Исповедь охотницы на инкубов

Павлик небрежно облокачивается о перила рядом со мной. Подкараулил на большой перемене, когда я вышла на перекур к чёрному ходу. Стою в своей серой толстовке с капюшоном по брови и дымлю вонючим «Ротмансом». Вроде и терпеть не могу, а поди ж ты, пристрастилась. — Привет красивая. — Привет, — я равнодушно скольжу по однокласснику взглядом, не ответив на улыбку, и отворачиваюсь обратно. Я и правда красивая, даже очень, но приходится подбирать фасон одежды и поведение, чтобы не отсвечивать, как большинство моих сверстниц. Никаких декольте, мини-юбок и ресниц размахом с крыло альбатроса. Макияж — и тот по минимуму. Специфика, мать её. — Подышать вышла? — ни моё молчание, ни собственные банальности не смущают незваного ухажёра. Он знает себе цену. Лоск десятков побед и разбитых сердец стекает с него как патока. Ощутимый пресс заслуженной охуенности. — Типа того, — хмыкаю я. — Чего хотел? Мимо на физ-ру пробегает подрастающее поколение из 10-го «Б», окатив нас мимолётным гвалтом. Всё-таки, когда начинается физкультура, все реагируют одинаково, хоть первый класс, хоть выпускной. — Сходим куда-нибудь на выходных? — с восхитительной небрежностью предлагает парень. Я затягиваясь и снова скашиваю глаза на Павлика. Правильный профиль скул, поднятый ворот ветровки. Рослый, симпатичный, уверенный. Мечта многих девчонок. Я бы и сама закружила, да вот беда — это не просто Павел Шевченко, а хренов инкуб. Один раз поведёшься, и начнётся. …Не могу без него, а у него другая, затем третья, и настроение всё хуже, аппетит становится редким гостем. Осеннее небо всё чаще рыдает дождём, гася волю и гордость. Уже и нехотя подаренная тебе близость томит, а не радует, боязнь потерять душит почище удавки. А там недалеко до смятых листочков с вымученным: «Простите…» и до края школьной крыши. Свежей пустоты под ногами, оборачивающейся гасящим всё асфальтом внизу… Нахер. Но деваться некуда, всё равно ведусь и даже подгоняю события. — Слушай, ковбой, — лениво произношу я, — мне впадлу столько ждать. Четверг, пятница, ресторан… Давай задержимся после химии. Типа отработать дополнительный. Я без промаха стреляю бычок в бетонный цилиндр урны. Он бьётся о край и вспыхивает, расплескав тонкие искры. Вспыхивает и взгляд Павла. Но пока что по человечески. Азартом бывалого донжуана, который в мыслях уже срывает с меня бельё. — А разве инкуб не насторожится, если жертва сама прыгает к нему в постель? — Нет. Он привык к власти, это как пикапер с приставкой «сверх». Лёгкие победы, быстрый и почти неизменный успех. Я просто потратила бы время, упираясь и корча из себя недотрогу. — Итак, вы уговорились на любовное свидание после уроков. Готова спорить, сейчас придёт время чеснока, серебра и осиновых кольев. — Смешно. Скорее, противозачаточного. Пауза. — Света, ты шутишь? Джинсы стоптаны до лодыжек, трусики оттянуты и сдёрнуты вбок, толстовка висит на запястьях, стягивая руки за спиной. Мы с Павликом прижимаемся друг к дружке в подсобке, локти и плечи то и дело задевают посеребренные паутиной полки. Под потолком раскачивается грязное пятно двадцатипятиваттной лампочки, почти задевая макушку. Павел уже во мне, ритмично и умело трудится, поэтому сдерживаться сложно. Да и не нужно, ведь вот здесь уже заподозрит, поэтому что корчить ледяную королеву не с руки. Я и не корчу. — Ох, глубже… Зря сказала. Потому что моя развратная просьба тут же выполняется. Но он тоже входит в раж, словно клещ присасывается к моим движениям и прикосновениям, подхватывает, затягивая в свою паутину. А, нет, у клещей нет паутины… Что-то меня уже размазало. И неудивительно. Эти гады — отличные любовники: страстные, чувствительные. Знают, когда повести, а когда подарить иллюзию контроля. — Глубже… ещё… — Ты клёвая, когда раскованная! — усмехается Павел. — А то обычно такая тихоня! — Это… твоя… заслуга… Пора, теперь самое главное. Изобразить как можно больший восторг и спровоцировать. Такой себе мазохистически изощрённый бег над пропастью удовольствий. Но падать нельзя. Там финиш, рабство телесных страстей, расшатанные нервы и психушка, наркота или суицид. — Ох, Павлик, я щас… щас… — да я почти и не притворяюсь, тут уже кто кого перехитрит, потому что состязание в марафоне физиологий мне не осилить. — Давай, крошка! — мягко понукает парень, предвкушая пополнение ресурсов. Похоже, клюнул, а значит ослабит внимание. Как алкоголик со стажем — бережно поднесёт рюмку ко рту, но опрокинет её уже без опаски, весь в ожидании жгущего гортань спирта. Я ускоряюсь, кричу, член Павла бьётся во мне снаружи внутрь и обратно. С полок сыпятся какие-то коробки, звенят осколки банки со скипидаром. Похоже, поймала! Не ожидавший подлянки инкуб раскрывается, готовый впитать мои силы и… ошибается. Хрипло стонет, изумлённо таращится на меня — обиженное непонимание вместо белого ледяного огня в глубине зрачков. Протяжное: «Светка-а-а…» переходит в речитатив: «Сучка… сучка… сучка» и опять тягуче возвращается к первой букве алфавита. Увы, разжать тела я не успеваю, принимая тугой напор мужского семени. Издержки победы, зар-раза! Невольно откидываюсь назад, ометая волосами пыльный дверной косяк. Инкуб рычит, содрогаясь, но с каждым движением амплитуда фрикций гаснет, пока не наступает звенящая, свободная от восклицаний и шорохов тишина… — Я никого не убиваю. Мы называем это «заземлить». — И так.. каждый раз? — Если ты про конец акта, то, к счастью, не каждый. Но в этот раз получилось именно так. Долгое молчание. — А ты не боишься, что обманутый инкуб тебя… сотворит с тобой что-нибудь? — Нет. Они ни хрена не соображают. И очень восприимчивы. Помнишь людей в чёрном с их стиранием памяти? Очень похоже. Чистое подсознание: грузи чем хочешь, воспримется вообще без фильтров, как при гипнозе. Когда мы выходим из подсобки, Павел ошарашенно оглядывается, словно не узнавая тысячу раз виденный класс, потом тихо спрашивает: — Свет, я тебя там не обидел? Инкуб исчез. Сумма тёмных энергий отправилась восвояси, остался лишь неплохой парень Паша Шевченко. Правда вряд ли он кого-нибудь впечатлит темпераментом в постельных играх. Слишком многое было завязано на покинувшей его сущности. А насчёт плохой-неплохой, хрен его знает каким станет, эффекты трансформации самые разные — от смены характера до полной амнезии. — Нет, Паша, не обидел, — вздыхаю я. — Просто оказалась не в твоём вкусе, извини. Тебе бы кого-то помягче, понежнее. Извини, что темпераменты не совпали. Незачем добавлять бедняге ещё одну психотравму. Он кивает и, едва вписавшись в двери, направляется к лестнице на первый этаж. Когда недавний любовник, пошатываясь, скрывается из виду, я решаю сползти на пол у покрашенной в блевотно-бежевый цвет стены. Руки трясутся. Отчаянно хочется курить и, пожалуй, плакать.