Психотерапевтический беспредел

      Ночь вместе — уже вторая. На этот раз он крепко обнимает меня, прижимаясь оголенным торсом к моей спине. Попросит ли уйти, заставит ли забыть? Мне страшно в очередной раз разговаривать с ним. Теперь я не переживу его отказа. Нет, только не после этих поцелуев, только не после этих прикосновений. Я могу насладиться его объятиями, пока он крепко спит, тихо посапывая над моим ухом, и пусть это скорее всего не будет длиться так долго, как мне хотелось бы — сейчас в нем мое утешение.       В комнате темно: сквозь плотные серые шторы пробивается единственный луч света, который попадает на мятую постель. Я задумчиво смотрю на светлую полосу, разрезающую мою оголенную лодыжку: «Что он скажет, когда проснется? Посмотрит ли он на меня, как на девушку или вновь увидит во мне лишь свою бывшую пациентку, нуждающуюся в лечении?» Я засуну ногу под простыню и прижму колени к груди, чтобы приглушить нарастающую боль в своем пустом желудке. Чувство волнения выбивает меня из колеи и вводит в некий транс, погружая в темную пучину моих мыслей, поглощающих меня в самые тяжелые дни. Тысячи вопросов — ни одного ответа. Я брожу по этому лабиринту, пытаясь найти выход, но каждый раз захожу в тупик, все глубже проваливаясь в пропасть. Где отыскать ключ от всех дверей? Как мне понять, что ждет меня в этот раз?       Легкий шорох заставил меня вскрикнуть от удивления. «Он всего лишь перевернулся на другой бок, Микаса», — сердце мое бешено застучало: он не проснулся. Разговор оттягивается, а я уже не могу ждать. Прежде чем встать с кровати и уйти на кухню, чтобы собраться с мыслями, я слегка поцелую его в широкую спину, и он лишь немного шелохнется от моего нежного прикосновения.       Сколько я прождала его пробуждения? Час, два, три? Я даже не взглянула на часы, но казалось, что с каждой минутой, проведенной здесь, я начинала сильнее смущаться и переживать, а время лишь тянулось, словно резина, оттягивая долгожданный разговор. Леви застал меня врасплох — тихо прошел на кухню и басистым голосом пожелал доброго утра, от чего я чуть не подскочила со стула.       — Доброе… — от волнения я стала мять края майки, в которую меня любезно переодел Аккерман перед тем, как мы легли спать.       Надо сказать, вчера мы вернулись к нему домой совершенно пьяные. Было непонятно: то ли портвейн, то ли долгожданная близость вскружила нам головы, от чего мы оба пребывали в состоянии легкой эйфории. Мы не поели, мы не пошли в душ, — он всучил мне чистую майку и приказал ложиться спать. Так мы и заснули: я — в проклятой майке, он — в одних трусах.       — Голова не болит? — Леви сразу же подошел к холодильнику и достал из него бутылку холодной воды, к которой жадно припал.       — Не болит, — я сидела, поджав под себя ноги, сгорая от стыда. А вот на лице Аккермана не было ни капли смущения или сожаления, лишь свойственная ему маска полного безразличия, если, конечно, это была маска.       — Отлично, — он счастливо выдохнул, оторвавшись от наполовину пустой бутылки, — в таком случае, что ты будешь есть? И, может, воды? — Леви протянул мне емкость.       — Да, спасибо.       Поесть? Воды? Меня радует, что он ведет себя так непринужденно, но почему-то в глубине души я все же мучаюсь от ощущения того, что меня ждет неизбежный отказ. Мы должны продолжить тот разговор, я лишь хочу знать, что мне стоит делать дальше.       — Чай с рулетом тебя устроит? В нем клубничный джем.       — Вполне…       Я продолжаю смущенно прижиматься к своим коленям горящей щекой. Эта просьба, это желание вертится у меня на языке, но в горле будто бы застрял ком размером с гору: он не дает мне сказать то, что я хочу. Где же мне набраться столько наглости?       — Микаса, насчет вчерашнего… — Леви налил в чайник воды и поставил его разогреваться. Он все же развернулся ко мне лицом, оперся о кухонную тумбу и недовольно сложил руки на груди. — Я… мне стоило бы извиниться перед тобой.       — За что? — казалось, что я вот-вот заплачу. — Если ты не хотел этого, я пойму, но не нужно за это извиняться.       — Дело далеко не в этом, — он выдохнул, прежде чем продолжить. — Я всячески пытался отгородить тебя от себя, но ты, кажется, невероятно упряма. Сначала на сеансах смотрела на меня, словно голодный волк на мясо, потом тогда в баре — я не хотел верить в то, что ты в меня действительно влюбилась. Да, мы переспали, но я хотел поставить на этом точку, не возвращаться к этому никогда, однако остановиться уже будто бы не мог. Я не хотел ранить тебя снова, не хотел звать тебя в этот чертов бар, но сам не понял, как так вышло. До последнего надеялся, что ты не станешь звонить. И теперь… — он запнулся. — Теперь, как видишь.       — Это отказ? — я пристально смотрю на него. Хочу услышать эти слова, пока он будет смотреть прямо мне в глаза.       — Формальный.       — Что значит формальный?       — То и значит, Микаса, — он вновь отвернулся от меня и принялся доставать заварку. — Неужели хоть что-то изменится, если я снова скажу тебе «нет»? Ты ведь упряма, как баран.       — То есть фактически ты говоришь мне «да»? — кровь моя закипала от волнения.       — Да, — щелчок чайника. — Ты же доверяешь моему вкусу? Этот чай тебе понравится, обещаю.       — Доверяю, — уголки моих губ еле заметно приподнялись.       На этом наш разговор внезапно прекратился. Мне стало страшно расспрашивать его о формальностях и фактах, хотя я так и не поняла, что этот человек хочет сказать мне. Хочет ли он быть со мной или все же хочет, чтобы я исчезла из его жизни? Я буду молча сидеть, пока он не выставит меня за дверь, не пророню ни слова, пока он сам не заговорит.

***

      Нежный бисквитный рулет в сочетании с вязким черным чаем — не самый мой вкусный завтрак, но жаловаться мне не приходится, когда я вспоминаю, как питалась в последние несколько недель. Горячая жидкость приятно обволакивает стенки моего изголодавшегося желудка: я молюсь, чтобы рвота не застала меня в этой квартире. Клубничный джем пришелся мне по вкусу, хотя, надо сказать, я никогда не была большим любителем сладостей. Этот завтрак был особенно прекрасен.       — Так и зачем же ты караулила меня? — Леви все-таки прервал нависшую тишину.       — Ты все же видел… — я несколько загрустила и отложила кусочек рулета в сторону, склонив голову над столом. — Мне хотелось тебя увидеть.       — Мне не очень нравится, когда меня преследуют.       Увидел, но видеть не захотел. На душе резко стало паршиво — и зачем мы сейчас сидим вместе за этим столом, если он все-таки не хочет со мной никаких отношений? Что происходит в голове Леви Аккермана?       — И сейчас мы здесь из-за твоей жалости ко мне? — на этот раз, несмотря на дикое желание заплакать, я не могу проронить ни единой слезинки: чувство невероятного разочарования и нарастающей ярости сковывает меня по рукам и ногам, основательно опустошая.       — Микаса, я, конечно, не считаю правильным выгонять тебя, но мной движет далеко не жалость.       — А что?       Надежда умирает последней.       — Не жалость, — он сделал глоток чая и сразу же жадно вцепился в рулет.       Он не может сказать, но на душе мне почему-то легче. Я не вижу, смущен он или нет — лицо все так же похоже на бесчувственный камень — но он однозначно просто не может прямо признаться в чувствах. «Смешно, Аккерман, — с довольным видом я откусываю еще один кусочек рулета. — Ты все равно должен будешь признать свою симпатию ко мне».       Он не выгнал меня ни после завтрака, ни после обеда. С некоторым недоумением я сидела на его кровати, пока он вычерчивал какой-то отчет, сидя за рабочим столом. Понятия не имею, что движет этим человеком: он явно не испытывает ко мне отвращения, но и прямо признаться в чувствах не хочет. Однако, его странные жесты радуют меня, и, кажется, это первый раз за долгое время, когда я искренне радуюсь, не скрывая улыбки.       Мне комфортно просто находиться рядом с ним. Пока он со всей присущей ему серьезностью тщательно работает, периодически хмурясь и поправляя выбивающиеся волосы, я наслаждаюсь тишиной, которую нарушает лишь периодически свистящее дыхание Леви. Все мои проблемы будто бы исчезли: я спокойна, как никогда, и я готова продать свою душу за это вечное спокойствие рядом с угрюмым Аккерманом. Пускай он чрезмерно серьезен, пускай он черств и немногословен — я все равно хочу быть рядом, даже если он лишь иногда будет смотреть на меня своим пугающим до чертиков взглядом.       — Микаса, — он снова обращается ко мне по имени, — на ужин ничего грандиозного не жди.       Меня начинает пробивать на смех: «У самого Леви Аккермана есть проблемы с общением!»       — Я и не думала ни о чем грандиозном, — поджимаю под себя ноги и прижимаюсь к ним ртом, чтобы скрыть расплывающуюся по моему лицу ехидную улыбку. — Я почти не ела в последние дни, так что меня устроит даже обычный сэндвич.       — То-то ты так похудела, — он наконец встал из-за стола и пересел на край кровати.       И вновь молчание. Я несколько смущаюсь от того, что он так близок ко мне, но на его лице, кажется, все еще нет ни одного признака хоть какого-то смущения: все та же угрюмая физиономия. Мне хочется обнять его, но страх все еще меня одолевает: «А если он меня оттолкнет?..» Но может к черту это смятение? Я борюсь с нерешительностью, понемногу расслабляясь, освобождая руки и ноги. Двигаться нужно быстро, чтобы не испортить момент, но я настолько трясусь от страха, что ползу к нему медленно, еле-еле перебирая коленями по смятой простыне. Периодически я замираю, ожидая, что он повернется и посмотрит на меня, стоящую на четвереньках в его майке, сползающей с моих худых плеч, и непременно обнимет меня первым, но Леви будто застыл на месте. Страшно. Жутко страшно. Мне остается лишь обнять его, но руки будто бы налились свинцом. Все тело горит, ожидая, когда мои тонкие запястья обхватят Леви сзади и прижмут ближе к себе, но я не могу сдвинуться с места… Просто не могу.       — Если хочешь сделать что-то, Микаса, делай это хорошо.       «Отрезать бы тебе язык», — я решительно обвиваю его руками со спины. Тепло и твердо. Рукой он касается моего предплечья, от чего я непроизвольно вздрагиваю. Я прикрыла глаза лишь на секунду — Леви развернулся ко мне лицом. Его крепкие руки прижимали к груди мою голову, и я лишь довольно улыбалась, понимая, что, возможно, это моя последняя возможность ему по-настоящему понравиться.       Он поцеловал меня в макушку, но, кажется, от этого легкого поцелуя у меня снесло крышу: я потянулась к его губам, позабыв про стыд и смущение. Чувствую, как он нежно придерживает мою голову, пока мы целуемся. С таким трепетом он опускается к моей спине, нежно поглаживая выступающие ребра; я вжимаюсь в его грудь, прижимая ладони к его торсу, но поцелуй углублять не хочу — мне нравится, как он нежно покусывает мои губы, облизывая покрасневшую кожу своим слегка шершавым языком. Я горю от желания даже после легких поцелуев и несмотря на любовь к грубости: мне до дрожи приятны его нежные прикосновения, сочетающиеся с легкой болью в области мои губ и набухших от возбуждения сосков, которыми я трусь о ткань его майки.       Мы не проронили ни слова: все было ясно по тому, как мы дышали. Томные тяжелые вздохи дурманили мою голову, и я то и дело выгибала спину, когда пальцы Леви вновь проникали внутрь моего лона. Мне хотелось заполучить его полностью, без единого остатка, хотелось чувствовать, как он сильнее набухает внутри меня, еле сдерживая стоны, хотелось кусать его за грубую кожу, оставляя ярко-красные отметины на шее и выступающих ключицах. Пусть все знают, что он мой. Пусть кусают губы, видя большие синеватые засосы, оставленные в порыве страсти.       Рукой я задевала тонкую полосочку слюны, ведущую от моего опухшего от укусов соска до влагалища, когда Леви приподнимал голову и смотрел мне в глаза, пока я крепко держала его за волосы, прижимая обратно к своему клитору. Мне неимоверно стыдно, но удовольствие застилает мне глаза, и я совсем забываю про то, что он лежит между моих ног, тщательно вылизывая каждый сантиметр. «До чего приятно…» — я не могу сдерживать громкие стоны, обрывающиеся только от сухости в горле, и каждый раз, когда я перехожу на хрипы, он будто бы нарочно начинает посасывать выступающий розовый бугорок, заставляя меня перейти на крик.       Аккерман ни раз заставит меня кричать от удовольствия: грубая сила в сочетании с нежностью опьяняет меня. Он шлепает меня по заду, оставляя красные отпечатки своих ладоней, при этом аккуратно проникая внутрь, медленно двигаясь взад-вперед. Я вновь выгибаю спину, сильнее прижимаясь к нему, но Леви слегка отталкивает меня, дразнит, заставляя желать его сильнее, чем когда-либо. Когда он будет держать мои ноги над своей головой, нежно целуя и покусывая мою нежную кожу, я вновь закрою глаза и полностью отдамся моменту. Делай со мной все, что захочешь: я буду твоей самой желанной добычей.       — Открой рот, — он тяжело дышит и периодически облизывает губы, но его приказной тон не исчезает даже от сильной усталости.       Я буду послушной девочкой. Без колебаний я проглочу все до последней капли, и он вновь страстно поцелует меня, прежде чем отлучиться в ванную.

***

      Я осталась у него еще на три дня. Три лучших дня в моей жизни. Леви будет таким же серьезным, как и всегда, но каждое утро и каждый вечер он будет превращаться в зверя, набрасывающегося на меня с каким-то поистине животным остервенением. Я довольна и этому, но все еще меня терзает лишь одна мысль — любовь это или лишь влечение?       И снова я лежу после утреннего секса, завернутая в покрывало, и тихо грущу из-за возникшей вновь в моей жизни неопределенности. Конечно, эта проблема кажется сущей мелочью по сравнению со всем остальным моим багажом, но сейчас она представляется мне особенно острой и требующей скорого решения: либо мы вместе, либо нет. По правде, я знаю, что переживаниям моим не будет предела, если Леви ответит мне решительным отказом, но это все же лучше, чем отсутствие какого-либо точного ответа в принципе.       — О чем задумалась? — полотенцем он протирал волосы после душа. — Уж очень серьезное у тебя лицо, Микаса.       — Да так, ничего важного.       — Точно? — Леви сел на кровать и поманил меня к себе. — Рассказывай.       Нехотя я придвинулась к нему, все еще не снимая с себя покрывала. Обида и грусть давят на мое сердце, и мне принципиально не хочется говорить о своих переживаниях. «Микаса, будь умнее, он все же психотерапевт», — я пытаюсь выдавить из себя эти слова, но снова к горлу подступает ком. Нет, сейчас я не могу ему это сказать.       — Ровным счетом ничего.       «Гребаная дура…»