То, что внутри

Арагорн был так поражен этими слезами, что долго не мог проронить ни слова в ответ; после всего случившегося в этих слезах не было ничего удивительного, однако никогда прежде он не видел, чтобы Леголас проливал их так открыто. — Тебе больно? — наконец спросил он, и сложно было представить вопрос глупее этого, потому что, очевидно, Леголасу не могло быть не больно — и одновременно очевидным было то, что дело было не только лишь в физической боли. Но эльф все не отзывался, и тогда Арагорн прикоснулся к его плечу, и Леголас вздрогнул — Арагорну хотелось верить, что так вздрагивают от неожиданности, а не отвращения. — Ты вернулся? — невпопад спросил эльф. — Почему ты вернулся? — Арагорн мог бы испытать стыд, обнаружь он в этом вопросе хотя бы одну обвинительную нотку, но отыскал в нем лишь растерянность. Как если бы — возможно ли это? — Леголас в действительности не понимал, что заставило его передумать. Может быть, он по-прежнему бредил? Пальцы Арагорна чувствовали жар. Это пробуждение обещало быть коротким; до тех пор, пока Элронд не вернется с противоядием, болезнь могла только прогрессировать. Следовало дать эльфу отдохнуть, но Арагорн не мог сделать этого, не мог уйти снова, пусть ненадолго, и не мог отмахнуться от нового разговора, который мог бы хоть немного, хоть самую малость вернуть их друг другу. — Дело не в том, что я вернулся, — осторожно сказал он. — Я лишь сожалею, что покинул тебя. Мне будет стыдно за это до скончания моих дней. — Нет, я знаю, ты не мог не уйти, — как следовало это понимать? Ведь Леголас не мог настолько не верить в него, по крайней мере, не прежний Леголас, которого он так хорошо знал. — Ты не мог не уйти после всего, что я сказал тебе. И вновь Арагорн не сумел быстро найтись с ответом. — Нет… — пробормотал он. — Нет, конечно, я не должен был уходить. Так не поступают друзья. Он вдруг запнулся на последнем слове и сам испугался этому — что, если Леголас подумает теперь, что в нем заговорила неуверенность, что он сомневается в их дружбе? Пусть большему теперь не суждено было сбыться — и, наверное, не суждено было с самого начала — он собирался сохранить эту дружбу, особенно теперь, когда их узы на мгновение показались ему такими хрупкими. Ему нужно было оправдать доверие, нужно было заслужить прощение, но главное — ему нужно было сохранить свою тайну и придумать иную причину, по которой он написал то злосчастное письмо. — Я принял случайные слова слишком близко к сердцу, — продолжил он, оправившись от минутной заминки. — Я был глупцом и не понимал, что это был всего лишь бред — у тебя начиналась лихорадка, и она до сих пор не прошла… — какой нелепой казалась теперь его вера в превращение — Элронд был слишком мягок, намекая на его глупость! Объяснение казалось теперь таким простым и понятным, однако Леголас почему-то покачал головой: — Нет, нет, я вовсе не бредил, — в этом тоже не было ничего необычного: редкий человек — или эльф — знает, когда он бредит, а когда нет, если яд давно проник в его кровь; но Леголас упорно повторил: — Эти слова, они не случайны, я произнес их, надеясь, что ты уйдешь. Надеясь, что ты уйдешь — вот, значит, какая была у него надежда? Арагорн все еще ожидал, что это слово было ошибкой. Он обещал себе, что отныне не будет принимать слова Леголаса близко к сердцу, не поразмыслив над ними. Изо всех сил он постарался не подать вида, что был задет, нет, второй раз ничего подобного не случится. — Почему ты хотел, чтобы я ушел? — его голос был спокоен, пока он задавал этот вопрос. — Я не хотел, — отозвался Леголас, и вновь — будто бы невпопад. Он упорно смотрел на свои руки — руки, лишенные пальцев, и его глаза опять наполнялись слезами, не то от зрелища собственных увечий, не то от чего-то совсем другого. — Но одновременно хотел. Мне пришлось. Это… это было меньшим из зол. Меньшим из зол? — Арагорн… — тот видел, что эльф весь дрожал — от холода ли, от страха пережитого ли, но вернее всего — от немощи в исхудавшем теле, так дрожат те, у кого не должно быть сил говорить. — Почему так вышло, что я еще жив? Сколько раз Арагорн успевал подумал, что новым вопросом поразить его более невозможно, но Леголасу снова и снова удавалось это, и удивление каждый раз оказывалась неприятным. — Потому что ты — это ты, — Арагорну отчетливо вспомнились слова Трандуила. Мой сын не настолько слаб, вот что сказал он. Арагорн мог бы переиначить эти слова, но как? Мой возлюбленный… нет, мой друг не настолько слаб. — Тебя нельзя убить так просто, даже если двадцать орков будут стараться над этим каждый день. Эта фраза призвана была подбодрить, но оставила лишь гнетущее впечатление; воспоминания, очевидно, были еще слишком свежи, и Леголас задрожал сильнее, кажется, последним усилием воли стараясь не выдать свой испуг. Арагорн всегда восхищался его умением подавить страх, проглотить неуверенность и лишь сейчас впервые понял, что хотел бы от эльфа совсем другого: он хотел бы, чтобы тот мог не скрываться рядом с ним. Но они сами выбрали такой путь. Они скрывали раны и боль так же легко, как скрывали чувства. Может быть, все, что происходило, было лишь закономерным итогом. Леголас качнул головой. — Я знаю, они использовали яд. И был уверен, что он убьет меня со временем. — Элронд уже готовит противоядие. Он вполне уверен в успехе. Так что… — Значит, Элронд приехал слишком рано… — пробормотал Леголас. — И ты вернулся слишком быстро. Я должен был догадаться, что так и будет. У тебя благородное сердце. Ты не можешь долго держать обиду, не в такое время, никакие слова не смогут отвратить тебя, если тебе нужно исполнить свой долг. Ведь ты считаешь заботу обо мне своим долгом, не так ли? Слова Леголаса больше не содержали в себе ни злости, ни ненависти — ничего похожего на эти чувства, только горечь, но почему-то по-прежнему рождали в сердце Арагорна тяжелый осадок. Леголас, должно быть, заметил это, потому что добавил: — Прости, я снова обидел тебя, в этот раз совершенно того не желая… Нет ничего плохого в долге — напротив, я благодарен тебе, и сам, наверное, поступил бы так же, — он вдруг смертельно побледнел и долго переводил дыхание. Скорей бы пришел Элронд, подумал Арагорн. Скорей бы пришел Элронд с готовым противоядием и закончил все это — физические мучения эльфа и их разговор, тоже весьма мучительный. Однако — уже слишком часто их разговоры так и не доходили до нужного окончания. — Почему ты пытался заставить меня уйти? — продолжил допытываться он. — Прошу, ответь мне. Теперь, когда ты признался в одном, расскажи все до конца. Ему показалось, что эльф не сможет ответить — не потому, что продолжит хранить упорное молчание, а потому, что вот-вот снова уйдет в небытие; его глаза закрылись на мгновение, а голова едва не упала на грудь, но Леголас быстро встрепенулся и сказал: — Я… ценю твою заботу, она нужна мне, но одновременно я не могу выносить мысль о том, каким ты видишь меня сейчас. У Арагорна пересохло в горле; самые смелые мысли родились в его голове и немедленно смешались с самыми грустными — в самом деле, ничего обнадеживающего, кажется, и вовсе не было в словах эльфа. Ты не осмотрел его с достаточной тщательностью, потому что тебе был противен его вид? Элронд был ему как отец, он имел право говорить Арагорну все, что только посчитал бы нужным; и все-таки Арагорн в которой раз ощутил, что с этими словами будто бы получил пощечину — вполне заслуженную и оттого особенно болезненную. Даже кровь прилила к его лицу, будто от настоящего удара, и Леголас, конечно, заметил это, не мог не заметить. — Ты все-таки зол на меня, — грустно сказал он. — Да… я понимаю. Моим словам нет оправдания. Мне лишь почудилось, что оно было, но это совсем не так. Арагорн должен был сказать ему, что не сердится больше, что Леголасу вовсе не нужно извиняться — что ему никогда не нужно было извиняться, но он молчал, потому что оставался парализован неприятным осознанием — о том, что хотя бы на один день эльф сумел добиться своего, сумел отпугнуть его от себя. Как легко, оказывается, можно было это сделать — после того, как много недель Арагорн не терял надежды и искал его в лабиринте подземелий, пока самые близкие соратники один за другим находили это бессмысленным. Вот за что ему следовало стыдиться — а вовсе не за то, что он отправился за помощью к Трандуилу вместо того, чтобы одному броситься в логово врага. И, уж конечно, не за то письмо. Письмо… то, с чего все началось — теперь оно казалось почти забытым. Где оно было сейчас? Арагорн вдруг понял, что Леголас не имел его при себе. При мысли о том, что оно осталось в логове орков, о том, что его касались их грязные лапы, его замутило, словно эти самые лапы залезли ему в самую душу. В каком-то смысле так оно и было. Они схватили его душу и пытали ее в темноте. Они отрезали ей пальцы, содрали ей кожу, вырвали ей волосы, но все равно не сделали похожей на себя. Да, ему было стыдно за то, что он поверил, будто это возможно. Леголас, очевидно, был встревожен его молчанием, потому что попытался сесть ровнее и протянул было руку, потом отдернул ее, как от огня, и почти испуганно прижал к груди. — Я обвинил тебя в том, что все это случилось… — пробормотал он. — Я… сказал, что ты не узнал меня, что ты готов был меня убить. Клянусь, я не думаю так на самом деле. Знаю, тебе нелегко было это слышать. Прости меня. Я жалею о том, что сделал такой выбор. Эти слова… да, услышать их было непросто. Как оказалось теперь, они были продиктованы вовсе не угнездившимся внутри злом — и не лихорадкой, как Арагорн подумал было позднее. Они были расчетливы, но одновременно полны человеческого — или эльфийского, если уж на то пошло; ни один орк не смог бы произнести их с умыслом, чтобы чуть позднее так искренне страдать. — Нет, не извиняйся, — Арагорн с трудом заставил себя очнуться, потому что Леголас все еще ждал, он ждал его ответа, ждал каждого его слова. — Но скажи мне… ты знал, что в твоей крови яд, ты спросил меня, почему ты до сих пор жив… Что это может значить? Эльф упорно не желал встретиться с ним взглядом. — Я… — начал было он, но надолго замолчал, так что Арагорну даже показалось, что сознание снова покинуло его. — Я… — кажется, даже его дыхание прерывалось, и свежие слезы снова выступили на глазах; эти слезы пугали Арагорна, они означали что-то очень дурное, так что по нему прошла дрожь в ожидании ответа. Ему нужен был этот ответ, он жаждал его и одновременно хотел исчезнуть, оказаться в другом месте, чтобы ничего не услышать. Но слышать было нечего. Леголас не проронил ни слова, его веки опустились — намеренно ли или просто от слабости, Арагорн так и не смог понять. Замерев, он лишь думал о том, что ошибся в своих предположениях, когда в комнату вошел Элронд. — Все готово, — объявил он. Пузырек с содержимым василькового цвета был зажат в его осторожных пальцах. Леголас бросил на него быстрый взгляд и снова потупился. — Это противоядие, — цепкий взгляд Элродна, в свою очередь, внимательно осматривал Леголаса, подмечая что-то неуловимое, что-то, что Арагорн тоже успел ощутить. — Нужно принять как можно скорее. Если станет слишком поздно, оно может не подействовать. Арагорн ждал, что Леголас протянет руку, но тот не пошевелился. — Леголас?.. — Спасибо, — отозвался тот бесцветным голосом. — Я… благодарю вас за заботу, лорд Элронд. — Что-то не так? — продолжал спрашивать Арагорн и сам взял в руку заветный флакончик. — Леголас, что случилось? Конечно, он уже знал ответ. Может быть, он знал его уже какое-то время, но не хотел знать. — Ты не просто не хотел, чтобы я заботился о тебе? — он мог бы понять это — мало кто желает казаться беспомощным перед близкими — но близкими ли? Теперь Арагорн не был в этом так уж уверен. — Ты знал, что может произойти, и ждал этого. Ты пытался отослать меня, чтобы ожидать смерти, ведь так? Взгляд эльфа ответил на его вопрос красноречивее любых слов, и Арагорн так крепко сжал кулаки, что стеклянный пузырек в его пальцах едва не лопнул на осколки. — Я сказал тебе, что не держу никакой обиды — что, напротив, это ты должен простить меня, а не наоборот, — его голос был тих, но вкрадчиво угрожающ. — Но сдаться так быстро… умереть добровольно, зная, что я не прощу себе этого… Зная, что этот груз будет со мной до конца моих дней… Такое решение будет очень сложно простить!.. — Арагорн, — предупреждающе сказал Элронд, и Арагорн осекся; он вдруг понял, что, кажется, выкрикнул последние слова слишком громко и Леголас отодвинулся от него так далеко, как только смог. За последние дни Арагорн успел разглядеть во всех деталях все его увечья, но сейчас он будто новыми глазами разглядел его свежие шрамы… и розовые пятна там, где была содрана кожа… и покрытые засохшими кровавыми корочками запястья, и всякое желание кричать, пусть даже подстрекаемое праведным гневом, пропало. Неважно, был ли праведным этот гнев. Он не мог изливать его на того, кто недавно впервые за долгое время увидел солнечный свет — даже если этот самый свет был ему больше не нужен. От Арагорна не укрылся его минутный испуг, но слишком многое случилось за эти мгновения, и нельзя было медлить. Арагорн протянул ему флакон с противоядием и по глазам Леголаса понял, что тот не собирался его принимать. Он все еще собирался отказаться — как будто у него оставалась такая возможность! Этого Арагорн уже не мог стерпеть. Теперь, когда он был рядом, допустить подобное было немыслимо. Рванувшись вперед, он схватил Леголаса за плечо — чуть повыше сломанной кости, и негромкий стон вырвался у эльфа, но Арагорн будто не слышал его; он извинится потом, он будет извиняться раз за разом, но это будет после. Ведомый каким-то безнадежным отчаянием, Леголас попытался было стиснуть зубы, но Арагорн схватил его за шею, твердо намереваясь разжать ему челюсти, если это станет необходимым. Он мог лишь надеяться, что Леголас понимал: ему было ничуть не легче выносить все это. — Прости, — пробормотал он, и его пальцы крепче сдавили подбородок эльфа. Он не мог перестать смотреть на губы с содранной кожей, которые вот-вот должен будет насильно разомкнуть; его пальцы крепче сжали флакон с приготовленным Элрондом зельем, а потом, сам не ожидая того от себя, прикоснулся к этим губам своими, вместо того чтобы продолжить эту борьбу.