за рукавами

лёгкий дождь бьёт по стеклу и ласково напоминает о первой ночи вдвоём, упакованной в розовый шёлк. серые облака проплывают по небу с такими же сонными лицами, что и сайхара. ранним утром его разбудили так же спонтанно, как и он сам принял решение признаться в своих чувствах, когда его вновь прижало к себе фиолетовое солнышко, отдавая свои лучи. автоматически собравшись и молча сев в машину, приходится довольствоваться тем, что есть: слегка потрёпанному телефону и наушникам. сайхара мог бы наслаждаться своим плейлистом и смотреть в окно, если бы не дата, обозначающая для шуичи одновременно создание новой вселенной и разрушение всего вокруг. будь шуичи пауком, сплёл бы за три дня до хигана* паутину на конце мира. а пока на улице идёт дождик, сам шуичи скоро провалится в дрёму и рядом сидит вечное волнение по поводу и без. сегодня повод был. сегодня осеннее равноденствие. сегодня шуичи обязан признаться и не солгать, смотря прямо в эти сиреневые глаза, раздражающие и пробуждающие от мёртвого сна сразу. сегодня он обязательно сделает это и сбежит куда-нибудь подальше, к той паутине на краю мира.

***

шум толпы вокруг бесит не меньше поднятых цен и приходится в который раз переходить от одной полки к другой, рассматривая мягкую и не очень ткань. вокруг куча тёплых вещей, отлично подходящих к осени и последующим морозам. — да почему здесь половина только и может, что колоться?! — бурчит себе под нос кокичи, проклиная всё на свете кроме шуичи в который раз. это противное чувство, когда цвет идеально подходит, а на ощупь хуже размокшего хлеба на грязной посуде. ома перебирает кучи шарфов, представляет соулмейта в них и даже успевает нарисовать в ранее пустом блокнотике с важными делами сайхару, прикладывая мягкую ткань и оценивая, подойдёт ли. кокичи не художник, но примерно понимает, что товар, побывавший в его руках — мусор. он не подходит. с тихим рыком ома разрывает бумагу ручкой, заранее перелистнув одну страницу с подобием портрета. шуичи был чертовски прав, когда говорил, что готовиться к важным делам нужно как минимум за неделю.

***

вокруг тысячи плит с именами и пометками о жизни людей. сайхара уверен, что на его плите не будет ничего, потому что он ничтожество без шансов выбраться из клетки традиций и семейных правил, больше похожих на уверенные попытки оторвать крылья не добился чего-то стоящего, о чём можно написать под столь важной фамилией. сайхаре уже плевать. всё, за что он молится и о чём просит — взаимность. шуичи готов коснуться лбом пола, стоя перед усопшими родственниками из тёмного леса, лишь бы те хоть как-то помогли сегодня. лишь бы всё прошло успешно, лишь бы не пришлось бежать на край света и ютиться на своей холодной паутине в темноте оставшуюся вечность. шуичи не особо верит во всё это, но если умершие наблюдают за ним, то он не против опуститься до такого. шуичи с подозрительным огоньком надежды в глазах отмечает, что сделает всё что угодно ради кокичи. решение предков остаётся в молчаливой неизвестности и сайхара может только надеяться, садясь в машину и в той же мёртвой тишине отправляясь домой, чтобы просто позавтракать.

***

чем ближе их встреча, тем сложнее дышать и думать о чём-то кроме одной главной фразы, смотря на пришедшую в целости и сохранности подвеску с банальной и расплывчатой по смыслу надписью, но не для них. шуичи уверен, что уже никогда не забудет, как воздух принёс ему искренний смех и красные щёки напротив в тот же день, как ому нарекли «главной звездой этого небосвода». если кто-то скажет, что солнце — всего-навсего звезда, освещающая планеты на орбитах, у шуичи есть тайная истина, в которой говорится о фиолетовом солнце, греющем изнутри. его красные лучи не доходят до планет, но протыкают насквозь пауков, заставляя задыхаться от чувств и боли одновременно. кого и от чего — решают сами пауки.

***

мягенький жёлтый шарфик зажигает внутри такую же яркую надежду, что и покрасневшее лицо сайхары от глупых двусмысленных фраз. оме совсем не кажется, что ткань может поравняться по мягкости с руками шуичи и он готов поблагодарить неизвестных родственников за цвет, идеально подходящий на взгляд кокичи. когда почти все деньги из разбитой банки съедает касса и в пакете лежит аккуратно сложенный шарф, оме уже всё равно на потраченное время, ибо оно того стоило. всё равно на испорченный блокнот, всё равно на разбитые вдребезги свободные минуты, всё равно на ноющую боль в ногах, которым пришлось почти неделю бегать со школы домой и по всем ближайшим магазинам, безуспешно ища эскалатор в некоторых местах. наконец попадая на первый этаж с помощью найденной техники и выйдя на улицу, кокичи может спокойно вздохнуть. единственное, что гложет перед осенним раноденствием — малая вероятность невзаимности. конечно же ома не читает мысли и не знает, что именно происходит в душе сайхары, но и дураком он никогда не был. ома лжёт с малых лет и знает, как заглянуть в душу не только в теории от книжек по психологии. за его спиной практика длиною в жизнь, пусть и не слишком большую, чтобы «перечить взрослым». поэтому кокичи решает, что столкнуться с правдой лучше сейчас, признавшись сначала себе в чувствах к «колокольчику» и возможной неудаче, а уже вечером и ему самому. жаль только, что кокичи не хочет признаваться в дичайшей ревности шуичи ко всем вокруг. возможно, его шестое чувство подсказало, что виновнику это больше нравится, чем мешает?

***

звёзды идут шлейфом за заходящим солнцем. сегодня они пахнут законченностью и чудесами, но люди в красивых одеждах так далеко от них, что могут учуять только запах сладостей, имеющих большую популярность не то что в хиган, но и в само осеннее равноденствие.* оно и понятно, всё ведь связано между собой красными нитями, пусть мы их и никогда не увидим, как и не вдохнём запах звёзд. красные диски на асфальте тлеют алым, пока по улице горящего солнца идут тысячи людей, о чём-то беседуя и хваля ботамоти* в этом году больше, чем обычно. праздник в самом разгаре и никто из обладателей пурпурных гвоздик не уверен, что пойдёт домой в скором времени. они вообще ни в чём не уверены сейчас, стоя у того же каменного забора, что и ранее. где-то рядом стоит автомат с газировкой и пауком, поминающим усопшее родственное древо. во многих закоулках японии рыжее племя пляшет на своих лапках и весело дёргает усиками, отмечая этот день по-своему. во все сказочные описания хочется верить ещё больше, держа под рукой подарок и слова о своих чувствах. неизвестность давит на солнечное сплетение и дышать куда уж сложнее, чем во время очередных объятий, отчего даже ложь кокичи трескается и тот перенимает заикание сайхары. бледнеет то ли от испуга, то ли от недосыпа и выдавливает слова чуточку лучше, чем от внезапной грозы: — ш-шуичи, мне нужно тебе к-кое-что сказать. всё внутри ш-шуичи переворачивается и делает сальто тысячу раз за секунду, когда на его же глазах чужой защитный слой спадает мёдом. почти никакой уверенности, что была вместе с ним с утра, никаких двусмысленных улыбок и никакого надменного «ни-ши-ши». только кокичи, сквозь которого просачивается искренность и удержать которую так же легко, как суп вилкой. от таких перемен все слова застревают по пути к их появлению в одних только мыслях, обрывая все связи с реальностью. шуичи кажется, будто перед ним редчайшая бабочка и одно неверное движение, одно колебание в воздухе и она улетит на целую вечность, оставив его одного. трепет в груди заглушает любые мысли, когда трясущимися руками ему протягивают аккуратно сложенный жёлтый шарф и ома что-то говорит себе под нос так тихо, что это даже шёпотом не назвать. приятно. приятно и мягко. сайхара понятия не имеет, где кокичи достал эту ткань, но он уже знает, что будет носить его каждую осень и зиму. каждый раз, когда ему холодно и когда омы нет рядом. тот всё ещё не может сказать громче что-то очень важное по словам интуиции. — что? сиреневые глаза в темноте похожи на две взорвавшиеся сверхновые, когда до сайхары доходит: — ш-шуичи, т-ты мне нравишься. — и хочется разрыдаться прямо тут через несколько миллисекунд. шуичи от фейерверков внутри, что ярче неба в летний фестиваль,* а кокичи от неудавшегося признания. выглядит совсем не красиво, как планировалось. совсем не так, чтобы шуичи запомнил всё в свете. чужое молчание скоро раздавит ому и оставит под собой только кровавое месиво, словно пресс. с каждым вздохом эта идея блестит сильнее других в разуме, который и без того забит помехами, оставляя кокичи с потупленными в пол глазами от страха неизвестности и потными ладошками. холодные пальцы касаются его всего на мгновение, принимая шарф. лампочки в прожекторах лопаются и всё вокруг погружается во тьму, обрезая все пути ко лжи. в пяти сантиметрах от омы всё вспыхивает: — ты мне тоже. — и начинается пожар, по силе сравнимый с лесным. загорается всё, начиная от лица и заканчивая пульсом, когда на губах ощущается морозный ветер и в нос бьют далеко не призрачные нотки ежевики. никакого опыта, никакой подготовки и никаких дополнительных уроков после школы. только провал, за которым следует алый ноль.* если бы это останавливало хоть кого-то из них, шуичи стоял бы на месте, а кокичи не придвинулся ближе. сайхара касается чужих губ с таким трепетом, будто одна капля напора разорвёт лиловые крылья на потрёпанные кусочки ткани, оставив после себя только маленькие ранки. всё вокруг тлеет в прошлом углями и шуичи сжимает подвеску сильнее, боясь упасть прямо сейчас от сжимающего горло волнения. ома страдает тем же и через время приходится отстраниться и наполнить лёгкие воздухом. они смотрят на друг друга в тишине и осознание призрачности уходит куда-то далеко с этого дня. ягодный шлейф никогда не был самовнушением, а подвеска с красивой надписью перед омой точно настоящая. такая же настоящая, как и тот, кто дарит её прямо сейчас с горящим лицом, сжатым в кулак уголком ткани и вылетевшим ответом, разрушившим всю прошлую недосказанность и страх одиночества. неловкую и мирную одновременно тишь рассекает ома: — наденешь её на меня? — шуичи только подходит ближе и скрепляет красную верёвку за бледной шеей, неосознанно опаляя горячим дыханием ухо кокичи. вкупе с произошедшим только что его шея сливается с верёвкой, но это не мешает взять руку сайхары и сцепить в замок, когда тот отодвигается с дрожащим стеснением. то же месиво из чувств не мешает шуичи сжать руку в ответ и ощутить крохотную мозоль под безымянным пальцем, подтверждающую реальность происходящего и личность перед ним. ничего из этого не мешает снова наклониться к оме, чтобы спросить: — мы м-можем снова?.. — а затем быть заткнутым возвращающейся смелостью кокичи и его губами. они ещё долго будут гулять по улице горящего солнца и хвалить ботамоти, держась за руки. шуичи наконец заметит, как ома смотрит на рисунки на асфальте, заставляя первого мило ухмыляться каждый раз. позже они обсудят ругань родителей за позднее появление дома и пожелают друг другу сладких снов, ощущая новый и такой непривычный перемен всё больше, шепча друг другу в голосовые, стараясь никого не разбудить. надпись на подвеске всё это время будет блестеть от лунного света, зажигая смысл слов под рёбрами кокичи голубой вспышкой молнии.

«ты моё солнышко»