Последний трек на стене

— Пообещай мне только, знаешь что? — сказал этим же вечером, перед тем, как они легли спать, Артём. Они провели вместе целый день, не отходя друг от друга. Пытались как-то отвлекаться, но, несмотря на бесконечно тянущийся на экране телевизора киномарафон, каждый, разумеется, думал о произошедшем разговоре. — Пообещай, что сразу же разбудишь меня, если вдруг что… Если ты вдруг захочешь опять. Если тебе надо будет… Хорошо? Глеб посмотрел на него виновато. — Ты и так мало спишь. Мало спишь и много работаешь. — Похуй. Ты важнее. Без тебя всё смысл потеряет — и работа моя, и мой сон. Всё, что я делаю, каждый мой шаг — всё это только для тебя. Помни это, и буди меня ночью. В любое время буди, если это снова начнётся. Даже думать не смей, что ты мне можешь как-нибудь помешать. Глебу от этих слов, может, и стало спокойнее, но про себя он этим правом решил не злоупотреблять. Однако ужасную привычку перебороть оказалось не так просто, и очень скоро в одиночку сражаться с демонами он уже не мог. Как-то вечером — после их разговора прошло меньше недели — он заснул, но через пару часов проснулся — время было четыре часа утра. Желание резаться становилось нестерпимым. Тянул до последнего, думал, что справится сам, но тщетно. Вылез из-под одеяла, начал Артёма за плечо трясти, потом встал с дивана, к нему пересел. — Извини, извини, пожалуйста, — попросил он, когда Артём приоткрыл сонные глаза. — Но мог бы ты… я не знаю… обнять меня, что ли? Тот молча притянул его к себе, накрыл одеялом. Ногу на бедро закинул и своим телом прижал. — Обними меня тоже, — попросил Артём. — Держись за меня так крепко, как будто мы падаем. И не так уж и страшно падать вдвоём. Отогретый теплом его тела, Глеб сначала даже задремал, но через какое-то время проснулся от резкого приступа удушья. У него перехватило дыхание. Он отчаянно пытался сделать вдох, но был не в состоянии — ужасное, невыносимое чувство. Его накрыла паника, ему начало казаться, что вот прямо сейчас он умирает. С трудом сбросил с себя руки Артёма, которые стали ему как петли, скатился вниз, скрючился на полу. Он чувствовал, что сейчас ему и конец придёт — он попросту задохнётся. Такое бывало с ним и раньше, но приступ такой силы — первый раз. Мозг его был в панике от того, насколько стремительно организм начал терять кислород. Повезло, что Артём от его хрипов на полу проснулся. Испугался до ужаса, хотел набрать скорую, бегал возле него, всё стакан воды в руку совал. Потом, когда немного отпустило, держал за руку, гладил по волосам. Но уже лёжа на своем диване. Перед новогодними праздниками, у Артёма было очень много работы — он приходил домой поздно, наскоро ужинал и ложился спать. Они проводили с Глебом вместе всего пару часов, и Артём успевал только расспросить Глеба о его состоянии, чем иногда приводил того в бешенство. Но Артём крепился — никогда не грубил ему в ответ, и виду не подавал, что расстроен, всегда улыбался, всегда был заботлив, внимателен, ласков. Но на работе выдыхал — там ему не было нужды носить маску. Практически ни с кем не общался, из мастерской выходил только для того, чтобы покурить. Марк не раз подходил к нему с вопросами, но, натыкаясь каждый раз на уклончивый игнор, в конце концов оставил его в покое. — На, перекури, выдохни, — в конце очередного тяжёлого рабочего дня Марк кинул Артёму на стол свёрток. — Что это? — Артём устало потянулся за своим рабочим местом. Он с него почти не вставал — ведь кроме заказов, в редкие свободные минуты, он делал кое-что для себя. Вернее, не только для себя, но и для своего любимого, и очень надеялся успеть до Нового года. — Для расслабления. А то у тебя лицо такое, будто бы кто-то умер или умирает вот прямо сейчас. Поделись, не замыкайся. У тебя случилось что? — Нет, — коротко ответил Артём. — Всё нормально. И вот этого мне тоже не надо, — сказал он, отодвигая свёрток. — Траву я не курю. — Тогда пойдем, выпьем. У нас как раз сегодня корпоратив. — Не, без меня. Я не пойду никуда. — Ну, а че ты? Фирма платит, почему бы не погулять. — Не, не хочу. И ты там давай посдержаннее. Чтобы не так, как в прошлый раз. Больше тебя везти домой некому будет. И из драк выручать. — Да не, в этот раз всё прилично. Я рассчитываю к Ритке поехать. Проебал ты своё счастье, Тёмыч. Продолжай беречь свою девственность. Удачи тебе с её сохранением. — Ага, а тебе удачи с Риткой. Я благословляю вашу любовь. — А подарок мой всё-таки возьми, — Марк взял со стола свёрток, засунул Артёму в рюкзак. — Кайфанёшь дома, расслабишься. Помимо ситуации с Глебом, которую Артёма очень волновала, над ним ещё приближающейся грозовой тучей висели предстоящие праздники и каникулы. Прошлый Новый год он отмечал с родителями, и этот был бы тоже с ними отметить не против — всё-таки это сугубо семейный праздник, а Артём чувствовал свою ответственность перед ними. Но он не знал, согласится ли Глеб с ним ехать, а если согласится, то как его родителям представлять? Как своего парня? Или играть в лучших друзей? Как же надоело врать, отмалчиваться, что-то сочинять. Неужели им придётся всю жизнь это делать? Артём оттягивал этот момент, как мог, и дотянул до того, что мать сама ему позвонила. — Когда ты приедешь? — с ходу поинтересовалась она. — Тридцатого или тридцать первого? Когда ждать? — Мам, тут работы дофига, — попытался съехать Артём. — Тридцать первого будем до закрытия, слишком много надо успеть. — Хорошо, ну, а потом сразу на сапсан прыгай. Билеты только прямо сейчас возьми. Или, хочешь, мы к тебе приедем? — Нет, мам, слушай, я мог бы приехать, но… В общем, если что, я приеду не один. Пауза. В трубке только слышно как Артём прерывисто дышит. — И с кем же? — тон у неё такой, будто бы она уже знает с кем. — Ну, с другом. — С каким? С тем самым? — Да. С ним. Теперь уже слышно как тяжело дышит мать. — Ты об отце-то подумал? — А что с отцом? — Что? Что не так? Ты сам не понимаешь что? Ты хочешь привезти в дом к родителям вот этого вот… — Человека, которого я люблю, да, — не выдержал Артём. — Это преступление? — Да как ты… Это неуважительно! — женщина, казалось, даже дар речи потеряла от такой дерзости. — Знаешь, что — лучше тогда действительно не приезжай. Пожалей отца нервы. Так будет лучше. Променял семью, родных на… на… Я даже не буду говорить на что! Совести у тебя нет бросать пожилых, больных родителей из-за какого-то пацана! Сколько их у тебя ещё будет, тьфу ты, ужас какой! А ведь мы не молодеем, в нашем возрасте любой Новый год может стать последним! — В любом возрасте Новый год может последним стать, ма, не говори ерунды! — Артём старался говорить мягко, и обидные слова пропускать мимо ушей. — На самом-то деле, вы здоровые у меня все, и совсем не старые, не прибедняйтесь. И не надо на моих чувствах играть. Я сказал, что могу приехать. Но приеду я не один. — Ах, это я на чувствах играю? — Да. На чувстве вины. — Ну хорош сыночек, нечего сказать. Вырастили, выкормили… Променял людей родных на чужие штаны! На этих словах она бросила трубку, но через пару часов в бой вступила тяжёлая артиллерия — Артёму набрала тётя. — Кто там орет у тебя, невозможно слушать. Не слышно ни фига, — возмутился Артём — в трубке стоял какой-то кошачий вой. — Коты орут, подрались опять, — пояснила женщина. — Погоди, я их сейчас на балкон выкину. — И чего они у тебя всё время борются, — удивился Артём — это были те самые коты, которых она ещё в Уфе приютила. Их она и привезла с собой в Петербург. — Да кто их знает, сынок, уж вот такие вот они уродились, — Артём услышал, как хлопнула на другом конце провода дверь. — Я тебе, что сказать-то звоню — ты мать свою зря не обижай. Ей после разговора с тобой плохо сделалось. — Мне сейчас самому плохо сделается, если не прекратится этот цирк. Я вас не бросаю, не оставляю в одиночестве, я готов приехать. Но я не могу разорваться, и не могу и не хочу скрывать, что в моей жизни есть человек, который мне очень дорог, и которого я тоже не хочу оставлять одного в праздники. — И он тебе важнее, чем родители? — Да что значит важнее? Я не могу его одного оставить, понимаешь ты или нет? — А родителей своих можешь? — Да вы есть друг у друга, вы вообще не одни! А у него никого кроме меня нет, понимаешь? Я думал, хоть ты меня поймёшь! — Нет, Тём, тут тебя никто понять не сможет. Твой долг быть рядом с родителями, ведь ты один у них остался… — И это не моя вина! Мне что, теперь до конца дней своих отдавать чужие долги? — Ох, не знаю я что делать, Тёма, мне твои слова просто сердце рвут! Это хорошо ещё, что отец твой ничего не знает — он твёрдо уверен, что ты приедешь, и всё спрашивает, когда ты им девочку свою покажешь и не собираешься ли ты на ней жениться. — Какую ещё девочку? Это что ещё за новости? — Ну мать твоя так ему сказала. Он всё спрашивал и спрашивал про тебя, почему ты всё время один, ну она и ляпнула. Она сама уже сто раз пожалела, не обвиняй её только, Тёма! — Всё, ладно, — разозлился Артём. — Я не могу сейчас ничего обещать. Дайте мне время подумать. Вернулся домой он поздно вечером — уставший, вымотанный разговором с родственниками, расстроенный необходимостью как-то это всё разруливать и решать. И Глеб словно почувствовал его настроение — он был как-то особенно напряжен, закрыт, скован. Сидел на кухне перед чашкой остывшего чая, на Артёма исподлобья поглядел, когда тот присел перед ним на корточки, положив ладони ему на колени.  — Ты как? Ты один тут целыми днями… Тебе не скучно? — Нет, что ты. Мне охуительно, блять, весело, — хмуро ответил Глеб. — Ничего, скоро это вся суета закончится, после Нового года будет не так много работы, вот увидишь. Мы будем больше времени вместе проводить, а там уже и весна скоро, и лето… Будем больше гулять. Глеб ему на это ничего не ответил. — Ты приём таблеток не пропускал, надеюсь? — насторожился Артём — по-другому он никак не мог объяснить ещё более упадническое, чем обычно, настроение любимого. — Нет, конечно. Ты же мне каждый раз пишешь, как тут пропустить. — А ты… Ты не делал… Ты не… — Ну что? Хочешь спросить, не резал ли я себя — так и спрашивай прямо. — Я… — Нет, не резал, если хочешь знать. — Я очень рад, — Артём погладил склоненное лицо Глеба, убрал за ухо волосы, падавшие на него. — Я так горжусь тобой. Ты большой молодец! — Смешно, — произнёс он глухо. — Что смешного? — То, чем ты гордишься. Тем, какие у меня достижения. Твой парень ещё один день не резал себя — охуеть! — Да, — твёрдо ответил Артём. — Это охуеть какое достижение. И не надо обесценивать. Самый длинный путь начинается с маленьких шагов. — Ничего себе, ты у нас теперь философ. Книжек начитался? На самом деле Артём действительно начитался — но не книжек, а в интернете всяких советов о том, как правильно вести себя с человеком, пережившим травму. А ещё страдающим от зависимостей. А ещё страдающим психическими расстройствами. — Кто-то гордится успехами на работе или в учебе, какими-то достижениями в профессии, хобби, спорте, — принялся перечислять Глеб. — А ты… — А я горжусь тобой, тем, какой ты есть. Без всяких оговорок и условностей, ясно тебе? Но все слова эти — как в глухую, непробиваемую стену. Глеб похож на волчонка — насторожённый, забитый, встревоженный. Настоящую, искреннюю улыбку его, в которую Артём когда-то влюбился, он не видел ни разу с тех пор, как они встретились. Он по-прежнему почти не выходил на улицу, да и по дому совсем ничего не делал. Отрабатывая каждый день по десять-двенадцать часов, Артём приходил в квартиру, где с утра киснет в раковине посуда, а на столе черствеет оставшийся от завтрака хлеб. В тот вечер он и так был на взводе, поэтому всё-таки не выдержал и вспылил. По пустой абсолютно причине — дурацкая немытая посуда. Артём просто очень сильно устал, после работы ещё зашёл в магазин, купил каких-то продуктов, Глебу фрукты и мороженое, что-то рассказывал ему, пытался пошутить, но тот бровью не повёл, и он действительно из себя вышел. Что-то гаркнул ему, свалил с грохотом всю посуду в раковину, врубил на полную воду, ударил кипяток, и Глеб вздрогнул испуганно. Увидев этот его испуг, Артём сам на себя обозлился, вылетел из кухни на балкон. Стоял там, одну за другой скуривая. Пока курил на балконе, подумал, что в квартире как-то слишком тихо. Испугавшись, что Глеб ушел, вот просто взял и ушёл посреди ночи в никуда, Артём выскочил на кухню. Но он был там — выключил воду и лил средство для мытья посуды прямо в раковину на тарелки. — Давай я. Я сам, — Артём подошёл к нему, аккуратно взял бутылку из его рук. — Нет, я тоже могу, — сказал Глеб, как бы извиняясь. — Это ничего, я сам, сам могу всё помыть, — Артём постарался парня отпихнуть от раковины. — Ты присядь… Отдохни. — Я только и делаю целыми днями, что отдыхаю, — с горечью произнёс Глеб. — Я должен тебе помогать, это неправильно. Ты так много работаешь, покупаешь всё, а я… — Ничего страшного, мне это в радость. Я рад, что могу что-то для тебя сделать… — Артём включил воду и принялся намывать тарелки, изображая энтузиазм, стараясь не думать о том, что от многочасового сидения над полировочным станком у него сейчас отвалится спина. — Что-то? Ты всё делаешь! Всё! А мне что делать? Мне чем заниматься? — Ты можешь заниматься всем, чем хочешь. Можешь, к примеру, готовиться к поступлению в универ на следующий год. Ты обязательно должен поступить, ведь ты очень умный, и с твоими знаниями… — Тём, — оборвал он его. — У меня даже аттестата нет. Я даже школу не закончил, прикинь? Какой мне универ? — Ну, можно же что-то придумать. Я не знаю, как в таких случаях поступают, надо просто узнать. Аттестат за девять классов-то у тебя есть? Глеб ничего не ответил — молчал. Что-то там себе сам надумал и выдал неожиданное: — Теперь я твоя тёлка получается, да? — спросил он Артёма с неожиданной злобой. — Как ты когда-то и хотел? — О чём ты? — Да так, ни о чём. Вспомнил, как тебя всего переёбывало, когда я говорил о нашем будущем, а я всего лишь предлагал тебе жить в той квартире, который снял бы для меня отец … И ты повторял всё время, что ты не моя телка, чтобы от меня помощь принимать. — Глеб, зачем ты сейчас об этом говоришь? — А теперь ты работаешь, меня, блять, обеспечиваешь, — продолжил Глеб. — Платишь за квартиру, а я дома сижу, и тебе мало этого — я ещё должен по дому суетиться, посуду мыть, всё-такое, как настоящая домохозяйка. Ну что, теперь-то ты доволен? Удовлетворил своё поганое эго? — Глеб, давай не будем ругаться, хорошо? — Нет, я просто хочу понять, для чего был весь этот цирк. Для тебя это было, блять, унизительно получать помощь от близкого человека, а мне значит не унизительно теперь на твоей шее сидеть. Я не хочу этого, я тоже пойду работать… — Да куда ты пойдёшь? — Ну, не знаю. По основной специальности, например. Ну, полученной на трассе, знаешь. Или предлагаешь мне с тобой так расплачиваться? — Блять, — у Артёма выскользнула тарелка, которую он пытался засунуть в маленькую сушилку, заполненную чашками, и та, рухнув в раковину, разбила собой ещё две и пару стаканов. Но Глебу показалось, что тот специально принялся колотить тарелки, поэтому он вскочил и со словами: — Ебаный псих, — хотел выйти из кухни, но Артём его за руку ухватил. — Не смей даже думать… Не смей даже говорить… — Отпусти меня, не трогай… — Не говори так, пожалуйста… — Отпусти, ты мне больно делаешь! — А ты мне в миллион раз больнее! Они замерли друг напротив друга, тяжело дыша. — У тебя кровь, — первый прервал молчание Глеб. — Посмотри на свою руку. Артём отпустил его — действительно, все пальцы, которыми он в него вцепился, у него были в крови. Видимо, порезался осколками стаканов. — Где у тебя тут аптечка? — нахмурился Глеб. — Нету аптечки. Да забей, ерунда, — Шатохин опустил окровавленную руку под струю воды. — Вот видишь, маленький порез, а крови много… Он протянул Глебу руку, чтобы показать, но на месте пореза сразу же выступила красная капля. Глеб взял его руку, прижал палец к губам и слизал её. Но тут же обхватил губами, в горячем и влажном своём рту немного подержал. Артём замер, боясь пошевелиться, боясь, что он услышит бешеный стук его сердца, что он оттолкнёт его при любой попытке хоть немного сблизиться, поэтому ничего не делал. И Глеб почти сразу отпустил его руку смущенно и пояснил: — Мама так делала в детстве. Артём молча кивнул и отвернулся. Он осторожно собрал осколки, домыл посуду, кинул макароны вариться, чтобы завтра Глебу было что поесть. Если ему не приготовить, он так и просидит весь день голодный, а этого никак нельзя допустить, потому что он всё ещё слишком худой, да и вид у него всё ещё слишком болезненный. Надо бы отвезти его на море, подумал Артём, обязательно надо это сделать, может, ближе к лету. Конечно, это будет не то, к чему Глеб привык, на Эмираты или Мальдивы у него просто не хватит денег, но море оно же везде море, как и солнце полезно везде. «Да куда я его повезу — хер мне загранник сделают, — сразу же осёк себя Артём. — По каким они там пробивают базам — по каким-нибудь ментовским точно пробивают, и что они там найдут на меня? Нет, этот вариант отметается. В России-матушке мне по ходу ещё долго сидеть» И тут Артём внезапно вспомнил про Егора, который вместе со всей своей семьей собирался из Комсомольска в Сочи свалить — можно было бы съездить к нему, заодно проведать, расспросить про Давида. Артём часто вспоминал своих подельников, думал, как они устроились там, смогли ли грамотно распорядиться деньгами. «Надо попробовать его в соцсетях найти. Мы же тогда договаривались специальные аккаунты сделать, чтоб на связь выйти. Может, сейчас и есть подходящий момент» А, может, вообще уехать из Москвы? Ну, что тут, в самом деле, хорошего? Мрачная зима, которая тянется по полгода, короткое, удушливое, пыльное лето. Глеб сидит здесь, в четырёх стенах этой маленькой квартирки, но там бы он точно смог чаще на улицу выходить. Там тепло, пальмы, море, витамин Д — ему точно станет лучше. Москва и на людей с более здоровой психикой плохо влияет, что уж про Глеба говорить. И там тоже есть врачи, тоже есть платная медицина. Артём сможет новую работу найти, обязательно сможет. Он из кожи вон вылезет, чтобы Глеб мог нормально жить и ни в чем совершенно не нуждаться. Убираться и готовить он закончил, когда время было уже за полночь. Посчитал, сколько ему осталось спать — меньше пяти часов, и отправился в душ. Потом зашёл в комнату, и с тяжёлым вздохом опустился на диван. — Чё ты там кряхтишь? — раздался голос Глеба в темноте. — Спина болит? — А ты чего не спишь? Я думал, ты давно заснул. — Днём отоспался, всё равно делать нечего. Артём залез под одеяло — Глеб заботливо расстелил ему постель — и привычно отвернулся к стене. — Хочешь, я тебе массаж сделаю? — неожиданно предложил Глеб. Артём понял — это что-то типа способа сказать спасибо за всё и извиниться за ссору, но ему вот это вот меньше всего было нужно сейчас. — Не, не надо. Я спать. — Да ладно, я же как лучше хочу. Позволишь мне хоть что-нибудь для тебя сделать? И, не дождавшись ответа, встал, стянул с него одеяло, скомандовал: — Ложись на живот! — присел на диван рядом. — Погоди, у тебя есть крем там какой или может, масло? — Ничего у меня нет. — Пойду поищу. Что-то должно же быть. Сходил в ванную, повозился там, вернулся, сверху на него залез. Что-то холодное потекло Артём на спину, он поёжился, по коже побежали мурашки. А потом они уже побежали от того, что Глеб свои руки — теплые и бесконечно нежные, положил на него и начал медленно гладить, согревая. То, что он всё-таки согласился на эту авантюру, Артём сразу же пожалел — тяжесть тела любимого, его движения, его дыхание, его невыносимая близость было настоящей пыткой, мучением. Ещё большей пыткой были воспоминания о том, чем в прошлый раз закончился массаж от Глеба — жарким и охуительным сексом, но всё это было так ужасно давно, будто бы в другой реальности. Где-то в глубине души у Артёма была надежда, что и в этот раз между ними случится нечто большее, но она быстро ушла — Глеб только старался помочь ему, движения его были четкие, почти профессиональные, и боль действительно начинала отступать. — Где ты так научился? — спросил Артём. — У нас при команде был свой массажист, он нам каждый раз после игр делал, я запомнил. Где болит? Здесь? — Глеб повел руками вниз, к пояснице, начал наглаживать там, тереть вдоль позвонков, надавливать кулаками. — Нееее… плечи, — соврал Шатохин, мучительно краснея — ему сложно было скрыть то, насколько сильно в нём отзываются касания его рук. Хотелось перевернуться и сжать Глеба в своих объятиях. Взять за запястье, притянуть на себя, коснуться губ, нежных и горячих, до утра его так целовать. Гладить по спине, по плечам, по бедрам. Шептать всякие пошлые глупости, ловить рваные стоны из его рта, чувствовать движения его бёдер на своих. Но нельзя, нет, он обещал же, он дал слово — все эти нежности Глебу неприятны, и любая инициатива от Артёма лишь оттолкнёт его, оттолкнёт и напугает. Надо держать себя в руках, надо, надо. Кажется, скрежет его зубов Глеб всё-таки услышал, потому что как-то быстро всё свернул, слез с него и молча ушёл на свой диван. А Артём не шевелился — стояк упирался прямо в матрас, лицо горело, руки сжимали простынь. Глеб разбудил его через пару часов — встревоженный, дрожащий, испуганный. «Это снова началось», — сразу же всё понял Артём — ему уже не требовалось объяснений. Он медленно сел на диване, потёр лицо, просыпаясь. Только что делать, как помочь, если он даже обнять его не может, не опасаясь нового приступа удушья? — Пойдём, хочешь, выйдем? — предложил Артём. Ничего лучше он придумать не смог. Да и если бы они остались в квартире, он бы быстро заснул — настолько его рубило от недосыпа. — Прогуляемся? Морозный прозрачный воздух бодрит, отгоняет ночные кошмары. На улице пусто и как-то спокойно. Когда они вернулись домой, то вышли вместе на балкон покурить. Артём обнял Глеба, который дрожал в его руках, несмотря на накинутую на плечи куртку, и тихонько покачивался с ним из стороны в сторону. — Тёма, — еле слышно произнёс Глеб, уткнувшись ему в шею. —  Кажется, таблетки уже перестают мне помогать. Снова. — Ничего, — Артём успокаивающе погладил его по спине. — Пойдём завтра вместе к твоему врачу, он выпишет новые. Всё хорошо будет. Не переживай. Поход этот их к специалисту стал отдельным испытанием. Артёму пришлось отпрашиваться с работы, но, когда пришло время выходить, Глеб наотрез отказался. Артём долго уламывал его, обещал, что нет, во-первых, он его в больнице не оставит ни на день, во-вторых, ему не нужно будет ни о чем с врачом говорить. В итоге они сошлись на том, что Артём врачу сам всё скажет, а Глеб постоит, подождёт в коридоре, и только после такого решения, они смогли выйти, наконец, из дома. Врач, выслушав Артёма, заявил: — Вы знаете, то, что вы описываете, то, что говорил вам Глеб — очень жаль, что он не рассказал это раньше своему лечащему врачу. Тут на лицо все признаки и симптомы совсем иного заболевания, и, если бы пациент шёл на контакт, ему подобрали бы вовремя соответствующее лечение. Впрочем, его родители также впадали в отрицание. Насколько мне известно из истории его болезни, они скрывали наличие у них в семье иных родственников с подобным заболеванием — это выяснилось намного позднее, когда пациент уже поступил к нам, в крайне тяжёлом состоянии. Они вообще долгое время не принимали его диагноз. Провели сына по множеству врачей в надежде, что кто-нибудь скажет, что это вариант нормы. — Что вы имеете ввиду? О каком это ином заболевании речь? — Симптомы, которое проявляются у Глеба, действительно схожи со многими другими, в том числе, и с биполярным расстройством. Но, то, что описываете вы, да и общая клиническая картина, с определённой долей уверенности позволяет подозревать у больного расстройство шизофренического спектра. Мне жаль это говорить, но ещё более жаль, что пациент не получил должного лечения, пока у него только развивалась эта болезнь. Когда Артём вышел в коридор, он увидел, что Глеб стоит у окна, смотрит сквозь него отстранённым взглядом, коленками упирается в батарею, сложив руки на груди. — Малыш, — позвал его Артём. Он обернулся, по лицу его всё считал — Шатохин был спокоен и сдержанно улыбался, но на глубине его глаз всё равно светился страх. — Зайди в кабинет, пожалуйста, врачу надо сказать тебе пару слов. — Ты меня тут оставляешь? — переспросил Глеб. Он не сдвинулся с места, даже шаг назад сделал, словно приготовился бежать. — Нет, я с тобой зайду, и мы меньше, чем через десять минут вместе с тобой выйдем, и вместе поедем домой. Обещаю. Дай мне руку. Здесь, в коридоре, среди снующих медсестёр и шатающихся пациентов, среди чужих, колючих глаз он протянул ему свою ладонь, и Глеб её взял. Так они и зашли в кабинет. — Вы подтверждаете, что ранее у вас были слуховые и зрительные галлюцинации, — спросил Глеба врач после обычного, стандартного опроса. Тот перевёл взгляд на Артема — одновременно и укоряющий, и испуганный, затравленный. — Да, — сказал он после некоторой паузы. — Подтверждаю. — Можете сказать, когда это началось? — Где-то четыре… Да, примерно четыре года назад. — Перед первыми эпизодами вы испытывали сильный стресс? Может, какое-то происшествие…? — Да, — Глеб руку Артёма сильнее сжал — так сильно, что в какой-то момент ему стало уже больно, но он ничего не сказал — терпел. Не отводил взгляда от Глеба, желая вселить в него силы, чтобы он мог продолжать говорить. — Я… Я поссорился очень сильно с… с лучшим другом, потом произошла серьёзная ссора с отцом, после которой меня отправили учиться в другую страну. Там я впервые попробовал наркотики, а когда вернулся… Ну, там много чего ещё потом произошло. Глеб перевёл взгляд на Артема, ища в нём поддержки, и тот ободряюще ему кивнул. — И последующие эпизоды сопровождались …? — Да, это было либо употребление алкоголя или наркотиков. Или … — Сильный стресс? — Ну да, ну или сильные…положительные эмоции, — Глеб слегка покраснел и спросил у Артема: — Помнишь, тогда, за рулем? Когда ехали с речки? — Ещё бы, — подтвердил Артём. — Ты тогда чуть в кювет не съехал. — Потом вы сбежали из дома и долго бродяжничали — что тоже является одним из симптомов, помимо галлюцинаций. Сейчас у вас есть мысли о побеге? Тянет на улицу? — Бывает иногда, — Глеб опустил голову. — А суицидальные мысли? — Случаются. — И галлюцинации? — Иногда, теперь уже немного реже. В основном голоса. — Подводя итог всему вышесказанному, могу с определённой долей уверенности заявить, что изначально вам был поставлен неверный диагноз на основе неполных сведений. Никогда нельзя скрывать информацию от врачей — нам необходимо видеть полную картину для выбора методов лечения. Поэтому сейчас мы полностью меняем схему, и препараты подбираем совершенно другие, те, которые соответствуют вашей клинической картине, — резюмировал в конце врач, после того, как подробно и, насколько это возможно, тактично изложил свои умозаключения касательно нового диагноза. — Почему это всё? — спросил Глеб, который молча выслушал то, что выдал ему доктор. — Почему со мной? — Насколько мне известно, у вас есть наследственная предрасположенность, хоть ваши родители упорно отрицали это на протяжении всего времени вашего лечения в подростковом возрасте. — То есть, хотите сказать, я такой родился? — уточнил Глеб. — Да, но кроме того, были факторы, способствующие развитию болезни. Это и особенности воспитания — насколько я понимаю, родители давили на вас и создавали не совсем психологически благополучную обстановку, правильно? Глеб пожал плечами. — Кроме того, сильный стресс мог выступить триггером. Часто потери близкого человека вызывает у людей стресс такого рода. Вы кого-нибудь теряли? — Да. Терял. Было расставание, — ответил за него Артём. — Впрочем, как вы уже и сами заметили, сильные положительные впечатления, эмоциональные встряски, тоже могли спровоцировать кризис. Как и употребление алкоголя и наркотических веществ. — И сколько мне… Сколько же мне ещё осталось? — спросил Глеб. — Что вы имеете ввиду? — Ну, сколько мне осталось жить прежде, чем я совсем потеряю связь с реальностью, и стану вести себя типа… Неадекватно. — Сложно сказать. Каждый случай индивидуален. Необходимо наблюдать, исследовать, лечить. Есть разные виды и формы течения болезни. При непрерывной (её ещё называют вялотекущей) форме, человек, при правильно подобранной терапии, может спокойно и счастливо прожить до глубокой старости в здравом уме. — Ну, а… другие виды? — У других видов течение болезни не столь оптимистично, но одно я знаю точно — к двадцати пяти годам совершенно точно формируется общая картина заболевания. Острые симптомы, если они имеют место быть, уже невозможно скрывать от окружающих. — Я понял, — равнодушно кивнул Глеб. — Выписывайте, что вы там хотели выписать, и мы пойдём. — И всё-таки я хотел бы предложить госпитализацию. Исключительно для того, чтобы провести ряд исследований в свете новой, открывшейся нам информации — мы можем её подтвердить или вдруг — кто знает? — опровергнуть. — Нет, — твёрдо ответил Глеб, повернул голову и сказал, глядя прямо в глаза Артёму. — Я хочу домой. — Да, — Артём встал сразу же. — Вы рецепты выписывайте, а мы вас тогда в коридоре подождём. Пока они ждали, стоя у решетчатого окна больницы, Артём выдал: — Помню, как часто ты говорил мне, что боишься, что я тебя брошу, — он прислонился головой к плечу Глеба. — Я обещал, что никогда тебя не брошу, и бросил. Я никогда себе этого не прощу. — Ничего. Я давно уже простил тебя, — Глеб нашёл в себе даже силы улыбнуться. — Только пообещай мне теперь кое-что. Я должен быть по-настоящему в тебе уверен. — Конечно, — торопливо согласился Артём. — Что? — Что прикончишь меня, когда у меня совсем начнёт съезжать крыша. И сдержи, пожалуйста, хоть это обещание! Несмотря на улыбку, он говорил очень серьезно, совсем не шутил. — Обещаешь? — Глеб взялся пальцами за его подбородок, заставил его голову приподнять, и не отводил от него взгляд — глаза у него на свету казались ярко-зелёными. — Я не отстану от тебя, пока ты не пообещаешь. — Обещаю, да, — пришлось сказать Артёму. — Ну, и чудесно. Я тебе верю, — многозначительно добавил Глеб, увеличив этим доверием тяжкий груз ответственности у Артёма на плечах. Прямо перед Новым годом объявилась Катя. Она написала Глебу, что у неё стыковочный рейс в Москве, и у неё будет два часа перед самолётом в Кабардино-Балкарию, куда улетела кататься на лыжах вся её семья. Пока Глеб с Артёмом добрались через парализованную предновогодней суматохой Москвы до Шереметьево, на всё про всё им осталось меньше часа. Она ждала их в «Шоколаднице» в аэропорту, и сначала Артём её даже не узнал. От той веселой, заводной хохотушки, какой она была раньше, какой увидел её Артём впервые, остался лишь бледный след. На этот раз пугающе худая — настолько, что кости на руках и плечах видны, а на груди сильно выступают острые ключицы. Когда-то длинные, блестящие волосы теперь были обрезаны и измучены обесцвечиванием и многочисленными прическами. Кожа, уставшая от слоёв сценического макияжа, была тусклой. Под глазами остатки подводки, на скулах кое-где прилипли блёстки. — Сразу же после съемок, — пояснила она. — Чуть не опоздала на самолёт. Длинная голубая шуба была накинута на голые плечи — под ней платье-комбинация, а под платьем спортивные штаны. У неё даже не было времени переодеться. Она обняла Глеба, и какое-то время они просто стояли так — Артём даже на секундочку почувствовал себя лишним. Когда они отстранились, на глазах у Кати блестели слёзы. — Ты так изменился, — сказала она, утираясь. Она несколько раз подозрительно шмыгнула носом, но сразу же взяла себя в руки. — Ты тоже, — в тон ей ответил Глеб. — Но ты… совсем другой. Совсем. — Ну, всё течёт, всё меняется, — сказал он равнодушно, и заказал подошедшему официанту облепиховый чай. Когда они сели за стол, Катя полезла в мобильник, отыскала там фотографию, повернула к Глебу экран. — Смотри, что нашла — в старом ноутбуке нарыла. С улыбкой Глеб посвайпил фотографии — на них были они с Катей. Фотки с гулянок, из кафешек — и они совсем ещё маленькие. Она практически ничего не ела — перед ней стояла миска салата, но она к ней не притронулась, и даже ничего не пила — её любимое вино, которое она вроде бы заказала сначала на радостях, также стояло в бокале, выдыхаясь. Но в глазах у неё горел огонь, хоть уже и порядком вымученный — с энтузиазмом она рассказывала о бесконечных съемках, изматывающих показах в разных странах — и пофиг, что это была не Европа или Штаты, а всего лишь Корея, Китай, Тайланд. — Представляете, мне больше суток не давали даже попить воды — только прополоскать рот и всё, обратно выплёвывай, — говорила она, делая круглые глаза. — Специальный человек стоял надо мной и следил, чтобы ни крошки в рот. Чтобы ни намёка на живот не было, понял? Чтобы он буквально к спине прилип. И так все двадцать часов! А съемка была для каталога белья какого-то местного бренда. Они там в этой своей Азии помещены на перфекционизме, а тут ещё и модельный бизнес, так что пощады не жди. Сдерут с тебя три шкуры, а платят — я бы не сказала, что платят очень хорошо. Я с тремя девочками жила, снимали вместе квартиру, чтобы было дешевле — и, скажу я вам, таких подковёрных интриг не было и в гареме у султана! У родителей не хотела просить — надо было самой на ноги становится. И вот сейчас уже начала получше зарабатывать, могу жить одна. Уже намного спокойнее, но, знаете… скучновато. Приходишь со съемок поздно ночью или с тусовки рабочей под утро — и тишина. Абсолютная. Она живо стряхнула грустное выражение лица, профессионально натянула улыбку и переключилась на другую тему: — Пару месяцев назад родители ко мне в гости приезжали, сказали, что гордятся мной, представляете? А сестра сказала, что как я хочет быть, она уже в Москве в модельную школу ходит, но я ей, если честно, не хотела бы такой жизни… — Кать, я ничего тебе не буду говорить, — перебил её Глеб. — Ты всё сама знаешь и видишь, я думаю, ты же умная девочка. Я как никто знаю, что советы посторонних людей не работают. Но всё-таки, прошу тебя, задумайся. Возьми паузу. Остановись. То, как ты выглядишь сейчас… — Я недостаточно худая, — оборвала его Катя. — У меня не такой высокий рост, как нужно, поэтому мне приходится брать другим — худобой. И исключительной работоспособностью. Я хочу состояться. — И ты готова за этой платить? — Да, я готова за это платить. За всё в этом мире надо платить, знаешь — и ты платишь временем, своим здоровьем, молодостью, красотой. Одиночеством. Хочется иметь всё, но, наверное, так не получится. И я свой выбор сделала. — Хорошо, — Глеб пожал плечами. — Твоё право. Надеюсь, что ты держишь ситуацию под контролем. Надеюсь, ты поступаешь правильно. — А вот ты, — Катя сделала маленький глоточек вина, — неправильно поступаешь. Ты про Федю совсем забыл. Нехорошо так, вы же всё-таки были друзьями. Почему ты отказываешься с ним встречаться? Артём перевёл взгляд на Глеба — он и понятия не имел, что Федя пытался с ним как-то связаться. — Зачем мне с ним встречаться? — Как зачем? Поддержать. Ему нужна твоя поддержка, как и тебе нужна его. С ним кое-что произошло полгода назад. Ты не в курсе? Глеб ничего не ответил, но тут вмешался Артём. — И что же с ним случилось? — Вы же знаешь, как он любил ездить — пьяный, обдолбанный, непристёгнутый, — начала говорить Катя. — Тонировка ещё эта, через которую ему самому нихера не видно, ещё и гонял он, конечно. О том случае много писали, мне скидывали статьи. «Чудом выживший», типа такие заголовки. Он ехал поздно ночью где-то в Подмосковье — и это хорошо, что он никого не задел, дорогая была совсем пустая. Вылетел с трассы, пробив ограждение, влетел в столб, протаранил весь капот насквозь. Машина несколько раз перевернулась, ты можешь себе такое представить? «Лексус» его просто всмятку. А ему хоть бы что — он умудрился выскочить и съебаться с места аварии, хотя у него вся спина была в каких-то чудовищных ожогах. Его очень быстро нашли — там даже спустя несколько часов такое промилле, и такая концентрация веществ в крови, что непонятно вообще, как он так живенько передвигался. Ну, видимо, на адреналине. И ты знаешь, он мне недавно звонил — прощения просил за всё. Правда, я так и не поняла, чем таким он передо мной провинился, но всё равно приятно. Он и Вике, бывшей девушке своей звонил, каялся — та, правда, уже замужем за другим, но не суть. Он сейчас лечение проходит, «Двенадцать шагов», слышал, наверное, о таком? — Ага, у нас в клинике было такое, — подтвердил Глеб, отодвигая чашку. — Но я на неё забил, мне кажется, херня это всё. — А зря. Они говорят — восемь из десяти у них выздоравливают. — Ага, верь им больше. Один из десяти не хочешь? — Ну, не скажи. Я от многих слышала — эффективная программа. Так вот, он очень просил твой телефон, он и перед тобой извиниться хочет, признался мне, что он как-то очень нехорошо с тобой поступил… — А передо мной? — перебил её Артём. — Передо мной он, случайно, не хотел извиниться? — Ну, может и хотел, мне, по крайней мере, об этом неизвестно. — Надеюсь, ты ему мой телефон не стала давать? — спросил Глеб. — Нет, не стала. Но обещала его телефон тебе дать, если вдруг ты захочешь проявить христианское милосердие, и с ним всё-таки поговорить, — Катя бросила быстрый взгляд на телефон и взялась за сумку. — Я тебе тогда скину сообщением. Она встала, поправила шубу, потянулась за чемоданом. — Мне пора бежать, простите, мы так толком и не поговорили, — она подошла к Глебу, снова обняла его. — Надеюсь, у вас всё хорошо, котятки. Но перед тем, как убежать, она сказала на прощание: — Глеб, твой друг такое пережил, можно сказать, с того света вернулся и встал на путь исправления. Сказал мне, что после того, что случилось, после того, как ему была дарована вторая жизнь, второй шанс, можно сказать, он решил, что всё будет по-другому. Он очень изменился, правда, и мне кажется, что человека в этом стремлении нужно всё-таки поддержать. В такси, на пути обратно домой, Артём спросил — не мог не спросить, после всего услышанного: — И почему ты мне не сказал, что он ищет тебя? — А что, должен был? — О чём ты говоришь? Конечно же, должен! — А ты? — Глеб повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза. — Ты обо всём мне рассказываешь? — Конечно, — торопливо ответил Артём, но под пристальным взглядом Глеба не выдержал и отвернулся. В голове у него пронеслось всё то, что он от Глеба скрывает — начиная от ссоры с родителями, которые его ждут на Новый год и заканчивая проблемами с законом, из-за которых он даже документы свои нигде светить не может. Когда они приехали домой, была уже глубокая ночь. Артём заварил чай, принёс в комнату — хотелось отогреться, в дороге они оба сильно замёрзли. Глеб сидел на диване, уставившись в одну точку, и молчал. — Только не говори, что ты сейчас думаешь о том, чтобы и правда с ним встретиться? — сказал Артём, передавая ему дымящуюся чашку. — Мне моя мать писала, — признался Глеб. — Просила с ним увидеться. А её об этом попросил мой отец. Наши семьи, ты же знаешь, дружат много лет, и всё такое. Федя и сейчас постоянно к ним ездит, всё время поддерживает связь. — Для чего? Он же нарик? Я имею в виду, — поправил себя Артём, — чем он лучше тебя? Почему с ним, чужим, по сути, человеком, они общаются, а на тебя вообще забили? — Там много причин, — пожал плечами Глеб. — Не хочу даже объяснять. Но так всегда было. Отец его любит очень, всегда им восхищался. Федя всегда был для него тем сыном, которого он хотел бы иметь. И которого он сейчас лепит из Германа. Во-первых, он реально охуенный футболист, у него талант от природы помноженный на сильное желание играть и сумасшедшую мотивацию. Уже одного этого для бати достаточно. Но всё это было, правда, до того, как Федя открыл для себя чудесный мир наркотиков. — И что он сейчас от тебя хочет? — Артём присел рядом, за плечи осторожно приобнял. — Хочет, чтобы я с ним встретился. Считает, что он меня на путь исправления живее выведет. После того, как Феде его отец все кредитные карты заблокировал, тот живо подсуетился, бурную деятельность развёл. Основал благотворительный фонд, «Из наркомании есть выход», что-то в этом духе. Сам ещё не вылечился толком, но из себя уже изображает мессию, пробежав за пару месяцев все «Двенадцать шагов». Глеб сделал глоток горячего чая, и положил голову Артему на плечо. — Мать и отца моих туда подключил, в благотворители, меня записал. Цирк, короче. И с одной стороны, меня это бесит дико, а с другой стороны, я понимаю, что мне обрубать совсем отношения с родителями не резон. Кто ещё будет обо мне заботиться, когда я совсем отъеду? — Глупый, ты о чем вообще говоришь, — Артём погладил его по волосам. — Я буду о тебе заботиться, ясно тебе?  — Угу, — буркнул Глеб. «Только я этого сам не захочу — чтобы ты меня таким видел» — подумал про себя Глеб, но вслух ничего не сказал — только улыбнулся Артёму и ближе его к себе притянул. — Я не могу обещать тебе, что всё будет хорошо, — сказал ему тихо Артём. — Я не знаю, что будет с тобой, хоть мне и хочется верить, что в итоге всё наладится. Зато я могу пообещать тебе, что в любом случае, слышишь, абсолютно в любом, я всегда буду рядом! И ты на мою поддержку и заботу всегда можешь рассчитывать. Он уткнулся Глебу в шею, руку его нашёл и сжал. «Не обещай того, чего не сможешь выполнить», — подумал про себя Глеб. На встречу с Фёдором они пошли вместе. Так называемая штаб-квартира благотворительного фонда находилась в самом центре — в одном из переулков района Басманный, в старом здании бывшего особняка. Федя, который встретил их у входа, был одет подчёркнуто просто — в потертые джинсы и белую майку. Только золотые «ролексы» на запястье и дорогие кроссовки портили картину кающегося грешника, вставшего на путь исправления. С ним рядом всё время находился мужчина — старше его, с трехнедельной небритостью и с потёртой кепкой на голове, который назвался Иваном — его куратор, как сам Федя объяснил. Куратор это тот, кто не отходит ни шаг от своего подопечного, днём и ночью на связи — таким образом в программе «Двенадцать шагов» устроен процесс взаимопомощи, когда человек, нуждающийся в поддержке и контроле, практически не остаётся один. Федя поводил их по зданию — на первом этаже было что-то вроде свободного пространства с небольшой кофейней и зоной отдыха. Он путано рассказывал, чем именно каждый из представляемых им людей конкретно занимается, хвалился спонсорами, которых ему удалось в благотворительный фонд привлечь, рекламировал предстоящие мероприятия фонда, а потом подвёл их к столику. Как только они сели, он сразу же приступил к тому, ради чего собственно и задумывалась эта встреча — к извинениям. — Если позволишь, — Фёдор начал расправлять скомканный листок, — я буду читать, мне так проще. — Всю ночь писал, — с умилением сказал куратор, кивнув на мятые, выдранные из тетради листы с кое-где растекшимися, видимо, от пролитых над ними слёз, чернилами. И вы только посмотрите на этого кающегося грешника — говорит так жарко, так проникновенно, смотрит своим просветленным взором на Глеба, ладони к груди прижимает. Сначала Артёму было противно смотреть на это представление, всё ему казалось фальшивым, напыщенным, театральным — и явно отрепетированный текст, и вздохи, полные раскаяния, и горькие паузы, и слёзы, дрожащие в щенячьих карих глазах. Но чем дальше, тем больше Артём проникался — и под конец ему было даже стыдно, что он поначалу отнёсся к этому с таким скепсисом. Парень действительно выглядел жалким и потерянным, с таким сожалением говорил о том, как сам вляпался в наркотики, и как втянул туда своих друзей, и особенно его, Глеба, о том, как он казнит себя, и что сам себе этого никогда не простит. Впрочем, об их особых отношениях с Глебом он никак не упомянул. Ничего не сказал и о том, что шантажировал Артёма — просто упомянул, что очень виноват перед ним тоже и что он очень сожалеет, что исправить нанесённый им ущерб никак нельзя — ограничился общими, расплывчатыми фразами, а в конце даже намекнул, что они, в общем-то, квиты, и, если что, Федор его тоже прощает. Артём прикинул, что тот просто не хочет вываливать всё грязное бельё перед чужим мужиком, и милостиво его извинения принял. — И кто из нас не без греха — пусть первый бросит в меня камень, — с улыбкой процитировал Федор Библию в конце и скромно глаза вниз опустил. Его наставник с одобрением на него поглядел, даже с некоторой гордостью. Потом Федор долго и нудно рассказывал о том, как проходил реабилитацию, как лечился в клинике, всё норовил задрать майку, якобы чтобы продемонстрировать покрытую ожогами спину, сокрушался о загубленной футбольной карьере, и о том, что все друзья от него отвернулись, и он остался совсем один. Потом начал слезливо задвигать, что, в тот момент, когда машина переворачивалась, он увидел нечто неземное, божественное, что вся жизнь промелькнула у него перед глазами, и он пообещал самому себе, что если выживет — будет приносить пользу обществу и вообще изменит мир. На этих пространных рассуждениях Шатохину стало уже совсем скучно, и он вышел в туалет, а когда вернулся, мужика в кепочке за столом уже не было. Он поспешил к столику, проклиная себя за то, что оставил их наедине даже на пять минут. — Че это за история, — грубо оборвал Федю Глеб, едва только куратор по одному Фединому кивку моментально испарился. — С фотками. Че за хуйня? Парень улыбнулся. — О чем ты? Не понял. — Всё ты понимаешь, о чем я. Что за история была с шантажом Артема? Что это за фотки мои, которые ты обещал слить? — Это он тебе такое наплёл, да? А он теперь что, твоя сиделка? Твоя нянька, надсмотрщик? Не мог без него приехать, чтобы мы поговорили по нормальному? Или он тебя от своей ноги теперь не отпускает, как щеночка? — Зря я, — глаза Глеба сощурились. — Зря я вообще приехал. Если бы не мама, которая за тебя просила… Что ты ей наговорил, мне интересно? — Ты такой красивый, Глеб, — произнёс парень, беззастенчиво его разглядывая и не обращая ни малейшего внимания на его расспросы. — Тебе так идут длинные волосы. Только распусти их, нечего прятать такую красоту в хвост. Вот татухи у тебя, конечно, да… Но знаешь что? Мне даже нравится! — Отъебись ты уже от семьи моей и меня оставь в покое, — сказал Глеб со злостью. — Не могу, — просто ответил Фёдор.— Не могу я тебя оставить на произвол судьбы. Если бы я мог передать тебя в надёжные руки, я бы не беспокоился. Но этому мелкому гопнику — ни за что! Ты уже забыл, как он тебя продал? — Не было такого, Федь, ты всё это подстроил. — Подстроил, да. Предложил ему деньги, если он от тебя отвалится, и он отвалился. И очень, знаешь, рад был. Но он не выполнил условия сделки, и снова появился в твоей жизни. Порядочные люди так не поступают. Я-то свои условия выполнил! И он получил своё. — И что ты сделаешь? — усмехнулся Глеб. — Фотки мои сольёшь? Давай. Меня этим вообще не испугать. После всего того, что я пережил, мне только этого не хватает для полного счастья. — Ну, что ты, Глебушек, — парень придвинулся ближе, накрыл его руку своей. Глеб её резко отдёрнул. — Я бы никогда так не поступил с тобой. Ты был мне очень дорог. Ты и сейчас мне очень дорог. И эти фотографии… Только они утешали меня в разлуке. И это даже не фотографии вовсе, кстати говоря, это скриншоты с видео, и видео это, надо сказать, хоть и короткое, но очень горячее. Я же делал его только и исключительно для себя. Ты на нём такой красивый, такой сексуальный, такой нежный. Такой старательный. Помнишь, как ты сам предлагал мне это сделать? Ты так влюблён был в меня, бедняжка, долгих пять лет. Признайся, ведь ты влюбился в меня с первого взгляда, когда только увидел. Сколько ты за мной бегал, помнишь? Мне этого никогда не забыть. И я готов помочь тебе сейчас — так, как я, тебе никто не поможет. Приходи к нам в центр — я стану твоим куратором. Будем всегда вместе, поддерживать друг друга и помогать. Никакой Вики, никакой Кати больше не будет, только мы. Как в старые-добрые времена, а? — Старые-добрые давно закончились, Федь. Прими это и смирись. Глеб бросил взгляд ему за спину — там, в конце зала, из туалетной комнаты вышел Артём и направился к ним. Увидев, что они одни, он шаг ускорил. Глеб сразу же встал. — Нам пора уже. Рад был повидаться, — сказал он громко, так, чтобы услышал Артём. — Встретимся еще? — с надеждой спросил Фёдор. Он протянул ему руку, чтобы попрощаться, и тут же вместо пожатия ему в ладонь мятую бумажку всунул. — Лечись, Федь. Тебе ещё очень долго предстоит лечиться, — сказал ему Глеб на прощание, и они с Артемом вышли. На улице закурили, медленно двинулись в сторону метро. — А он получается и правда изменился, да? — неуверенно спросил Артём — ему хотелось узнать, что думает обо всём этом спектакле сам Глеб. — Да ладно тебе. Ты ему поверил? — Ну, говорил он довольно убедительно. — Никогда не верь наркоману, — сказал Глеб и, вытащив из кармана руку, разжал её и продемонстрировал листок. «Позвони мне сразу, как только сможешь, хочу быть с тобой, хочу тебя, от меня скоро отвяжутся с этой лечебницей, и у меня снова будут бабки для нас» — прочитал Артём на клочке салфетки торопливо и криво нацарапанные буквы. — Никогда, — повторил Глеб. Бумажку подхватил ветер и унёс далеко, мешая с другим мусором на улицах. На следующий день Артём шёл домой после тяжёлой смены и на душе у него было максимально погано. Сегодня состоялся финальный разговор с матерью, в результате которого она всё-таки вырвала у него обещание к ним приехать, и даже сама купила ему на сапсан билет. Весь день, пока Артём занимался своим кропотливым трудом, требующем полной сосредоточенности, он старался не думать о своём обещании, и думал о Глебе, который сидит целыми днями один дома и никуда не выходит. У Артёма не так много времени, чтобы с ним гулять, но даже на выходных он отмалчивается и отговаривается тем, что типа холодно, поэтому он и не хочет. Когда Шатохин шёл к метро, он всё ещё думал об этом. Вокруг сновал народ, Артём уже привычно от толпы уворачивался, но вдруг остановился. Он увидел собак — множество, целая стая, но каждая со своим номерком на чистой белой попонке. Он проморгался, думая, что это его зрение подводит, но, когда он подошёл ближе, то различил там и буквы — на каждой была написана кличка. — Не хотите собачку себе забрать? — спросила у него девушка, которая возилась со всеми этими псинками, и сразу же заметила его заинтересованный взгляд. — Как это? — В нашем питомнике день открытых дверей, можете выбрать себе четвероногого друга. В тот же момент Артём почувствовал на себе чей-то взгляд, обернулся — внимательный, очень умный, почти человеческий. Огромная белая собака — она сама его выбрала, даже кивнула ему — пойдём, мол? Очень большая — совсем не для их однокомнатной квартиры. Глеб и так ворчит, что им и вдвоём там тесно. Длинношерстная — вся мебель будет в её шерсти. Хозяин квартиры что-то там говорил, что вроде как нельзя держать животных — да только когда он последний раз к нему заходил? Он сейчас вроде как вообще в Тайланд уехал на зимовку. Можно найти ещё множество аргументов против — и только два за: он всегда мечтал иметь собаку, а Глеб сможет чаще бывать на воздухе, у него появится четвероногий друг, ему уже не будет так одиноко. Девушка, заметив, что Артём смотрит на собаку, а собака на него, сообщила: — Это Иветта. Она взрослая девочка, ей уже почти два года. Предыдущие хозяева выгнали её на улицу — у ребенка аллергия на шерсть. — Глеб, иди встречай гостей, — крикнул Артём, когда они вместе с собакой ввалились в квартиру. Тот высунул голову в дверной проем, и на лице у него зажглась недоверчивая улыбка. — Ты серьезно? Ты… Откуда ты его взял? — Её. Это девочка. Теперь она будет жить с нами. Если ты не против, конечно. — Шутишь что ли, я всю жизнь о собаке мечтал. Мне никогда не разрешали — говорили, что от животных дома шум, шерсть, грязь. — Так и есть. Но я думаю, мы справимся, если будем вместе за ней ухаживать. До глубокой ночи они возились с ней — гуляли, потом мыли, сушили, расчёсывали, затем поили и кормили. Впрочем, покупной корм она есть отказывалась, и всё наровила у них из тарелок стащить. В итоге Глеб отдал ей практически весь свой ужин. Потом они сидели вместе с ней на диване — она положила голову свою на колени к Глебу, а к Артёму задом повернулась, несмотря на то, что возился больше с ней как раз таки он. — Тут на работе ситуация такая вышла, — начал говорить Артём. Его руки, скользя по длинной белой шерсти животного, время от времени соприкасались с гладящими её пальцами Глеба. — Какая? — Глеб виду не подал, но Артём заметил, что он немного напрягся. — Послезавтра надо будет в Питер съездить, отвезти заказ. Я постараюсь до вечера вернуться, но пока билеты нашли только на первое, на утро. Сам знаешь как это — предновогодняя суета. — Ладно, — легко согласился Глеб, но все же уточнил: — А кроме тебя больше некому отвезти, да? Или через курьерские службы какие? — Какие службы, ты что, там кое-что очень ценное. И кроме меня больше некому, да. Все остальные семейные. Ты теперь не один будешь — у тебя есть Иветт. Ну и я постараюсь пораньше. Честное слово, изо всех сил постараюсь пораньше пригнать. — Ничего страшного, если не успеешь. Не нужно торопиться. — Давай тогда завтра начнём к Новому году готовиться? Наготовим еды, квартиру украсим… Ёлка, все дела. — Не нужно ничего готовить, не надо ничего устраивать. Ёлка какая-то — зачем? Мы что, дети что ли? — Нет, надо, Глебушек, всё сделаем, как положено, а я приеду, и мы вместе отметим, и будет у нас настоящий Новый год. Он же наш первый, когда мы вместе. Ну, мы, правда, не совсем вместе скорее всего будем, но всё же… Хорошо? — Как хочешь. — Твои новые таблетки, они же уже потихонечку действуют, да? — осторожно спросил Артём. — Тебе же уже хоть немного, но лучше, правда? — Да, немного. Мне правда немного получше, не переживай. Весь следующий день они с Глебом готовились к Новому году. Артём пытался казаться веселым, но с каждой минутой он всё более осознавал невозможность расставания с Глебом. Он таким милым был, так старался, ему и готовить помогал, и убирать, и даже сходил с собакой рано утром, когда ещё даже не расцвело, погулять, потому что она просилась. Потом Артёму надо было съездить на работу — у него действительно осталось там пару неотложных дел. Но самое главное — ему нужно было успеть доделать своё, то, что должно было стать Глебу подарком. Приехал поздно, а, когда зашёл домой, ахнул — Глеб так красиво украсил комнату, что тут же, сразу же, почувствовалась атмосфера праздника. Ничего особенного — развесил огоньки, в углу поставил несколько веток живой, настоящей елки, от которой шёл удивительный аромат, как в детстве, как в сказке. Разложил кое-где мандарины с шишками, зажег свечи — простецкое жилище их мигом преобразилось. — Умеешь ты сделать сказку, — выдохнул Артём с восхищением и замер на пороге. — Нравится? — произнёс довольный Глеб, пряча улыбку. — Ага. Офигительно, — с горечью Артём думал о том, насколько же ему не хочется уезжать. Его место здесь, рядом с его любимым, который так нуждается в его заботе и поддержке, с их собакой в их общем доме и с мандаринами. Но раз дал слово — его надо держать. — Глеб, — сказал он вслух. — Знал бы ты, как я хотел бы остаться с тобой! Больше всего на свете! — Знаю, — он сам подошёл к нему ближе, обнял и к себе немного притянул. — Но труба зовёт, верно? Не страшно, я переживу. — Может быть, ты пойдёшь к своими родителям? Может… — Об этом и речи не может быть. Не парься. Я смогу пережить одну ночь без тебя, не рассыплюсь. — Но это не просто ночь. Это праздник. — Ничего, — Глеб наклонился и его в губы поцеловал. — Езжай с легким сердцем. Ни с каким легким сердцем Артём, конечно же, не поехал — острое чувство вины разрывала его душу пополам. Он должен быть и там и там в равной степени. По-хорошему, они должны быть все вместе — и его любимый человек, и его родители. Но, наверное, всё идеально бывает только в сказке, в жизни, так как есть — вроде всё хорошо, но где-нибудь обязательно выскочит какая-нибудь херня. Чем ближе он подъезжал к Питеру, тем хуже ему становилось от мыслей о Глебе. Он так живо представлял, как он сидит один в темноте, с этими мигающими фонариками, с этой взбалмошной псинкой, что к концу своего путешествия накрутил сам себя — впору тут же брать билет и мчать к нему обратно. «Чушь, решение принято, значит принято, нельзя отступать. Выкинь из головы. Уже завтра ты будешь рядом с ним. Сегодня — время отдать сыновий долг» — уговаривал сам себя Шатохин, пока ехал к ним на такси. Как он и предполагал, рассказы матери о собственной немощности были лишь способом на него надавить — выглядела она, как и сестра её, просто замечательно. Они позвали кучу гостей — новых знакомых, коллег по риэлтерскому агентству, а тетка пригласила в гости своего «бойфренда» — солидного и приятного мужчину чуть постарше себя. В общем-то, чувствовали они себя на новом месте превосходно, и Артёма начала грызть мысль о том, зачем они вообще сюда его позвали, если у них тут сложилась отличная тусовка их ровесников. От одиночества они явно не страдали. Только вот отец по-прежнему был растерян. Он подошёл к Артёму, обнял и сразу же с порога спросил, где его девочка, почему он её к ним знакомиться не привёз. Мать за спиной у него сделала круглые глаза и головой покачала, она словно боялась, что Артём тут же при всех начнёт делать публичный каминг аут. Ничего такого Артём, конечно же, и не думал делать — отмазался, типа, хотели вместе приехать, но не получилось, не срослось. И ему стало от самого себя противно. Сразу же после разговора с отцом вышел на балкон покурить, набрал Глебу фейстайм. А он с этой собакой — не отходит от неё, гладит, а та мордой к нему лезет, холодным носом в шею тычется. — У нас всё хорошо, — объявил Глеб. — Только она очень фейерверков боится, а у нас уже начали взрывать. Услышит и трясётся вся, ко мне жмётся. А ещё она тарелку с твоей селедкой под шубой опрокинула, вся кухня в свекле. И она сама тоже. Он наклонил телефон, чтобы Артём смог увидеть, что белоснежная шерсть собаки вся в розоватых разводах. — Хотел помыть, но ты же знаешь её — один я не справлюсь. Тебя будем ждать. Я пока её на диван не пускаю, пытаюсь салфетками оттереть это всё. Но кухне точно хана. — Ага, правильно, — Артём смотрел на Глеба, который возится с псинкой, и ему нестерпимо захотелось домой — оказаться там, с ними, рядышком. — Приеду, разберёмся. — Как там твой супер важный клиент? Передал ему? — спросил Глеб. — Что? Ээээ… Нет ещё, пока не отдал. Жду его, скоро встретимся и к вам обратно. Надеюсь успеть. — Не переживай. Не успеешь — не важно. Ждём тебя, как только ты сможешь. — Спасибо. Я рад это слышать, — у Артема к горлу начинает подкатывать ком — он понимает как это всё нелепо, всё это враньё, что он сочинил, шито белыми нитками. Глеб знает, что в Питере теперь живут его родители, он в состоянии сложить дважды два, однако, он молчит — делает вид, что ничего не понимает. Ни слова против ему не сказал. — Ладно, давай, целую тебя… Ай, — телефон полетел куда-то на пол от резкого движения собаки. Глеб поднял его и смеётся в экран камеры. — Ревнует, видишь к тебе как. Ладно, ладно, не ревнуй, я тебя тоже целую, ты тоже мой котёночек, — это уже сказал Иветт, и та с радостью принялась ему лицо облизывать. — И как ты успел её так в себя влюбить? — притворно возмутился Артём. — Эй, прекращайтесь целоваться, сейчас уже я заревную. — А вот в следующий раз будешь думать, прежде чем уезжать от нас, — парировал Глеб без малейшей тени упрёка. — Ладно, малыш, тебя, наверное, уже жду. — Наверное, — Артёму не хотелось прощаться, почти так же сильно как сегодня утром ему не хотелось уезжать. — Я очень по тебе скучаю. Очень. Мне тут так плохо без тебя. — Ничего, скоро вернёшься. А впереди ещё новогодние каникулы. Целыми днями вместе. Будем фильмы смотреть, и целую неделю есть то, что ты за два дня наготовил. — Звучит как план, — улыбнулся Артём. — Я в деле. Попрощавшись, он вышел с балкона, вернулся в зал, где тусовались друзья родителей. Отец Артема сидел в кресле, в углу, немного растеряно оглядывая собравшихся, мать носилась туда-сюда с посудой и фужерами, тетя шушукалась со своим прекрасным принцем. А Артём пытался и не мог вспомнить, когда вообще такое было, чтобы Новый год отмечался его родителями с таким размахом. По сути, он им не нужен тут. Он приехал, повидался с ними, побыл немного, теперь может уезжать. Артём посмотрел на время — если ему очень сильно повезёт, он ещё сможет успеть встретить Новый год с Глебом. Загадал про себя — если будет хоть один свободный билет, он уедет сейчас же. Зашёл в приложение, задал параметры. На сапсане нет, вообще ничего, ближайшее только на первое января с утра. А если самолёт? Поиск грузился долго, словно как бы сомневаясь — все билеты раскуплены заранее, но вдруг чудо? Да, чудо оно и есть — билет, ровно одна штука, за хулиард денег, вылет ровно через час. Не думая, не размышляя, чтобы время не терять, Артём торопливо забил свои данные. — Мам, извини, но мне срочно надо, — Артём перехватил её где-то в темном коридоре, когда уже ботинки надевал, а она неслась мимо с огромных блюдом в руках. Одной рукой он вызывал такси в приложении, вторую пытался просунуть в рукав куртки. — Прости, пожалуйста, но так нужно, — он обнял её как-то сбоку, чтобы блюдо — пирамиду канапешек — не задеть. — Люблю тебя. Передай отцу и тете, что я тоже очень сильно их люблю. Пока до аэропорта ехал, раздумывал — ведь то, что он сейчас сказал, под влиянием секундного эмоционального порыва, он не говорил своей матери никогда. Впрочем, она ему тоже не говорила. Также, родители никогда не говорили этого друг другу — в их семье не принято было открытое проявление нежных чувств. Слова ничего не стоят — так зачем их произносить? Нужно доказывать делом своё отношение — заботиться, что-то полезное друг для друга делать, кормить, одевать и всё такое прочее. Этого должно быть достаточно. И Артём только сейчас понял, что этого не достаточно нихрена. На самолёт он практически опоздал — машина, которую он заказал с таким трудом, сначала завязла в снегу на нечищеных окраинах культурной столицы, а потом встала в предновогоднюю пробку. По аэропорту к выходу на посадку он бежал, пока по громкой связи объявляли его фамилию. Таксисты в Москве ломили сумасшедшую цену, но Артём готов был и вдвоём больше отдать, лишь бы до двенадцати успеть приехать. Глебу он ничего не писал, никак его не предупредил — хотелось настоящий сюрприз ему устроить. Кроме того, в голове у него была идея фикс — чтобы под бой курантов они вместе загадали желание. Но здесь чуда не произошло — в квартиру он ворвался уже в начале первого. Пока он открывал своим ключом дверь, собака заливалась лаем как сумасшедшая, билась об неё лапами, а потом накинулась на Артема и не долго давала пройти. Он присел на корточки, начал её гладить, потому что бедняга от избытка положительных эмоций рисковала схватить настоящую истерику. Глеб стоял в проеме и улыбался, глядя на них. Выбравшись из собачьих объятий, Артём подошёл к нему — и в этот момент как никогда остро осознал, что всё это было не зря. В глазах у Глеба — радость, абсолютная, чистая, безусловная радость. Он молчал, но ему даже говорить ничего не надо было — они друг друга поняли без слов. Глеб поцеловал его — дыхание у Артема сбилось, губы было холодными, куртка вся в снегу, но Глебу на всё это, очевидно, было наплевать. — Сейчас, погоди, — Артём с трудом заставил себя оторваться от его сладких губ — нужно было заплатить ожидающему его внизу таксисту. У Артема даже столько денег с собой не было, сколько он ему в торопливой горячке наобещал. Забежал в ванную, там закрылся, достал лежащую в самом углу пачку денег, вскрыл пакет, достал оттуда даже больше — таксист, бедняга, заслужил, ведь он вез его через всю Москву, и свой Новый год вместе с ним безнадёжно проебал в дороге. Когда Артём вернулся домой, расплатившись с таксистом, Глеб уже сидел в комнате. Собака всё крутилась-вертелась возле Артема, пока он раздевался, пока с глухо стучащим сердцем перекладывал коробочку с подарком из рюкзака в карман джинс. Едва он зашёл в комнату, которая была погружена в полумрак, Глеб встал и снова обнял его. На стенах мигали огоньки, за окном грохотали петарды. В воздухе искрил запах цитрусовых и хвои. — Я не успел к двенадцати, я так спешил, но не успел всё-таки… Извини, — прошептал Артём. — Главное теперь ты здесь… С нами, — ответил ему Глеб, ещё крепче к себе прижимая. — У меня тут кое-что… У меня для тебя кое-что есть, — запинаясь, начал говорить Артём. — Я приготовил это тебе, но я не знаю как… — Это ты так рад меня видеть? — усмехнулся Глеб. — Ты о чём? Аааа, ты об этом, — Артём понял, что коробка, которую он в передний карман запихнул, упирается прямо Глебу в бедро. — Да нет, не в том смысле, то есть, я, конечно, и в этом смысле рад тоже, но… Он залипает на улыбку Глеба, на его смеющиеся глаза, в которых он читает столько к нему тепла и нежности, что сразу же вмиг тает. — Я не знаю, как ты это воспримешь, и что скажешь, но я… — продолжил Артём — надо говорить сейчас, говорить быстро, пока он готов, пока не растерял жалкие крохи своей решимости. Но тут Глеб почему-то нахмурился, отвернулся. — Так вот, я хотел… — Тихо! — Глеб палец к губам прижал. — Слышишь? Че это за звуки? Артём прислушался. — Звуки такие, как будто бы кто-то блюет, — сказал он. — Иветта, — почти одновременно произнесли они, и кинулись на кухню. Там её не было — она выбрала место потемнее и поукромнее, чтобы спрятаться от грохочущих взрывов фейерверков, и там-то её дурнота и настигла. Когда они включили в кладовке свет, собака подняла голову — глаза ее полные печали и тоски просили о помощи. Вся их одежда и обувь, что лежала на полках внизу, была свекольного цвета, а у бедной Иветт вся морда измазана. — Она у тебя, по ходу, всё-таки пожрала свёклы, — сделал вывод Артём. — Ага. Она, видимо, пыталась добраться до селёдки, и её пожрала тоже. — Давай, собирайся, сейчас будем ветеринарку искать, какая в новогоднюю ночь работает, — Артём со вздохом потянулся за телефоном — надежды на романтический вечер, ради которого он так домой рвался, не оправдались, но он всё равно был очень рад, что приехал — как бы они сейчас справились без него?