Психотерапевтический беспредел

      Я все молчу. В шаге от заветной мечты спотыкаюсь о свои страхи быть отвергнутой. Откуда они, отчего я не могу протянуть руку и схватить сидящую на листке бабочку за крыло, когда она так близко? Пока Леви тихо сопит, прижимаясь ко мне, я все никак не могу заснуть, размышляя о своей собственной глупости. «Любит — не любит? Детский сад. Если не попробовать, то и не узнаю. Давай, Микаса, собери всю свою волю в кулак, покажи ему, насколько ты решительна!» Непрекращающийся поток мыслей пробивает мою голову, оставляя сквозную кровоточащую рану в виске, из которой медленно вытекает остаток моего ссохшегося мозга. Хочется засунуть в нее палец, поковыряться в своей пустой голове, чтобы хоть в каком-то из мест черепной коробки отыскать свою спрятанную наглость, но медленно текущая липкая зловонная жижа не дает пролезть внутрь — за своими вещами можно не обращаться, ищите их в другом месте. Что же делать? Я лишь тяжело вздыхаю, посильнее вжимаясь спиной в широкую грудь Аккермана. «Попробую с утра, точно попробую». Последнее данное мной обещание снимает с моих плеч груз в виде важного нерешенного вопроса, и я мгновенно проваливаюсь в сон.       Каждое утро стало уже днем сурка: Леви накидывается на меня, словно оголодавшее животное, жадно припадая к губам, пока его пальцы бегают по моему намокшему от его легких прикосновений влагалищу, заставляя меня вздрагивать и постанывать каждый раз, когда он даже слегка задевает мой ставший более чувствительным клитор; затем он бесцеремонно стягивает с меня покрывало, которое я прижимаю к себе, как последнюю спасительную от этого волка меру, и накидывается на меня, иногда совершенно забывая о том, что мое довольно хрупкое, давно не знающее отдыха тело, требует довольно бережного отношения — но разве его это заботит? Львиный рык, который он издает каждый раз, когда входит в меня, донельзя заводит, и каждый раз именно в этот момент у меня перехватывает дыхание.       — Леви, ах… — пальцами, изнывающими от боли, я хватаюсь за простыню, — нам нужно… поговорить… — не знаю почему, но я решила, что именно сейчас подходящее время для разговора.       С моих губ в очередной раз срывается громкий стон, который буквально одурманивает этого дикого зверя, вцепившегося в мои худые бедра. Да, он и правда рычит как лев, иногда покусывая меня за торчащие кости, оставляя на тонкой коже красные пятна. Я не могу произнести ни слова, накрывающее с головой удовольствие дает мне скромный выбор: стонать или хватать воздух пересохшими от стонов губами. Но черта с два я сдамся так просто!       — Леви, останови…       Он входит на полную длину, заставляя меня пискнуть от боли. «Скоро я не смогу и пальцем пошевелить, если он продолжит…» Грубо он ставит меня на колени, заставляя выгибать больную спину, словно я податливая добыча в лапах грозного и могучего хищника, которая ищет спасения в беспрекословном подчинении. Сильные толчки, от которых у меня мутнеет в глазах: он не сбавляет темп, выжидая момента, когда я начну молить о пощаде. У меня до жути болят руки, я прижимаюсь к кровати в надежде на то, что в таком положении мне станет немного легче, но этот садист и не думал меня так просто отпускать. Схватив меня за запястья, он молча заводит мои руки за спину, снова резко вставив свой член на полную длину.       — Черт, Леви, мне же больно!       — Молчи.       — Черт возьми, нам нужно поговорить! — я грозно пытаюсь смотреть на него, отыскивая взглядом его лицо: признаться, тяжело смотреть на него так, будучи прижатой к кровати.       — Мило выглядишь.       И снова грубый толчок. От пронизывающей боли я рефлекторно подгибаю колени и прикусываю губу. Ему нравится играть со мной, как кошке с мышкой, нравится делать больно, а потом медленно и долго дразнить, пока я не начну сама умолять о боли, — этот раз не стал исключением. Он медленно задвигался, иногда высовывая член и водя им по моим опухшим половым губам, затем снова медленно вставляя его внутрь, от чего меня пробивала приятная дрожь, которая начинала зудеть в затылке. От такого невероятного наслаждения я периодически закатывала глаза.       — Забавный выйдет разговор, когда ты так сильно перевозбуждена, — Леви с некоторой усмешкой провел по моему клитору, на который стекала смазка из моего лона, и прижал к нему влажный палец, немного погладив мое самое чувствительное место. — О чем будем разговаривать? — он вытащил из меня свой член, дав мне немного передохнуть. Я наконец-то села, что дало мне невероятное облегчение. — Я жду, Микаса, — но, кажется, ликовать и радоваться я буду позже: ненасытный клыкастый хищник усадил меня на колени и раздвинул мои ноги — мне не дадут нормально поговорить. Аккуратные движения вокруг моего клитора и вдоль моих половых губ просто не дают мне произнести ни слова. Мои тихие ахи его забавляют, я вижу, как он ухмыляется, смотря на мое лицо: «Смейся, смейся, Аккерман». — Ну же, говори.       — Наши отношения… — кончиком пальца он будто нарочно цепляет налитый кровью чувствительный бугорок, заставляя меня выгнуть спину и тихо простонать. Я с трудом соображаю, когда он так нежен и внимателен ко всем моим движениям, по которым он отлично угадывает, что я люблю больше всего, но сейчас это совершенно не играет мне на руку. — Нам нужно обсудить наши отношения…       На секунду его рука останавливается, и я смущенно опускаю взгляд, не желая встречаться с его глазами. Но нарочитое молчание прерывает мой стон, когда Леви, смочив пальцы в моей смазке, вновь проходит по моему влагалищу, на этот раз сильнее прижимая пальцы к клитору.       — И что же ты хочешь сказать про наши отношения? — снова он ухмыляется, как хитрый лис. Я вижу эту ухмылку каждый раз, когда от его прикосновений мое тело перестает слушаться, дергаясь в унисон с его плавными движениями. «Аккерман не чертовски хорош собой, он и есть черт!»       — В каких… ах, — «Черт возьми! Да дай же ты мне сказать хоть слово!» — мы отношениях…       — В каких мы отношениях? Хм, — пальцем он вновь назло мне цепляет клитор и на секунду прижимает его, с интересом осматривая мое разгоряченное лицо, — с удовольствием подтвержу или опровергну твое предположение, так что не стесняйся, Микаса.       «Я еще заставлю тебя извиваться подо мной, нахал!»       — Мы друзья? — собрав остатки воли в кулак, я вырываюсь из его цепких объятий и молниеносно припадаю к его набухшему члену. Прикосновение моего острого языка к уздечке на этот раз заставляет вздрогнуть и ахнуть самого Аккермана. Языком я вожу по выступающим венам, слегка щекоча кончиком нежную кожу, спускаясь все ниже к самому основанию, которое я лишь легонько хватаю губами, не давая ему полностью насладиться моим горячим языком. — Я жду ответа.       — Нет, — Леви пытается схватить меня за волосы, но я сразу же пресекаю эту нелепую попытку: теперь я стою у штурвала. Обхватив красную головку губами, я сразу же полностью заглатываю его член, и громкий стон с хрипотцой ознаменует начало моей игры. Его руки все тянутся к моей голове, но в этот раз я не пожалею свою уставшую шею, заставив его так же стонать и дергаться от ритмичных движений моего языка.       — Любовники? — схватив немного воздуха, я продолжаю бесстыже облизывать каждый сантиметр его полового органа, иногда проталкивая его к своим гландам, вжимая его, пока не прикушу нежную кожу своих щек.       — Нет… — он смотрит мне прямо в глаза, потом откидывает голову, тихо постанывая, и это приводит меня в настоящий восторг. Каждый его редкий сдержанный стон для меня как красная тряпка для разгоряченного быка — я накидываюсь на него, активнее используя язык, тщательно облизываю головку, и резко опускаюсь ниже, не давая себе отдохнуть, пока меня не прервет рвотный рефлекс.       — Стало быть, влюбленные? — я ехидно улыбаюсь, водя рукой по его члену, облизывая его в ожидании ответа.       — Ты слишком самоуверенна для настолько текущей сучки, — я не успела никак отреагировать, когда Леви молчаливо притянул меня к себе, рукой прощупывая свою территорию. Его бесцеремонность одновременно бесит меня и в тоже время жутко возбуждает. На этот раз он куда более сильно горит желанием, чем обычно, и я буквально становлюсь безвольной игрушкой в его руках, готовой принимать его где и когда угодно, высовывая от наслаждения язык, словно собачка. И теперь, когда его горячий член, наконец, вновь оказался внутри, я могла лишь стонать от удовольствия, тяжело дыша, вздрагивая каждый раз, когда его рука сильнее сжимала мое бедро. — Еще немного, потерпи… — дыхание Леви участилось, он резко увеличил темп, и теперь я лишь могла устало хватать губами горячий воздух, обжигающий мое горло и искусанную губу.       Он кончил мне на спину и устало упал рядом, рукой потирал лоб и часто моргал, стараясь прийти в себя.       — Да, Микаса… — Леви резко вскочил с кровати и зашагал к двери.       — Что да? — спина его скрылась за дверью, и я упала лицом в простыню, стараясь сдержать горькие слезы поражения.       — Возлюбленные или как это там сейчас называется! — прокричал он из-за двери, наверное, пытаясь попутно найти, чем вытереть горячую сперму с моей покрывшейся потом спины.

***

      Моей решимости хватило в этот раз на многое: сейчас я сижу в маленькой кафешке в ожидании Энни — всеми правдами и неправдами я заставила себя набрать ее номер, чтобы раз и навсегда объясниться перед ней, не пряча свои глаза, не стараясь утаить хотя бы крупицу своих истинных чувств, а Леонхарт, несмотря на мои многочисленные отказы видеть и слышать ее, несмотря на то, что я закрывала дверь перед ее носом, не желая разговаривать, была довольно рада моему довольно раннему звонку и мигом согласилась посидеть где угодно, лишь бы только мы поскорее увиделись. И вот я сижу, дергая ногами, периодически шаркая носком своего ботинка по грязной плитке кофейного цвета, поглядывая на экран почти что разряженного телефона. На часах около двух часов дня, я пришла несколько раньше назначенного времени, ведь всегда была пунктуальна. С интересом я оглядываюсь по сторонам, разглядываю модные минималистичные картины, красиво обрамленные за стеклянными рамами с паспарту, пока мои шустрые пальцы стучат по деревянной крышке стола. Бариста лениво протирает стойку, но его несколько уставший вид вызывает у меня чувство некой обреченности, а потому мой взгляд вскорости цепляется за полки с ароматным кофе, цвет упаковок которого приятно сочетается с цветами декоративного камня, которым была отделана вся стена за стойкой. Времени до ее прихода остается немного, и я уверена, что Энни влетит сюда несколько раньше, чем предполагалось — она чувствительна и нетерпелива, хотя и холодна снаружи.       — Добро пожаловать, — бариста поприветствовал вошедшую в кафе Энни, но та в ответ не пробормотала ни слова.       — Как же я рада, что ты в порядке! — она буквально налетела на меня, как коршун, и крепко сжала в своих холодных объятиях. — У меня к тебе довольно много вопросов, Микаса, — тон ее в мгновение переменился, когда она, наконец, опустилась на стул напротив меня.       — Знаю, знаю, но у меня, честно говоря, нет особого желания отвечать на каждый из них.       — Я понимаю, но скажи хотя бы, почему ты уволилась? — она уставилась на меня, взглядом проникая в самые потаенные места моего сердца.       — Ну, пожалуй, так было надо, — несколько секунд я выжидала одобрительного кивка, но Энни, кажется, совсем не удовлетворена моим ответом. — Ох, Энни, я не могу тебе сказать, я сама с трудом могу разобраться в своей голове в последнее время. Давай сегодня без разборов моих глубоких травм и нерешенных проблем, ладно? — я приветливо улыбнулась, стараясь снять напряжение.       — Мы серьезно переживали за тебя, — ее выражение лица не переменилось: она все еще недовольна и огорчена. — Нельзя же быть такой эгоисткой.       — Пожалуй… — в руке я покрутила использованную упаковку от сахара, которую до этого бережно уложила на блюдце: кажется, я ждала Энни не больше пятнадцати минут, но уже успела опустошить одну чашку. — Как у вас дела с Армином?       — В полном порядке, — с некоторой досадой она посмотрела в окно, поправив мешающую челку.       — И ты ему рассказала обо мне… о нас?       — Не видела смысла скрывать, да и он отнесся к этому с пониманием. Думаю, он не считает, что это может хоть как-то повлиять на наши с ним отношения.       — А ты? Что ты думала об этом?       — Микаса, я… — Энни совсем расстроилась, и я видела, как смущена и раздосадована она сейчас, когда я внезапно подняла эту не слишком приятную для нее тему. — … Я не думала об этом в таком ключе. Мы сделали это, но ведь мы обе любим совершенно других людей.       — Совершенно других… — на этот раз я обратила свой задумчивый взгляд к окну. Какого же ответа я от нее ожидала? Неужели хотела, чтобы она восприняла это как что-то серьезное, когда мы и вправду обе увлечены мужчинами? Я несколько расстроена, но, кажется, на душе стало немного легче теперь, когда я знаю, что у меня нет перед ней никаких обязательств. — Спасибо, Энни, — и я искренне улыбнулась ей, наверное, в последний раз.       — Да не за что.       Из кафе она вышла с более спокойным выражением лица: отлегло. Мы просидели недолго, и на улице все еще было светло, хотя и довольно туманно. Я машинально потянулась к телефону, чтобы взглянуть на время, но лишь увидела, что батарея, увы, окончательно села.       — Половина четвертого.       — Спасибо.       — Микаса, я пойду, если ты не против, — она все еще смущается, когда смотрит на меня.       — Спасибо, что пришла.       — Пока! — Энни живо зашагала в противоположную мне сторону, легонько махнув на прощание рукой. Я все еще не знаю, была ли эта беседа последней, но я точно уверена, будь мой телефон жив, я бы непременно удалила и заблокировала ее номер, как только она бы отвернулась и ушла куда-то в густой туман. Кто-то скажет, что это импульсивно и совершенно безосновательно, поступать так с человеком, который за тебя переживал и поддерживал, но мне этот вариант кажется единственным верным решением. Хотя, раз он разряжен, может сами небеса говорят мне, что этого делать не стоит?       По улице я шагала, видимо, еще добрых два часа: руки замерзли, пальцы ног я тоже уже почти не чувствовала, но все продолжала шагать куда-то вдаль, пробиваясь через загадочную молочную пелену тумана. Где-то с полчаса я точно просидела в парке на лавочке, взглядом цепляя прохожих, торопливо бегущих по аллее в неизвестность. Зад мой тоже порядком замерз, пока я сидела без движения, впившись всеми частями тела в холодное дерево, но вставать мне хотелось меньше всего, как будто кто-то насильно прижал меня к лавочке, не давая подняться. Так я какое-то время смотрела на мутное небо, задумавшись о чем-то совершенно далеком от этого мира.       Не знаю, сколько в итоге я бродила, пока меня не стало сильно знобить, и я не вернулась, наконец, домой к Леви, но увидев его недовольное выражение лица, с которым он встретил меня на пороге, я сразу же смогла выяснить, что к ужину я уж точно опоздала.       — И где тебя носило? — его надменный взгляд и явно недовольный голос были усладой для меня в постели, но сейчас меня охватывает животный страх.       — Я немного прогулялась.       — Я звонил тебе по крайней мере десять раз, Микаса. Спрошу еще раз: где тебя носило?       — У меня телефон разрядился, — дрожащей рукой я протянула ему свой выключенный мобильник, надеясь на снисхождение.       — Если я еще раз задам тебе один и тот же вопрос, и ты на него не ответишь, я клянусь, Микаса, твое тело будет изнывать от боли по крайне мере неделю.       — Честное слово, я лишь немного прогулялась после кафе. Не могла уследить за временем, прости, — шустро я попыталась проскочить мимо него в спальню, но он схватил меня за руку и притянул к себе.       — Если ты не научишься следить, как ты говоришь, за временем, я буду вынужден научить тебя это делать, и, увы, не самым приятным способом. Ужин остынет, тебе лучше поторопиться, пока я совсем не разозлился.       А я ведь так и знала, что он будет ждать меня с таким лицом и отчитает, словно он моя мама. И это его устрашающее поведение сейчас приводит меня в восторг — стало быть мы и правда возлюбленные.