романтическое свидание, именно так оно и смотрелось со стороны. Зажженных свечей только не хватало для полной картины. Накрыв на стол, он переоделся и стал ждать — сам к еде не притронулся, хотя был ужасно голодный. Прождал до десяти часов — только тогда Глеб, сонный, взлохмаченный, вышел на кухню, приглаживая волосы.
— И что это? — он в недоумении застыл.
— Просто ужин, — пожал плечами Артём.
— Просто? В честь чего это праздничное застолье?
— Да так. Ни с чего — Артём не мог сдержать улыбки, глядя на сонного, и до невозможности милого Глеба.
— Тока не говори, что мы отмечаем минет, — брови его недовольно сдвинулись к переносице.
— Нет, что ты, — стушевался Артем. — Сегодня же пятница, так ведь? Ну, вот мы и отмечаем пятницу. Впереди два выходных, два дня мы сможем провести вместе. Разве не здорово?
— Если ты рассчитываешь, что так, как было ночью, теперь будет всегда, то ты сильно ошибаешься, — сказал Глеб, хмуро косясь в его сторону.
— Я ни на что такое не рассчитываю, — заверил его Артём. — Присядь, поешь, пожалуйста.
Оказавшись за столом, Глеб окинул взглядом приготовленные яства и ожидаемо потянулся за оливками. Артём помнил, что он именно их любит, поэтому и взял сразу три банки разных.
«Только не говори, что ты сделал это только из-за ревности» — хотел сказать Артём, но промолчал — не хотел нагнетать обстановку в такой чудесный вечер.
Потом они переместились в комнату — фильм, который Артём подобрал, оказался «попсовым говном» — так его обозвал Глеб и включил сериал «Твин Пикс». Но Артём всю дорогу смотрел не на экран — пялился на Глеба, вспоминая как всё было прошлой ночью. Он сильно жалел только об одном — что был пьян, а значит, не мог в полной мере насладиться момент. Зато сейчас, глядя на его шею, вспоминая, какой она была сладкой на вкус и теплой, какими нежными и податливыми губы, каким горячим и влажным рот, он чувствовал, что член у него снова начинает подниматься. Он положил ногу на ногу, сдвинулся, чтобы Глебу это не было очевидно и заметно, но тот, даже не глядя на него, всё понял.
— Что ты там ёрзаешь? — спросил он, не отводя взгляда от экрана — его, казалось, очень увлекает всё, что разворачивается на нём, он внимательно следил за развитием сюжета, в то время как Артём, одурманенный близостью его тела, не мог даже уловить в чём суть.
— Ничё, — он отодвинулся ещё дальше, упёрся спиной в подлокотник, и, убрав сбоку диванную подушку, положил её на колени.
Так — хорошо, точно ничего не заметно, зато лучше видно Глеба, его профиль на фоне горящего экрана. Его губы, которые он прикусывал, полоска голой шеи из-под пучка, длинные, тонкие пальцы, на которые он нервно накручивал выбившиеся пряди волос.
Возбуждение было уже гнетущим, болезненным — стояк упирался изнутри в молнию джинс. Артём просунул руку, чтобы поправить и подумал, что можно было бы и передёрнуть сейчас вот так, и Глеб бы ничего такого не заметил.
Но он тут же перевёл на него взгляд — пронзительный, всё понимающий — и Артём руку убрал. Глеб придвинулся к нему, подушку откинул, руку свою ему на колено положил и вверх по бедру повёл. Ещё ближе придвинулся — когда лицо его оказалось в сантиметре от лица Артёма, у того снова поплыло в глазах. Он руку протянул и аккуратно прядку волос за ухо заправил, не сводя взгляда с манящих, полуоткрытых губ. Глеб заметил это и их облизнул, ещё приблизился. Поцеловал — сам, первый. Артёма к себе притянул, холодную ладонь свою на шею ему положил и наклонился. Прижатые в поцелуе губы их раскрылись навстречу друг другу, они соприкоснулись языками. Глеб прижал его к себе уже решительнее, поцелуй углубил, сам вперед в его объятия подался. Второй рукой его стояк сквозь ткань сжал и задвигал по нему. У Артёма непроизвольно стон вырвался — его затопила горячая волна восторга и желания. На какие-то мгновения он даже позабыл, как дышать. И у него по ходу ещё и слух пропал, потому что Глебу пришлось повторить дважды.
— Свет выключи, — произнёс он громче, на секунду разрывая их поцелуй.
— Какой свет? — не открывая глаз, Артём продолжал целовать вслепую его лицо — дрожащие ресницы, висок, уголок рта, подбородок.
Глеб отстранился, в сторону двери кивнул.
— И телек, — добавил он, когда Артём встал.
Оказывается, он забыл выключить вытяжку на кухне, и теперь от неё слабая полоска света падала в комнату. Щелкнул выключателем, ещё в коридоре с себя майку стянул, куда-то на пол бросил.
— И шторы задёрни, — попросил его Глеб, который телевизор выключил уже сам.
Артём занавесил дневные полупрозрачные шторы, которые пропускали свет от одинокого фонаря перед их окнами, повернулся, подался к нему и на полной скорости в кромешной темноте врезался в диван. Чуть не упал, но тут его руки Глеба встретили, направили. Он ухватил Артёма за бедра, притянул его к себе, сразу, без каких-либо нежностей, приступил к делу — ширинку расстегнул, член вытащил и в рот взял. На этот раз всё продлилось немного подольше, и Артём в процессе его по волосам гладил и немного направлял, когда горячая податливость его рта скользила по всей длине члена.
Мир вокруг перестал существовать, он замер вокруг них двоих океаном, скрыл ото всех в полной тишине и темноте. Нереальный кайф, лучше любых наркотиков, лучше всего на свете — ничего подобного Артём никогда и ни с кем не испытывал. Рот Глеба словно был создан для него, а сам он с такой легкостью считывал малейшие импульсы его тела, словно находился в это же самое время у него в голове. Притормозил именно тогда, когда нужно, прижался языком к уздечке, слегка губами надавил, потом заглотил глубоко. Рукой, сжатой вокруг ствола несколько раз провёл, головку горячим языком подразнил.
Всё уже закончилось, Глеб сидел от него на некотором расстоянии, себя в порядок приводил, а Артём, оглушенный, всё никак не мог прийти в себя. В голове снова и снова прокручивал весь процесс — и осознание того, как ему было мало, как преступно мало ласки, тепла, любви, заставило его почувствовать себя ещё хуже, чем было до. Он пошарил по дивану рядом с собой, придвинулся к Глебу.
— Поцелуй меня, — попросил он. — Обними меня, солнышко.
Глеб послушно руки на шее у него сомкнул, но Артём продолжал его на себя тянуть, и Глебу пришлось на него ногу закинуть, а потом он и вовсе оказался сидящим у него на бедрах.
— Я хочу обнимать тебя всю ночь напролёт, — признался Артём и слепо, наугад ткнулся в него губами. Получилось куда-то в висок, второй раз чуть ниже — в ямку за ухом — значит, Глеб от него отворачивался.
— Просто обнимать, — заверил его Артём, пригладив ладонью волосы. — Или… Может, если ты этого хочешь, конечно, давай я тоже тебе приятное сделаю, а? Я в том смысле, что я тоже этого хочу, очень, и я бы с радостью…
— Нет, — Глеб убрал его руки со своих бёдер. — Не надо ничего делать. Я не хочу.
Он уходил, ускользал из его рук — невыносимо отпускать. Но нельзя настаивать. Артём уверял себя — потихонечку, шаг за шагом, он отойдёт, растает. То, что происходит, это уже колоссальный прогресс. Со временем Артём его своим теплом отогреет, а терпением своим докажет свою преданность, свою любовь.
Но решить гораздо проще, чем сделать. Терпеть отдаленность, после долгожданной близости, было ещё сложнее — а удерживать себя от ежедневных маленьких нежностей просто невозможно. Артёму хотелось трогать его, гладить, касаться каждую секунду. Шаги он делал стремительные — сначала дал понять Глебу, что он может просто так обнимать его или целовать, и за этим ничего не последует. Просто подойдёт к нему сзади, проведёт рукой по спине — Глеб вздрогнет, но уже не отстраняется. На прощание, прежде, чем на работу уйти, целует. И отходит от него, чувствуя гнетущее возбуждение, но ничего не делает при этом — ждёт отмашки от Глеба.
Когда, наконец, эта отмашка случилась, Артёму уже хотелось по другому — не быстрого отсоса в полной темноте, а ласки и теплоты. Но Глеб упорно делал вид, что не понимает намёков. Живо расстегнув ширинку, он опустил голову, и, предварительно губы облизав, взял член полностью в рот. Заскользил по нему плотно сжатыми губами, и, рассчитывая видимо на то, что сейчас быстренько доведёт его до разрядки, начал помогать себе рукой. Но остановился, почувствовав поцелуй на своей шее — Артём наклонился над ним, горячими губами прижался. На плечо ладонь положил, сжал и заставил приподняться. Затем пальцами взялся за подбородок, к себе повернул.
— Глебушек, — прошептал он. — Я хочу чувствовать твоё тело. Хочу чувствовать твоё тепло…
После этих слов, он поцеловал его в губы, увлек на диван, лёг сверху. Углубил их поцелуй, ладонью поглаживая его лицо, успокаивая. Глеб был напряжен, насторожен — волнение в нём звенело как натянутая струна, и он совсем не собирался расслабляться. Дыхание его было учащенным, но не возбужденным. С трудом он переносил эту ласку.
Но в то же время пальцы его сомкнулись на члене любовника, который упирался ему в живот, и начали двигаться торопливо и резко. И Артём от этой близости и от его действий совсем поплыл — уткнулся ему в шею, зарылся лицом в его волосы, разметавшиеся по подушке.
Их аромат мысленно выкинул его в то лето. Они вдвоём, на нагретом от солнца заднем сидении угнанной тачки, торопливо и жадно целуются, задыхаясь от жгучего желания. Кожа у Глеба пахнет тиной и речной водой — потому что Артем только что искупал его насильно, спихнул с берега прямо в одежде, когда он доверчиво ему руку протянул, чтобы помочь вылезти.
Глеб ускоряется — ладонь ему на затылок кладёт, к себе прижимает ближе, вдавливает в себя. Артём целует его, стонет — и вспоминает: волосы у него тогда пахли мятой, солнцем и сиренью. И впереди — было целое лето. До их расставания — целая вечность.
— Ты… Ты такой, — шепчет Артём ему на ухо.
А рука Глеба всё скользит по его члену, мокрому от смазки, пульсирующего от его четких, умелых движений, и слова, которые Артём хотел сказать, растворяются, в голове — блаженная пустота. С глухим стоном он кончает Глебу на живот, просовывает между ними руку, пальцы его скользят вниз, он пытается пролезть ему в джинсы. Он хочет то же самое Глебу сделать, но тот от его движений уходит, отодвигается.
— Пожалуйста, — уже в конце концов просит Артём. — Позволь мне. Мне нужно тебя коснуться. Ты просто не представляешь, как…
— Нет, — довольно жестко отвечает ему Глеб. — Отпусти. Слезь с меня. Мне душно.
Но Артём, отступая, всё равно не оставлял попыток как-то Глеба расшевелить. Он звал его с собой в душ — помнил, что раньше Глебу нравилось вместе под водой стоять. Шутил о том, что раньше они никогда не занимались любовью на кухне или в ванной, хотя могли бы, а ещё могли бы стиральную машинку обновить.
— Или в шкафу — там темно, совсем как ты любишь, — сказал как-то Артём прежде, чем понял насколько это неуместно.
Во время этих неловких обсуждений их интимной жизни Глеб бывал так погружен в себя — он не отвечал грубо или что-то такое, но, хватало одного только его хмурого взгляда, чтобы Артём осёкся.
— Может, если ты хочешь, можем поменяться ролями, нет, правда, я совсем не против, если ты понимаешь о чем я, — сказал он, когда Глеб в очередной раз отстранился от него после сделанного первоклассного минета.
— Я тебе говорил уже и повторюсь — я ничего не хочу, меня всё устраивает.
Даже в постели, под одеялом, при выключенном свете он не давал на себя смотреть и никогда полностью не раздевался: как минимум кофта с длинными рукавами всегда была на нём. Хотя раньше Артём за ним не замечал особой стыдливости, и свет заниматься сексом ему никогда не мешал. Напротив, раньше ему нравилось, когда Артём на него смотрит в процессе, ему нравилось и дразнить его, и демонстративно делать какие-то особенно возбуждающие, пошлые вещи. Теперь он даже особо трогать и гладить себя не позволял.
Артёму всё время казалось, что стоит ему быть более внимательным, нежным, и лёд между ними тронется — но любые попытки как-то по-особенному его поласкать, Глеб сразу же пресекал.
— Мне ничего не нужно, но спасибо, что предложил, — каждый раз говорил он.
Пропасть между ними росла, как росла и тревога у Артёма в груди. Он уже был настолько загружен, настолько озадачен сложившейся ситуацией, что даже во время их близости не мог перестать думать об этом. Пока Глеб ему отсасывал, он гладил его по волосам, чувствуя такую тоску в своём сердце, такую горечь, что, в конце концов, его любовник заподозрил неладное. Он оторвался от члена, поднял голову и произнёс:
— Давай сделаем это.
— Сделаем что? — не понял сначала Артём.
— Ну, это. Давай сексом займёмся.
— Ты серьёзно? — переспросил Артём — внутренне он сразу же при этом затрепетал. — Ты хочешь? Ты уверен?
— Ага, — Глеб встал, сам расстегнул ремень на своих джинсах, немного их приспустил. — У тебя есть презики?
Конечно же, они у него были — так, на всякий случай, купил — и долгожданный случай этот настал. И Артём сделал это — хоть уже тогда смутно догадывался, что потом пожалеет. Это не было шагом вперёд, а если и было, то впереди их ждала пропасть — Глеб просто уступил ему, потому что знал: ему это нужно. Но ему было так охуительно хорошо, так сладостно, что и в дальнейшем по собственной воле отказаться от этого наркотика Артем был просто не в силах.
В процессе, который, как уже было у них заведено, проходил в полнейшей темноте, Артём не мог ничего увидеть, зато мог почувствовать, как изменилось тело Глеба — и он всё равно от него кайфовал. Раньше подкаченное, рельефное, теперь оно казалось слишком худым, выступающие тазовые косточки и ключицы казались очень хрупкими, а ребра буквально можно было пальцами пересчитать, но и это неудержимо влекло, возбуждало.
Он старался быть очень внимательным и нежным. Он прикладывал огромные усилия для того, чтобы сразу же не кончать, но, когда Глеб понимал, что тот старается оттянуть момент оргазма, он сразу же перехватил инициативу. И действовал так умело, так точно считывал сигналы, которое подавало ему тело любовника, что у Артёма в глазах темнело, а следом очень быстро взрывался фейерверк.
***
Он всегда знал, что этот момент настанет. На самом деле, всё то время, что они жили вместе, Глеб буквально физически чувствовал, как ссыпается песок в часах терпения Артёма. Он не тешил себя иллюзией — знал, что Артём не будет ждать вечно, более того, он не сможет ждать долго. То, что в нём копилось с каждой минутой, однажды снесет всё на своем пути как лавина, и тогда он ввяжется во что-нибудь дикое или кого-то пойдет изобьёт. Глеб не боялся, что Артём на него накинется — на такое он, изменившийся, повзрослевший, был уже неспособен. Но эти жалостливые, щенячьи взгляды, которые тот на него бросал, когда думал, что Глеб не видит, душу из него вынимали буквально. Бывало, что Глеб говорил что-то, и Артём вроде как его слушал внимательно, как раньше не слушал никогда, но в то же время глаза у него заволакивало туманом, дыхание становилось тяжелым. В конце концов, ему надоело смотреть на то, как его любимый человек мучается и страдает. Ну, что такого, сказал себе Глеб, что с него станется? С него не убудет, ему это, на самом деле, совсем не сложно, он делал это много раз и за куда меньшую цену, чем собственное спокойствие, и удовольствие его парня. Он не строил иллюзий — Артёму это действительно нужно, не получит от него — рано или поздно найдет на стороне. А Глеб не может допустить этого — не может потерять его снова, во второй раз, теперь, когда он уже знает насколько это больно, теперь, когда он уже почувствовал тепло настоящего домашнего очага с любимым человеком. Он пошёл на сближение сам, добровольно, когда увидел, что действительно может его потерять — неожиданная ревность к людям из его новой, хорошо выстроенной жизни, его самого огорошила. Артём хороший, просто потрясающий — терпеливый, заботливый, нежный, но он не святой, и никогда им не был, он не будет его вечность ждать. А Глебу нужно его удержать — это факт. «Не строй из себя ебучую целку, — уговаривал он себя, — это всего лишь секс. От парочки отсосов не рассыплешься» Но очень скоро и минета Артёму стало не хватать — ничего такого он, разумеется, не говорил, но это было и без слов понятно. Пора было уступать следующий шаг, и никуда от этого не деться. Поначалу Артём кайфовал настолько, что ему было почти всё равно, что Глеб, скорее всего, такого крышесносного удовольствия, как он, не получает. На самом деле Глеб каждый раз просто лежал и терпеливо ждал, когда всё закончится. Он знал, что глаза у него при этом становятся пустыми и тусклыми, но так же знал, что Артём в полной темноте этого заметит. Ему самому было бы легче при свете — тогда было бы видно, что это не кто-то ужасный из его прошлого, из его нынешних страшных снов, нет, с ним сейчас его любимый, ласковый мальчик. Но от злого электрического света нестерпимо болит голова, а ещё при свете было бы видно всё — ведь его тело теперь как карта страны его кошмаров. Всё в нём, каждая татуировка, каждый шрам, каждая отметина от потушенного бычка — часть большой и печальной истории. Он сам на себя старается не смотреть — ему больно. И Артёму не хочет обнаженным на глаза показываться — стыдно. Всё чаще теперь Артём нарушает его личное пространство — так и льнёт к нему постоянно. Подходит со спины, обнимает, дышит в шею. Не может сдерживать себя — среди дня может запросто руку его перехватить и к губам своим прижать. Прежде, чем уйти на работу, полностью одетым, залезает к нему под одеяло. — Пожалуйста, — просит, и глаза свои печальные, как у котёнка, поставит, и невозможно ему отказать. Глеб приподнимает одеяло, улыбаясь невольно, и Артём прижимается к нему, желая вобрать в себя его теплоту. — Я буду скучать, — говорит он, целует на прощание и выскальзывает. — Постараюсь сегодня побыстрее. И каждый вечер Артём спешит к нему. Приходит, нет, прилетает домой, и сразу, с ходу, едва выйдя из душа, тянет к себе в объятья. Даже еды ему не нужно. Глеб пытается его увещевать, но какое там — он подходит к нему, курящему на балконе, становится на цыпочки, начинает целовать шею, прижавшись всем телом, и Глеб инстинктивно наклоняется, чтобы ему было удобнее. Всё ещё невольно вздрагивает от первого касания руки, но не мешает Артёму его лапать, не останавливает. Ведь в последнее время Артём таким счастливым стал, таким довольным, так улыбается всё время, и глаза блестят. И невозможно отказать — ведь это приносит ему такую радость. В конце концов, любить, говорит себе Глеб — это идти на компромиссы. Даже если после этих компромиссов в тебе умирает частичка души. Но счастье это имеет определенную цену — Артёму нужно слишком много, слишком часто, слишком душно. Невыносимо. Да, Глеб был готов к тому, что рано или поздно это случится — секс снова станет частью их отношений, но не был готов к тому, что это будет так — каждый вечер, когда Артём с работы приходит, по несколько раз в выходные. Дай ему волю, Артём бы его вообще из постели не выпускал, но Глеб отвоевал себе право решать, когда это будет и сколько раз, а также оставил за собой возможность всегда спать в одиночестве. Ему всё ещё это было нужно — ведь даже прикосновения, не то что тесные объятия, Глебу с трудом удавалось перенести. А после секса ему и вовсе нужно было долго приходить в себя — напоминать себе, что то, что происходило сейчас — это хорошо, это правильно, это по обоюдному согласию, не за деньги, не за дозу, с ним его любимый человек, который заботится о нём, буквально всё для него делает. Он — это единственное, что у него осталось, его самое дорогое. Иногда переговоры с собственными демонами затягивались до утра. Они рвались наружу, цепями гремели, их мерзкие, грязные слова набатом били у него в голове. Ты с ним расплачиваешься — ядовито шептали они — за крышу над головой, за кров, за стол, за не одиночество, ты держишься за него, потому что если он тебя оставит, ты просто этого не перенесёшь. Потому что теперь ты даже за мечту уцепиться не можешь — её отняли у тебя, вернее, ты сам её проебал в погоне за лёгким кайфом. И он — тот, кто спит сейчас в нескольких сантиметрах от тебя, единственное, что у тебя есть, а ему нужен секс, вот ты и торгуешь собой, душой своей и телом. Ничего не изменилось. И после таких вот бессонных, изматывающих ночей Глеб дожидался, когда Артём уйдёт, чтобы начать резать себя — это обезболивало его намного лучше антидепрессантов. Он начал это ещё в Штатах — когда не было дозы. Его научил один из хмурых обитателей наркоманского притона — они с ним потом вместе поехали дальше, вглубь страны, на попутках — и Глеб почувствовал такое облегчение, которое не испытывал ни от чего и никогда. Уже очень скоро он и представить себе не мог, как он раньше без этого жил. А после того, как он расплачивался за дозу или за дорогу и кров, ему жизненно необходимо было смыть кровью весь этот ужас, всю эту грязь с себя. Это возвращало ему чувство контроля над собственным телом — в такие моменты оно принадлежало ему и никому больше, даже если минуту назад оно было во власти незнакомца. Без возможности резать себя он бы не пережил весь тот кошмар, в котором ему приходилось существовать — передознулся бы или утопился в океане. Таким способом можно было приглушить стыд, который мучил его — за то, что он сам позволил всему плохому с собой случиться. Это и освобождение было, и награда. Теперь это было компенсацией — за секс, который был ему до тошноты противен, как и любые проявления нежности. А ещё это было наказанием — за отвращение к близости с человеком любимым и родным. С ужасом он понимал, что так, как прежде, у них с Артёмом, никогда уже больше не будет — после всего, что с ним произошло, после всего, что делали с его телом, настоящая близость, которая бывает между любящими людьми ему уже не доступна. С него словно кожу сняли — теперь каждое прикосновение было ожогом. Иногда Глеб прикидывал — сколько ещё должно пройти времени, прежде, чем сексуальные потребности человека начинают утихать. Ведь живут же вместе пары совершенно без секса — такое точно бывает, он об этом в интернете читал. Так, когда там у Артёма желание пойдёт на убыль? Лет эдак в сорок пять, пятьдесят, или кто знает, может ещё позже. Один хуй — ещё очень и очень нескоро. Он злился сам на себя на такие мысли — лучшей судьбы после всего того, что с ним произошло, он и пожелать не мог. Тот, о ком он мечтал, к кому бежал в наркотическом тумане, теперь рядом с ним, заботится о нём, несмотря ни на что, так трогательно ото всего оберегает. Артём так терпелив с ним, так осторожен — делает всё для него, в то время как Глеб считает про себя, когда он сможет избавиться от тяжкой провинности, которой теперь стало для него занятия любовью. Глеб уверял себя, что держит ситуацию под контролем — один-два пореза, не более. Ничего страшного, и не обязательно Артёму об этом знать — ведь он-то ему не рассказывает о тех деньгах, что он прячет под ванной, почти там же, где Глеб прячет теперь свои лезвия. Но страсть, которую чувствовал к нему Артём, с каждым днём всё разгоралась, до удовлетворения ему было ещё очень далеко — он словно хотел нагнать, отыграться за всё то время, что они провели раздельно. И Глеб чувствовал, как к горлу начинает подкатывать тошнота, едва только подходило время, когда Артём должен был вернуться с работы. Сообщение о том, что он скоро будет, уже в пути, вызывало почти паническую атаку, а то время, когда Артём был в душе, а Глеб ждал его, съёжившись под одеялом, было почти невыносимым. Казалось бы, для чего себя мучить — он мог бы уйти, теоретически мог бы, если не брать во внимание то, что Артём бы горы свернул, чтобы снова его найти, но те чувства, которые Глеб к нему испытывал, приковали его намертво. Он очень сильно его любил — и в разлуке любовь сделалась навязчивой, неистовой. Он бы никогда не смог добровольно от него уйти, не пережил бы, если бы Артём его бросил, но мучать себя и его — такая жизнь, как сейчас, была просто невыносима. Всё чаще ему приходили в голову мысли о самоубийстве — и он даже раздумывал над тем, как это можно было бы осуществить. Сразу после того, как сделает порез, как накормит кровью голодных гиен, воющих у него в голове, сидит на полу в ванной и размышляет. Сначала его, потом себя. Но как? Каким именно образом? Потом очнётся, начнёт прибираться — и мысли снова проясняются. Артёма-то за что? Он пусть живёт, он заслуживает жить — вот он как изменился, как исправился, у него есть все шансы на нормальную, достойную, может быть, даже счастливую жизнь. Он как-нибудь его потерю переживёт. А Глеб уже очень устал — вся его жизнь, с раннего детства, одна сплошная борьба за одно только существование. Бороться с голосами в голове, бороться с парализующей депрессией, с тягой к наркотикам, с зависимостью от колёс, с самим собой. Теперь он желал лишь покоя. Может, уже хватит борьбы, может, настала пора, наконец, себя пожалеть? И в то же время что-то в глубине души ему подсказывало — нет, Артём не сможет. Не справится. Не переживёт. И поэтому и ему надо продолжать жить — ради Артёма. Тот, в своём безумии страсти, ничего особо не замечал — знал, конечно, что с ним что-то не так, что с ним много чего не так, на самом деле, но конкретных подробностей не ведал. Поначалу он пытался задавать вопросы, почему Глеб всё время ходит в кофте с длинными рукавами, и не снимает её даже в постели, но после довольно жесткого совета не лезть туда, куда его не просят, замолк. И глаза у него при этом сделались такими, что у Глеба сердце защемило — но он, как мог, огораживал его от ужасной правды, которая, как ему казалось, может разрушить вообще всё, что есть между ними. В ту ночь Артём всё пытался его как-то расшевелить, разогреть, и кто угодно на месте Глеба уже кончил бы раз пять: такой он был одновременно и горячий, и нежный, и настойчивый, и страстный. Но Глеба его тщетные старания только бесили — и отвращение с новой силой накатывало. Отвращение к самому себе, к своему телу, которое он столько раз предавал, которое всё было в шрамах, татуировках, которые он тоже делал для того, чтобы себя наказать — боль от иглы была ему почти также сладка как от лезвия — следах от уколов и ещё хрен знает в чём. Чтобы не психануть, он остановил Артёма и перехватил инициативу. Он очень хорошо тело любовника изучил, поэтому ему ничего не стоило быстренько довести его до оргазма. Сначала ртом — движения быстрые, выверенные. Языком по уздечке в процессе, губы посильнее сжать. Потом остановился, руками его бёдра подтолкнул — Артёму нравится самому заканчивать. От Глеба в таком случае требовалось только расслабить горло и принимать полностью ствол, который двигался у него во рту. Потом секс — без лишних прелюдий Глеб к нему спиной повернулся, лёг на живот. Но Артёму этого мало — в процессе он тянется к нему губами, хочет целовать, шею нежно прикусывает. А ещё ему хочется, чтобы Глеб стонал — без этого он не успокоится, будет оттягивать и оттягивать собственный финиш, чтобы его удовлетворить. Поэтому Глеб и устраивает ему маленькое шоу, специально для него. Всё сильнее заводясь от его вздохов, Артём увеличивает скорость. Старается, чтобы движения были плавными, но, чем ближе оргазм, тем более они становятся жесткими и резкими. Поймав себя на этом, Артём тормозит. Руку ему под живот просовывает, хочет перевернуть. Окей. Глеб подчиняется, меняет позу, ложится на спину, раздвигает ноги, а Артём склоняется над ним и снова целует — начинает с колена, двигается медленно вверх по внутренней стороне бедра. Доходит до низа живота и только потом закидывает одну его согнутую в колене ногу себе на плечо, со сдавленным стоном снова входит, закусывает губы, закрывает глаза. А Глеб, измученный собственным перфомансом, мысленно отстраняется — витает где-то очень далеко от этой спальни. Представляет, что сейчас, уже очень скоро всё закончится — Артём ускоряется, тяжело и быстро дышит — и всё станет как прежде. Осталось только немного потерпеть. Но Глеб буквально отключается — спасительная реакция психики уносит его прочь. Вдруг Артём остановился, застыл. Глеб не успел сразу же вернуться в своё тело, очухался только тогда, когда Артём уже член вытащил и с него слез. — Ты чего? — Глеб схватил его за руку, попытался остановить. — Ты же не закончил ещё? — У тебя глаза совсем мёртвые, — отдёрнул Артём руку. — Как тут заканчивать? Только сейчас Глеб заметил, что ночные шторы не задвинуты — слабого света фонаря оказалось достаточно, чтобы Артём заметил его остановившийся взгляд, который у него и отбил всё желание. — Ты не хочешь что ли? — переспросил Глеб растеряно — всё рушилось, ломалось. Вся хрупкая конструкция из секса и обмана, которую он с таким трудом выстроил, рассыпалась на глазах. Всё было бы нормально — не забудь он задвинуть эти ебучие шторы. — Да это ты этого даже не хочешь! — кинул ему Артём эту фразу в лицо как упрёк. Встал, нашарил среди смятого постельного белья трусы, надел, домашние спортивные штаны и футболку подхватил со стула, скомкал это всё, вышел. На кухне оделся, накинул куртку и на балкон — курить.***
«Он и правда меня больше не любит, — звенело у Артёма в голове. — Терпит меня от того, что ему просто некуда больше идти. А я к нему… Сука, лезу, заставляю с собой спать» Он скурил сигарету за две-три сильные тяжки, тут же вторую поджёг. Горечь разливалась у него на языке, тянущий холод сковал грудь. «Что я делаю, что за пиздец я с ним творю. Он не любит меня — нужно принять этот факт. Принять неизбежное достойно и оставить, наконец-то, его, блять, в покое» Пальцы, держащие сигарету, дрожат, внутри пусто. Пиздецки пусто. И смертельный холод выжигает всё в груди. Ему теперь никогда не забыть этого взгляда — Глеб как будто был не с ним, как будто бы мечтал оказаться в тысячах километров от него. Глаза мертвые, пустые — и Артёма снова передёргивает. «И нужно же было до такого, блять, довести, — проклинал он сам себя. — Ты же знал, видел, что он не хочет, да он же сам тебе об этом открыто говорил, так какого хуя тебе неймётся, и ты всё равно лезешь к нему в трусы? Уломал его, блять, и что, теперь ты доволен?» Промёрз на балконе до самых костей. Вернулся в комнату, одеялом накрылся с головой. Нужно что-то решать, как-то выбираться из этой безнадёги. «Надо ему квартиру снять, пусть живёт отдельно», — вдруг пришло в голову неожиданное решение. Он не сможет находиться рядом с Глебом и не желать его каждую секунду, такое уж он похотливое животное. При мысли о том, что ему придётся с любимым, которого он так долго ждал, разъехаться, в груди у него болезненно заныло. Артём уткнулся лицом в подушку, зажмурился, чтобы не дать выход слезам. Завтра, он всё решит завтра. Но больше так продолжаться не может, в противном случае он просто сойдёт с ума.***
В такие моменты, когда ему нужно было продавать себя, он научился уходить от невыносимой реальности. Он мысленно покидал своё тело — но иногда клиенты говорили ему: не спи, «wake up, little hoe». Совсем как Артём — «у тебя глаза как мёртвые, я так не могу». Всю ночь Глеб лежал и смотрел на него — от чувства вины и безысходности у него всё внутри разрывалось. Он ужасно корил себя за то, что так прокололся — ну что ему стоило ещё немного потерпеть, отыграть для него удовольствие? Ведь это же его родной, его любимый человек, он никогда и ни за что его не обидит, не сделает ему неприятно или больно, он так заботится о нём, так старается, чтобы ему же было хорошо. Не его вина, что Глеб ни от чего, кроме наркотиков и порезов, не может теперь удовольствие получать. Артём этого не заслужил — не заслужил носиться с ним так, как он носится, и в ответку за заботу получать вот такое вот. Глебу невыносимо хотелось, не дожидаясь ухода Артёма, порезаться — под кожей у него словно насекомые бегали, так её жгло. Но он медлил, тянул — чувствовал, что, если сейчас начнёт, одним-двумя порезами не удовлетворится, демонам в его голове сегодня нужно много, очень много крови. Наверное, сегодня им нужно настоящее жертвоприношение — всё, что есть в его кровеносной. Стиснув зубы, он начал считать. Считал и до ста, и до тысячи, на девятой сотне сбился, начал сначала, зубами простыню прикусил. Сдался. Время уже близится к рассвету, Артёму скоро на работу вставать. Но у Глеба в запасе ещё есть пару тихих часов — поэтому надо спешить. Он встал, неслышно ступая прошёл в ванну — руки у него тряслись сильнее обычного от сладкого предвкушения, он трепетал внутреннее как перед любовным свиданием. Оторвал приклеенное ко дну ванной лезвие, задрал рукав, сделал несколько торопливых, быстрых надрезов ещё стоя на коленях. Потом сел поудобнее, на ледяной кафельный пол, и взялся за дело уже основательнее. Очередной порез получился слишком глубоким — он не сдержался и застонал, но стон это был скорее стоном удовольствия. Откинул голову, закрыл глаза. В ушах стучал пульс, перегоняя кровь быстрее к порезам. Волна жгучей боли постепенно заполняло его, двигаясь от руки по всему телу. Зато в голове пусто — и какая это приятная пустота. Все демоны забились по углам, питаются кровью и болью. Ясная, слепящая вспышка неземного спокойствия сияет в измученном разуме. Его начало отпускать, звери доели, и теперь требовали больше — да пожалуйста, жрите, время есть ещё до рассвета, а у меня всё ещё много места для новых шрамов. Глеб занёс лезвие, открыл глаза — и взгляд его споткнулся о лицо Артёма в дверном проёме. Не отводя полного ужаса взгляда, он наблюдал — даже не моргая. Настолько он был шокирован, что внутри себя, наверное, сейчас боролся с мыслью, что происходящее — сцена, как из фильма ужасов — ему просто снится. Глеб тоже замер, застыл — с занесённой рукой. Наконец, Артём первый очухался, сделал к нему шаг. Вид у него был при этом такой угрожающий, что Глеб невольно подался назад, словно желая вжаться в чугунную ванну всем телом. Он откинул лезвие, которое с тихим звоном упало на плитку. — Какого хуя ты творишь? — произнёс Артём побелевшими губами. — Ты хочешь… Покончить с собой решил? Глеб отрицательно замотал головой. — А что? Что тогда? — Мне… — с трудом начал Глеб. — Мне это нужно. — Нужно? — Да. Необходимо. Без этого я не могу. Артём опустился на корточки, протянул руку, лезвие осторожно подобрал, и зачем-то приложил к своей коже. — Тебе помогает? — Немного. — Значит, поможет и мне, — сказав это, Артём полоснул себя прямо по запястью, глубоко, достаточно глубоко. Глеб испугался, за руку его схватил, но тот успел ещё раз. — Ты что, блять, делаешь? — заорал на него Глеб, вцепляясь ему в руку. — Блять, больно, — скривился Артём и лезвие отбросил. — Как же больно, сука, как же ты так с собой… Он увидел у Глеба в глазах бесконечную бездну страдания — за него, за Артёма. — Ну как? Какого тебе видеть такое? Приятно? А мне какого? И не надо мне врать! — Артём схватил его за руку, больно тонкое запястье сжал и буквально содрал с него, царапнув короткими ногтями по коже, рукав — обнажил испещренную старыми, и совсем свежими порезами руку. — Ты давно уже это делаешь, давно этим занимаешься, да? Уже здесь, со мной, уже после больницы! Глеб попытался вырваться, но Артём его крепко держит. Держит, а у самого глаза блестят, лицо белее мела, и руки тоже трясутся. А у самого Глеба в голове только одно — он меня бросит. Теперь он меня точно бросит, после такого он точно уйдёт. — Тебе нужна помощь! — прошептал испуганно Артём. — Тебе нужно к врачу! — Даже не думай меня в психушку сдать, — Глеб оттолкнул его, задыхаясь. — Я лучше сдохну. В нём моментально проснулся его детский страх — сколько раз отец обещал его в психушке закрыть, если он не возьмёт себя в руки и не начнёт «нормально» себя вести. Но сейчас он себя в руки взять не может, и границу нормального он давным-давно перешёл — и его охватывает паника, настоящий животный ужас, что Артём и правда может его куда-нибудь спихнуть. — Нет, что ты, что ты, — тоже пугается Артём. — Ты же ходил раньше к врачу, просто один раз сходишь, я не буду тебя никуда отдавать! — Обещаешь? — Да! — Клянись! — Клянусь, Глеб, но пожалуйста, пообещай мне, что ты больше никогда… — Но я не могу… Не могу обещать тебе этого. — А я не могу позволить, чтобы ты с собой такое творил. — И что ты сделаешь? Ты уйдёшь? — вырывается у Глеба. Артём молчит. Ему не хочется это говорить. Но мысль о том, что его любимый, которого он считает самим совершенством, лучшим и самым прекрасным человеком на свете, его нежный, ранимый, чудесный мальчик так ненавидит себя, своё тело, что причиняет себе такую ужасную боль, разбивает ему сердце. — Я не хочу потворствовать такому поведению, — твёрдо сказал Артём. — Если ты не обратишься к врачу, и продолжишь разрушать себя, мне придётся, да. Мне придётся тогда от тебя уйти. — Ну, и иди, — взрывается Глеб и его с силой толкает. — И проваливай. Ты нахрен мне не сдался, ясно тебе? Меня от тебя тошнит, от тебя и твоей бесконченой ебли. Мне даже легче будет, если ты съебешься. Уходи нахрен, тебе не привыкать бросать меня! Глеб его вроде как отталкивает, но в то же время держит — пальцами ему в руки вцепился, не отдерёшь. — Так это из-за меня всё, да? Значит, ты из-за меня такое делаешь? — срывающимся голосом шепчет Артём, в свою очередь вцепляясь в него. Руки у них уже у обоих в крови, одежда перепачкана, на полу разводы. — Оставь меня в покое! — кричит Глеб. — Оставь меня одного! — Тебя надо лечиться, Глеб, пожалуйста, один я это не вывезу, — уговаривает его Артём. — Я не пойду к ебаному врачу, — Глеб испуганно головой мотает. — И я буду продолжать делать то, что считаю нужным, потому что без этого я не смогу — просто сдохну. — Блять, — Артёма охватывает настоящее бешенство — от тупика, от безысходности, от ужаса. — Я тебя туда за волосы отволоку, если понадобится, я не буду молча смотреть на то, как ты, сука, себя режешь! — Чего ты на мне так заклинился, а? Нахуя тебе это? — Глеба тоже уже несёт. — Найди себе кого-нибудь нормального, наконец! Или тебе, извращенцу, нравится трахаться именно с больным? Или, может, ты меня спасти решил, ебучая ты мама Тереза? Брата своего не спас, за меня взялся, да? Ты не меня, а себя спасаешь, от ебаного чувства вины! Но ты ничего не исправишь уже, смирись, ты во всем проебался! Артём отшатнулся — словно он ударил его такими словами по лицу наотмашь. — Делай, что хочешь, — процедил он сквозь зубы — это был уже реально перебор. — Мне насрать. Можешь изрезать себя до смерти, спасать не буду. Выскочил в коридор, схватился за пачку, прошёл на балкон. Но даже покурить не смог — выкинул едва прикуренную сигарету. Ему грудь насквозь сверлила мысль, что он оставил Глеба там одного, наедине с лезвием, и такую хуйню ему ещё спизданул впридачу. Ему хочется его сейчас реально в больничку сдать, чтобы ему там голову подлечили, но тут Артём вспоминает, что в самой лучшей и дорогой клинике Москвы ему за почти что шесть месяцев так и не смогли помочь. Ярость и злость — на себя самого, на Глеба, на его жестокие, совершенно несправедливые слова про брата захлестывает Артёма с головой. Ведь он поделился с Глебом самым болезненным, и для чего — чтобы теперь получить такой вот удар под дых. Вот что происходит, когда открываешься. Нет, его чувство вины из-за брата тут совершенно не при чём, не из-за этого он рядом с Глебом. Он просто не может жить без него, не мыслит без него своей жизни. А что делать с ним, как вытаскивать, чем лечить, да даже как вообще вести себя с ним, он понятия не имеет. Если можно было бы взять всю его боль на себя, Артём не задумываясь, сразу же бы это сделал, он бы и умер за него, за то, чтобы ему стало легче. Но он абсолютно ничего сделать не в состоянии. На работу ещё слишком рано, всего шесть часов утра, но ему хочется уйти, сбежать из этой квартиры, из нависшей гнетущей тишины, прямо сейчас, не медля. Начинает собираться, переодевается — желание одно: просто ускользнуть, выбежать на воздух, подышать. Потому что рядом с Глебом он как в тюрьме, как в коробке, как в клетке — но цепь на его шее хорошо держит, не сбежать, и даже не уйти далеко. Подошёл к двери, прислушался. В груди сердце холодом обдало — страшная тишина оттуда доносится, пугающая. — Глеб, я ухожу, — объявляет он в закрытую дверь. В ответ — тишина, ни звука. Медленно приоткрывает дверь — сердце замирает от ужаса — что он там сейчас увидит? Ничего — ничего страшного (пока что!) не произошло. Глеб на полу ванной сидит, обнимая коленки руками. Рассыпанные по плечам волосы скрывают его лицо. — Ты меня слышишь? Я пошёл. На этот раз Глеб отзывается, поднимает голову. Но теперь отводит глаза Артём — от выражения его глаз — как у побитой собаки — самому плакать хочется. Он обидел его, задел, не справился — хотя обещал в первую очередь самому себе, что вытерпит всё, всё снесёт, ради того, чтобы они могли быть снова вместе. — Ты вернёшься? — тихо спросил Глеб, и у Артёма сердце оборвалось. — Да, да, конечно. Конечно, я вернусь. Он закрыл дверь, дошёл до порога. Вся его ярость схлынула, осталась только боль и тревога. А ещё бесконечное, непреходящее чувство любви и целый океан нежности и терпения. «Да нахуй всё, пропади оно всё пропадом». Он пишет торопливо Марку смс, просит прикрыть его перед начальством — он знает, что Марк сам весь в делах, весь по уши в предновогодних заказах, бросать его одного на сегодня — это просто неправильно. Но разве что-то имеет значение большее, чем его любимый, в котором вся его жизнь? Потерю работы Артём точно сможет пережить — у него ещё остались деньги, много денег, достаточно, да и работу всегда можно новую найти. А вот такого как Глеб нет, такого, как он не было и никогда больше не будет на всём белом свете. И ни за какие деньги Артем не купит ни себе покоя и счастья, ни Глебу покоя и выздоровления. Решительным шагом он направился в ванную, снова открыл дверь и видит — Глеб забился в угол, отвернулся к стене, сам себя за плечи обнял, а губы у него дрожат от едва сдерживаемой истерики. Артём опустился на пол, встал рядом с ним на колени. — Можно мне тебя обнять? — спросил он. Глеб молчит, еле заметно кивает, и Артём обнимает его, прижимает к груди, туда, где так тревожно бьётся сейчас его сердце. — Прости, — шепчет он, уткнувшись Глебу в волосы. — Прости меня, пожалуйста, за всё, я не должен был так с тобой говорить. — Ты? Ты прощения просишь, Тём, да ты меня сейчас этим убьёшь, — Глебу тяжело говорить, у него в речи паузы, дрожь вперемежку со всхлипываниями. — Я виноват. Я не должен был такое говорить про твоего брата. Прости меня, я не хотел. — Знаю, я всё знаю, Глебушек. Я на тебя не обижаюсь. Когда Глеб едва только немного отошёл, Артём сходил на кухню, отыскал перекись, вату, какой-то бинт, оставшийся с тех времен, когда он ремонт в квартире делал и всё время себе что-то то резал, то отбивал, и принёс, чтобы сделать перевязку. Но Глеб наотрез отказывался обнажать руку — он снова рукав натянул, хотя он был уже насквозь кровью пропитан, и ни на какие уговоры не поддавался. — Я сам, сам всё сделаю, — упрямился он. — Я умею. — Там реально глубокие раны. Нужно нормально всё обработать, Глеб, пожалуйста. — Нет, я не хочу, чтобы ты видел. Это уродство, просто мерзость — там много шрамов таких. — На, смотри, — Артём поднёс к его лицу свою руку, указал на шрам на внешней стороне. — Это я себя сам порезал. Перед этим расколотил зеркало, осколок взял и херанул. Это было на твой день рождения. Я увидел стори и… — Я хотел, чтобы ты их увидел, — признался Глеб. — Надеялся на это. Я тогда очень сильно на тебя злился. Прости. — Ничего. Ничего, солнышко, я понимаю твою злость. Я её заслужил. — Больно было? — Пиздец. Но не больнее, чем было тогда на душе. Мне хотелось выпустить эту боль из себя, потому что она меня на куски изнутри разрывала. — Ну, вот видишь, — тихо произнёс Глеб. — Я делаю тоже самое. — Я сделал это один только раз. Ты тоже должен завязать с этим и справляться как-то по другому. — Завязать с тем, завязать с этим… — Глеб нахмурился. — Я не могу так. Тогда я ширнусь. Тогда я точно захочу ширяться. Это из зол самое меньшее. — Глеб, ты должен пойти к врачу. И в эту, как её — группу взаимопомощи. Ну, хочешь, я с тобой пойду? Мне тоже есть, что рассказать. Давай, хочешь, я расскажу им, как бухал беспросветно, когда уехал от тебя? Поверь, мне тоже есть, что рассказать интересного! — попытался уговорить его Артём. — Тебе надо — ты и иди. Я ни в какой помощи не нуждаюсь. — Уверен? А это, — Артём кивнул на крохотный участок обнаженной кожи на руке, на котором виднелись зажившие следы от порезов. — С этим тебе, хочешь сказать, не нужна помощь? Глеб резким движением натянул рукав. — Нихуя! После долгих уговоров, Глеб всё-таки позволил ему свою руку перебинтовать — но только лишь потому, что иначе Артём отказывался обрабатывать собственные порезы, которые он успел себе нанести. — Это ужасно, уродливо, — прошептал Глеб, отворачиваясь. Он даже прикрыл глаза ладонью, чтобы не видеть, как Артём ваткой, намоченной перекисью, осторожно водит по его порезанной коже. Самому Артёму на это было ответить нечем — он боялся, что абсолютно любая его фраза в этой ситуации Глеба может задеть. Да, шрамы и правда были жутковатые, кожа пугающе бледной, а чёрные татуировки на ней грубыми, но это всё ещё был его Глеб — любимый, родной и самый красивый для него в любом случае. — Малыш, — после того, как Артём закончил, он придвинулся ближе и сжал его холодные, тонкие пальцы, — если не хочешь говорить с врачом, поговори со мной! Не держи это в себе, выговорись. Нельзя всё держать всё время в себе. Нельзя так закрываться — я это по себе знаю. Однажды тебя перемкнёт — видишь, тебя уже перемыкает. — А если я расскажу тебе, — медленно проговорил Глеб после длительной паузы. — Ты не заставишь меня идти и рассказывать это всё психиатру? Потому что я не хочу, чтобы кто-то знал. Это ужасно всё — то, что со мной было. Артём пообещал, потом Глеб заставил его поклясться, что нет, в таком случае, он ни за что не будет его заставлять пересказывать всё врачу. — Мне ты можешь довериться, — сказал он, прежде, чем Глеб, всё ещё сомневающийся, начал. — Я никогда от тебя не отвернусь. Но ещё до того, как Глеб добрался до самого страшного, Артём успел десять раз пожалеть, что подписался на такое. От этих историй его начало потихоньку наизнанку выворачивать. Но он терпел, слушал, понимая, что теперь пути назад у него просто нет. Он успокаивал Глеба, укачивал на своих руках как ребёнка, когда он ненадолго заснул — вырубился прямо у него на коленях, как это уже случилось однажды — в ту ночь, на высотке, а Артём гладил его волосы и что-то нежное, бессвязное на ухо шептал. Он и сам задремал ненадолго — его снесло от дикого перенапряжения всех моральных и душевных сил, но очень скоро он снова услышал голос Глеба, который вдруг начал рассказывать о своём детстве. О первых признаках болезни, о первом диагнозе, о выматывающих многочасовых сессиях у постоянно меняющихся психологов, о несбывшихся надеждах на новые таблетки, о ссорах родителей, которые бесконечно обвиняли в происходящем друг друга. Он перескакивал из далекого прошлого в недавнее настоящее, с ужасом говорил о будущем, потом снова вспоминал. Проговаривал вслух всё, что было, всё, что теперь есть, всё, что так долго его мучило. Не поднимал головы с коленей Артёма, чтобы не видно было его лица — когда настала пора самых постыдных историй. Монолог то затихал, то начинался с новой силой, и, казалось, что не будет конца ужасающим откровениям. Всё его путешествие на попутных машинах из Нью-Йорка в Калифорнию, то, как он постепенно сходил с ума, то, как он, уже зависимый, подсаживался на новые наркотики, как делал за дозу, за грамм, всё, что прикажут клиенты. — Это я во всём виноват, — в какой-то момент вырвалось у Артёма. Ему хотелось закрыть Глебу рот, заткнуть себе уши, стереть память, вычеркнуть навсегда из жизни эти часы. — Я не должен был тебя отпускать, блять, я должен был что-то придумать. Не вестись на этого долбаеба, как-то предупредить тебя, я не знаю! — Не вини себя только, пожалуйста, — попросил его Глеб. — Только этого не нужно делать, если ты не хочешь, чтобы я пожалел о том, что тебе открылся. Никто, кроме меня самого, не виноват, я сам этот выбор сделал. Каждый из своих выборов. А ты просто не мог поступить иначе. Они провели там целый день — на полу, не разрывая объятий. Уже под вечер Глеб признался, что если бы притон, где он в конце своего путешествия обитал, не накрыли копы, он бы в ту ночь умер от передоза. — Мне было так пиздецки плохо, что я понял — всё, по ходу, это конец, — рассказывал Глеб. — Я лежал на холодном полу в каком-то заброшенном доме на втором этаже в маленьком городке в штате Невада, прямо посреди пустыни, рядом вповалку такие же торчки. За окном ветер с ревом гонял песок. Я слушал его, и мне всё казалось, что это шум океана. Что я на стою на побережье, лицом к воде, там жуткий шторм, но мне всё равно пойти искупаться хочется, ведь я так долго к нему ехал. Вдруг слышу — ты меня зовёшь. Оборачиваюсь — и правда ты, только очень взволнованный, и очень грустный. А я хотел бы к тебе пойти, но не могу, не получается. Понимаю это, и тебе рукой начинаю махать, чтобы лучше ты ко мне шёл, чтобы мы вместе поплавали. Когда ты рядом оказался, и мы в волны кинулись, я такое облегчение почувствовал, ты не представляешь. Впервые в жизни мне было так легко, так свободно. А когда я начал на дно уходить, мне совсем хорошо стало. Тело мое сделалось невесомым, лучи солнца согревали даже сквозь толщу воды, — Глеб приподнялся, сел, упёрся локтями в колени, закрыл ладонями лицо. Вид у него был совершенно убитый. — Очнулся я от яркого света — думал, что попал в рай или типа того. Но оказалось это медики светили мне прямо в глаза ебучим фонариком, проверяя, есть ли реакция зрачков или я уже совсем откинулся. Они мне сразу что-то вкололи — боль насквозь грудную клетку прошила. Меня сутками наизнанку выворачивало, думал, душу выплюну, голова раскалывалась, трясло всего как в лихорадке. Сначала я лежал в какой-то занюханной больничке, где меня к кровати привязывали, когда начинало ломать, и каждый день ходили менты — допрашивали насчёт наркотиков. Потом пришли иммигрантские службы и депортировали в Москву. Кстати, до Лос-Анджелеса я так и не добрался. Немного не доехал. Всего несколько часов. На этом моменте Артёма серьёзно накрыло. Он вспомнил и сопоставил примерно по датам, что это была как раз одна из тех ночей, когда он проснулся от острого приступа жестокой тоски. Понял, что действительно чувствовал тогда всё, что происходило с Глебом на расстоянии. Но мало того — то, что привиделось во время передоза Глебу, сам Артем видел во сне в ту ночь, перед тем, как узнал, что его любимый в Москве, в больнице. Он рассказал Глебу об этом, надеясь, что тот не сочтёт его сумасшедшим. — Представляешь, по ходу это реально судьба, — резюмировал он в конце. — Тут прямо какая-то мистика. Он повёл плечами, потому что у него мурашки пошли от осознания того, насколько они с Глебом на самом деле близки. — А ты веришь в это? — тихо спросил Глеб. — В судьбу? Да, наверное. Верю в то, что ты судьба моя. — Нет, я имею ввиду, веришь ли ты в то, что всё предопределено? Что ничего нельзя изменить — вот как есть в книге жизни, которая написана вся целиком и полностью в день твоего рождения, и всё — чтобы ты ни делал, как бы ни пытался от этого уйти, на самом деле, любой твой шаг в сторону является шагом по предназначенному тебе пути. И, когда ты думаешь, что ты от судьбы убегаешь, на самом деле ты ею следуешь. — Это как-то жутковато звучит, — сказал Артём. — Это что же, получается, и у брата моего такая судьба на роду была написана? И нас с тобой где-то уже поджидает концовка, которую нам никогда и ни за что на свете нельзя будет избежать? — Жутко, пиздец, — согласился Глеб. — Я никогда бы не подумал, что мне такое вот пережить предстоит, но вот видишь, как всё вышло. И страшно подумать, что нас впереди ждёт, если от нас с тобой ничего не зависит. — Выброси из головы это всё, выкинь, — Артём взял его руку, согрел в ладонях своих. — Впереди нас ждёт только хорошее. Мы наперёд на много лет настрадались, ты так особенно. Теперь мы вместе. Постепенно всё наладится, вот увидишь. Когда Глеб смог отпустить его от себя, Артём встал, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Призвал на помощь всё своё мужество, чтобы самому не поехать крышей от правды, что на него свалилась. Он увидел любимого настоящим. Всё наносное исчезло, красивая картинка рассыпалась, а за ней боль, страдание, борьба — с самого детства и до этой минуты. И Глеб ему стал ещё более дорогим, ещё более драгоценным. Ещё раз умылся, потом снова рядом присел. — Могу я тебя за руку взять? — спросил он. Глеб кивнул. Артём нашёл в себе силы спросить, получает ли Глеб хоть какое-нибудь удовольствие от близости. Глеб долго думал — не потому что не знал, что ответить, а потому что прикидывал, какие могут быть последствия у его честного «нет». — Дело не в тебе, — вместо короткого ответа сказал он. — Я очень хочу быть с тобой, но физически… Пока что это выше моих сил. — Ты из-за этого… снова начал себя резать? Только честно. Глеб промолчал — и это был самый честный ответ, потому что всё и так было понятно. Потом они переместились на диван — заснули вместе почти мгновенно, прямо в одежде, и проспали много часов подряд. Глеб то и дело вздрагивал у Артёма в руках, и через некоторое время ему пришлось отодвинулся на самый край, чтобы его не касаться. На утро тяжелое похмелье — чтобы всё сказанное переварить и принять Артёму, как оказалось, нужно намного больше, чем просто одна ночь. Стараясь не разбудить любимого, он осторожно высвободился из-под одеяла и вышел на кухню. Но едва только он успел налить себе чай и закурить, как зашёл Глеб. — Доброе утро, — на автомате поздоровался Артём, и тот в ответ только кивнул ему. — Налить тебе чаю? Глеб отрицательно покачал головой, присел на стул напротив, взял сигарету. Оба они отводили глаза, оба были растеряны — как себя вести друг с другом дальше? — Теперь даже смотреть на меня не можешь, да? — прервал Глеб затянувшееся молчание. Артём хотел было его обнять — но остановил себя, одёрнул. Придвинулся ближе и тут же застыл. За руку взять можно или нет? Где грань дозволенного? — Нет, — сказал он тихо. — Я просто очень сильно боюсь что-то не то сказать, что-то не так сделать, как-то тебя задеть. Извини, если что-то не так. Я не хочу тебя обидеть. — Только не надо извиняться, — скривился Глеб. — И не разговаривай со мной так. Даже тон у тебя насквозь сочится жалостью. Только не вздумай меня жалеть. — Хорошо, — сказал Артём, стараясь, чтобы его тон звучал нейтрально. Потом, немного подумав, добавил: — Извини. И тут же сам на себя разозлился. — Ну, то есть… — Ладно. Хорош. Снова повисла пауза. — Ты можешь… — после паузы продолжил Глеб. — Встречаться с кем-нибудь ещё. Я имею ввиду, просто ради секса. Я не хочу тебя потерять. По правде говоря, я очень боюсь этого. Тебе нужен секс, это нормально, я всё понимаю. Я просто не хотел бы об этом знать, вот и всё. Как-нибудь, пожалуйста, поосторожнее. Услышав это, Артём застыл с чашкой, зависшей в воздухе, а потом так на Глеба посмотрел, что мог бы убить его одним только взглядом. — Ты чего? Опять за своё? Мы с тобой говорили же об этом. — Да, но это было до… Тогда я обещал тебе, что всё изменится. Сейчас я этого обещать не могу. Я просто хочу сказать тебе, что я не против. Я не обижусь на тебя. Лучше так, чем однажды ты просто к кому-нибудь с концами уйдёшь. — Давай ты сейчас замолчишь, — разозлился Артём. — А я сделаю вид, что ничего не слышал. Что ты ничего такого мне не говорил. — Я не хочу быть эгоистом, не хочу, чтобы ты из-за меня… — Тебе настолько на меня похуй, что ли? Сам предлагаешь мне кого-нибудь ебать? Глеб, не дури. Мне нахуй никто, кроме тебя, не нужен. — Но если я не могу… Я морального права не имею требовать от тебя верности. — Не хочешь — не требуй, я сам от себя всё, что надо, потребую. Только не надо меня ни под кого подкладывать, хорошо? Ты думаешь, я всё ещё подросток с бьющими по мозгам гормонами? — Ну, ты молодой парень, да. Это нормально. — Хочешь от меня избавиться, так и скажи, — пробурчал Артём, возвращаясь к остывшему чаю. — И всё равно тебе это сделать не удастся, можешь не стараться даже. Заметив краем глаза тень облегчения у Глеба на лице — он опустил голову, волосы скрыли лицо, но на губах у него мелькнула слабая улыбка — Артём пожалел, что не пообещал ему стопроцентной верности при любом раскладе раньше, сразу же, ещё вчера.
