raven wing

**

Когда Нейтан проснулся, очаг уже потух. Бледные лучи унылого утреннего света освещали комнату, так что казалось, будто она покрыта пеплом. Метель уже совсем утихла, и в его скромной хижине не осталось ни следа присутствия Юзуру. Единственным, что напоминало о нем, был его пьянящий аромат — прилипший к коже Нейтана и шкуре, которая была слегка влажной. Нейтан сжал покрывало, зарываясь в него лицом и глубоко и нервно вдыхая. Картины прошедшей ночи сменялись в его голове в мучительно-сладкой последовательности: Юзуру, извивающийся под ним в муках наслаждения — и он клеймил его, делая его своим так дико, как будто завтрашний день не наступит. Ему хотелось бы, чтобы он правда не настал. На Нейтана накатила волна отчаяния, и он начал быстро одеваться, но руки его не слушались. Он не мог заставить себя поесть, так что, умывшись ледяной водой, просто снова упал на лежанку — онемевший от ядовитой тоски по своему сверхъестественному возлюбленному. День прошел как в тумане, минуты тянулись долго и бессмысленно. Нейтан лежал, застыв в бездвижном страдании, начиная даже жалеть о том, что он отдал свое черное перо тому несчастному парню из таверны. В какой-то момент он серьезно подумал вернуться к Цзиню и упасть перед ним на колени, умоляя вернуть свой собственный подарок. Он прогнал эту сумасшедшую и унизительную мысль, беспокоясь за свой рассудок. В следующий раз он открыл глаза, вылезая из беспамятства, только от сурового холода, когда на его ресницах уже застыли белые льдинки. Нейтан надел свой шерстяной плащ на меху и вышел на улицу под покровом ночи. Он не понимал, куда ноги несут его, блуждая по лесам в темноте с единственным оружием — охотничьим ножом. Мягко говоря, это была не лучшая идея, но пока он не чувствовал страха: его инстинкт самосохранения удивительным образом атрофировался. Нейтан не мог поверить, что это конец, безмолвно умоляя звезды дать ему увидеть его еще один раз; он старался разглядеть очертания фигуры — с крыльями или без — среди стволов деревьев. Его разум был будто околдован: он действовал против всех законов логики и здравого смысла, парализованный охватившей его тоской. Он даже несколько раз пытался позвать Юзуру по имени, но голос его был слабым, словно поглощенным тишиной леса. Все те часы, которые он провел в поисках своего пропавшего возлюбленного, оказались тщетны; его ноги болели от усталости, а высокие ботинки промокли — все было напрасно. Лес бесстрастно наблюдал за ним, не подавая ни единого знака или подсказки, чтобы успокоить его скорбящее сердце и подарить хотя бы крохотный лучик надежды. Шло время, и Нейтан начал осуждать себя за собственную слабость, но просто не мог забыть его, как бы ни пытался: его стрелы летели мимо цели со все возрастающей частотой, его руки снимали кожу с убитых животных со все усиливающимся бешеным раздражением. Существует ли лекарство, способное исцелить его кровоточащую душу, кроме бледных, похожих на лепестки губ и до невозможности нежных рук?.. Однажды вечером Нейтан нагрел немного воды и налил ее в большую металлическую ванну. Он снял рубашку и брюки и погрузился в ее тепло. Вода быстро остывала, но это все равно было приятно для тела, уставшего насквозь, до мозга костей. Вдруг он почувствовал, как тонкие руки ведут вниз по его оголенному торсу откуда-то из-за спины, легко дотрагиваясь до его сосков и останавливаясь на подступах к животу. Поначалу он испугался, что это всего лишь один из тех проклятых снов, досаждающих ему день и ночь. Но загадочный смех уверил его в обратном, и электрический заряд пробежал по его не верящему телу. — Юзуру?! Нейтан резко дернулся, открывая глаза. Он не слышал никаких шагов, никаких звуков движений, но когда повернулся назад, то увидел прекрасное лицо своего возлюбленного — привычно безмятежного, озаренного улыбкой. Нейтан протянул руку, чтобы дотронуться до его щеки, как будто хотел убедиться, что он не пропадет, как все те видения, которые приходили к нему до этого. Выражение лица Юзуру изменилось, становясь более измученным, и его тонкие черты тотчас исказились явной тоской. У Нейтана ком застрял в горле, и его взгляд помрачнел. — Что ты тут делаешь? Это так безрассудно! — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Нет! Нет! Не смей! — Ты скучал? — Да! — Ты полюбишь меня снова? — Да! — Ты влюблен в меня? — Да, но… ты идиот, раз вернулся сюда. — А ты идиот, раз влюбился в меня… — Знаю… Иди сюда. И он пошел.

**

С этого момента они встречались каждый день. Иногда, охотясь, Нейтан замечал на сияющем снегу мрачную тень ворона и следовал за черной птицей, летевшей над ним и показывавшей путь к логову северной лисицы или одинокому волку, который оказался слишком слаб и не поспевал за своей стаей. Нейтан глядел на Юзуру с наслаждением; был он в обличье ворона или человека, он выглядел одинаково грациозно и воздушно, и его мощные крылья были так же прекрасны, как и точеная, стройная фигура молодого парня. Нейтан и не думал, что может найти рай в таком пустынном и суровом месте, как это, среди заснеженных просторов, в отдаленной хижине с единственным крошечным окном, из которого виднелись неизменные бело-серые пейзажи; его личный обледенелый Рай. Он не хотел думать о его цене, будучи полностью охвачен чувствами и посему опасно безрассуден. Каждый раз, когда Юзуру улетал, его накрывала тошнотворная волна тревоги за него, внутреннее спокойствие нарушалось неизменной боязнью никогда его не увидеть. Ему было страшно, что настанет день, когда он просто не сумеет больше к нему вернуться. Он понимал, что это эгоистично и что это не может длиться вечно, но хотел этого с пугающей силой, граничащей с зависимостью. Однажды, когда они лежали в объятьях друг друга, пресыщенные и греющиеся в лучах заката, а Юзуру лениво рисовал невидимые узоры на обнаженной груди Нейтана своим изящным пальцем, он вдруг решился спросить: — Что заставляет тебя оставаться здесь, в этих покинутых землях? Ты же можешь улететь куда угодно — у тебя сильные крылья, а Старшие Боги подкрепляют твою магию, даруют тебе свою верность. — А ты можешь уйти куда угодно на двух своих ногах, знаешь… Нейтан поймал Юзуру за руку и сплел их пальцы, не желая переводить разговор, который он только начал, в простую шутку. — Я родился здесь, и это единственная жизнь, которую я знаю, единственный мир, частью которого я когда-либо был. Юзуру поднял глаза, пытаясь поймать взгляд Нейтана, и выражение его лица стало серьезным. — Разве вы — в плане, люди — не боитесь изменений? Зачастую отвергаете все новое, слишком ограниченные и упрямые, чтобы поднять голову и взглянуть на небо вместо того, чтобы вечно пялиться в землю. Вы чтите умение свободно летать, но стремитесь убивать тех, кто был рожден с этим умением или хотя бы осмелился погнаться за ним. Вам нравится думать, что вы знаете, что правильно, вы раскрашиваете все в два своих самых любимых цвета: белый и черный — и все другие оттенки ускользают от вашего узкого зрения… Ваша природа слишком противоречива и испорчена вашим чувством собственного достоинства, бесконечным эгоизмом "высших существ", который позволяет вам ставить целый мир на колени и глазом не моргнув. Вы практически истребили мой вид, и я скажу, почему: только потому, что мы отличаемся… Отличаемся от вас. Нейтан сильнее сжал пальцы Юзуру. — Я точно знаю две вещи: я простой человек, и я люблю тебя, Юзуру… Люблю тебя так, как способно любить только человеческое сердце… Даже несмотря на твою человеконенавистническую проповедь, с которой мне следует согласиться… Частично. Выражение лица Юзуру стало мягче, и Нейтан приблизился к нему, целуя отчаянно, по-настоящему. Глаза Юзуру сияли мрачной радостью. — К слову, Старшие Боги бессильны на Юге… Да и в любом другом месте, вообще-то… Как и любые другие боги. Нейтану не хотелось думать о проповедях, или богах, или о законах жизни, или о смысле человеческого общества — в тот момент для него имело значение только то, что он держал возлюбленного в своих руках. Он был благодарен судьбе за то, что она ему подарила, и он бы сразился с любым, кто попытался бы украсть это у него. Нейтан заставил Юзуру позабыть обо всей несправедливости, существующей во вселенной, думая, что любить его — высшая привилегия; их тела были настолько близко, что они могли почувствовать клетки друг друга, страстно пульсирующие. Нейтан был ошеломлен жаром, окутывающим его каждый раз, когда он был внутри него, упиваясь сладкими, хриплыми стонами, слетающими с его губ, цепляясь руками за потную кожу из тончайшего шелка, погружаясь глубже и глубже… В такие моменты вся вселенная переставала существовать для Нейтана и он окунался в другую — на несколько болезненно интенсивных минут. Возвращаться в реальность всегда было жестоко. — Мне нужно идти. Уже пора. — Останься. — Я вернусь. Обещаю. — Не уходи. И Юзуру оставался: на ночи, на дни, на все то время, что было даровано им капризной судьбой.

**

Казалось, что мир рушился вокруг Нейтана, пока он бежал — его ноги утопали в глубоком снегу, легкие горели, разрываясь изнутри беспощадным морозным воздухом. Он не мог опоздать. Его охватила паника, в голове лихорадочно крутились мысли. Что если он уже опоздал?.. Едкая желчь подступила к его горлу, пот катился по лицу и спине; слабые клубы пара мгновенно испарялись сквозь многочисленные, теперь намокшие, слои шерсти в ледяной воздух. Нейтан добрался до таверны, когда приглушенный шепот Цзиня перевернул всю его жизнь с ног на голову: — Они ушли в Леса Рока… Отряд охотников… Я не виноват… Я не хотел… Мама, ты знаешь мою маму… Она нашла перо, и… Я не знаю, как… Клянусь, я не хотел… Прости, пожалуйста, прости меня… Глаза Нейтана опустели, деревянный табурет, на котором он сидел, перевернулся, когда он резко поднялся на ноги, не имея времени на должное объяснение. Одного только взгляда в дикие глаза мальчика было достаточно, чтобы немедленно собраться в дорогу. Он остро осознавал, что все посетители таверны неотрывно смотрели на него: кто-то осуждающе, кто-то взбудораженно, кто-то заинтересованно — но никто не одобрительно. Он продолжал повторять, что у него все еще есть время, и только эта мысль помогала ему оставаться в здравом рассудке, бежать быстрее, вызывая выброс адреналина в кровь. Ветер бросал в его лицо горсти снега, и его не раз посещала абсурдная мысль о том, что сама природа пыталась помешать его возвращению, пока он шел по едва заметной тропе, о которой знали только охотники, сквозь дремучий лес. Он увидел яркие огни горящих факелов в вечерних сумерках. Нейтан заметил темные силуэты, скрывавшиеся среди елей — охотников, одетых в лосиные шкуры и черепа; их головы венчали могущественные рога этих животных; слышались пронзительные крики и поддатый смех, превращавший некогда священный ритуал в мелкую пьяную выходку, порочащую предков и воспоминания о давнем прошлом. Нейтан заметил зловещие отражения огней по всему мягко темнеющему горизонту, и его охватил дикий страх. Вскоре он заметил, что его хижина и близстоящие деревья были поглощены бушующим пламенем, таким жарким, что оно заставило Ледяное Копыто плакать; с огромных сосулек водопада слезами капала талая вода. Нейтан упал на землю, измученный и задыхающийся; его ноздри наполнял запах горящего дерева, липкий снег забивался в рот и глаза, затрудняя дыхание. Мир вокруг состоял из красного и белого. Из жары и холода. Роковая реальность казалась нереалистичной из-за своей жестокости. Послышался звук приближающихся шагов, снег хрустел под ногами множества людей, а потом послышались голоса, как будто бы сквозь толщу воды. Нейтан открыл глаза — рогатые мужчины, окружившие его растянутое на снегу тело, плавали в кровавом тумане, его зрение было размыто. Он слепо пытался дотянуться до своего охотничьего ножа, когда почувствовал, как тяжелый высокий сапог придавил его руку. Он закричал от пронизывающей боли. Слова летели в него со всех сторон, грубые и хриплые. — Вот мы и поймали его! — Уверен, он трахался с этим! Вы можете себе представить?! Чертов извращенец! — Не будь так жесток, Джимми, может, мальчику просто нравятся хорошие пернатые задницы… Что-то не так?! Взрыв оглушительного пьяного смеха, последовавшего за этим, вызывал у Нейтана порывы гнева. — Свяжите его ноги и руки, парни! Его должны судить как преступника, коим он и является! Нейтана поставили на ноги, и он почувствовал себя удивительно равнодушным и даже не пытался сопротивляться; его гнев непонятным образом испарился. Он почувствовал, как на него уставилась знакомая пара суровых глаз. — Смертные грехи караются смертью… Помнишь? Голос Патрика был холоднее надвигавшейся северной ночи, и по телу Нейтана пробежали мурашки.

**