Исповедь охотницы на инкубов

— Ты когда-нибудь ошибаешься? — Оксана, без обид. Подумай головой. — Ты про цену ошибки? — Нет. Попасть к нашему завучу — целое дело. Там такой боров с самомнением, его на перемене под локоток не возьмёшь. И слушать не станет. Поэтому после пары неудачных аудиенций я решила сыграть наверняка. Когда здоровенный булыжник вдребезги расхерачивает окно в кабинет допризывной подготовки, развешивая целую радугу из осколков, я разворачиваюсь и бегу вдоль школы. Примерно в полтора раза медленнее, чем могу. То есть ровно настолько, чтобы меня сцапали подоспевшие дружинники из «11-А» с лихими красными повязками на рукавах. Хунвейбины недорезанные. Кстати, один из них, смуглый Глеб, последнее время всё чаще отмахивается от «фанаток». И симпатичный. Надо будет проверить на досуге. В кабинет Его Инкубейшества меня препровождают мало что не взашей. Так и подмывает выключить свет тому бычку, что слева, — забыла как его, — и потягаться с Глебом, кто кому теперь руки выкрутит, но это противоречит моей цели. — Спасибо, свободны! — тёзка Достоевского царственным взмахом руки отсылает конвоиров, и подаётся вперёд, словно раздумывая, вставать ли из-за дубового стола. Фёдор Михайлович был каким-то отменным, первостатейным засранцем, непонятно, точнее понятно как, цеплявшимся за пост уже более десяти лет. Если бы не обширные знакомства в облсовете, лететь бы ему из школы коленом под зад. Но я не ожидала, что он проявит себя, как иная сущность. — Ну здравствуй, бунтарка! — глубоким, почти оперным басом здоровается завуч, и в кажущемся благодушии звучат опасные нотки. Я остаюсь стоять, скрестив руки на груди и молча глядя ему прямо в глаза. Фёдор Михайлович жуёт вислые губы под мыльным пушком усов, а затем сплетает толстые пальцы на куполе живота, видимо, придя к решению. — А знаешь что, Ковалева? — с притворной усталостью спрашивает он. — Не буду даже узнавать, зачем ты разбила стекло. Мне неинтересно. Лучше скажу другое. Он снова подаётся вперёд, чтобы встать, и снова остаётся на месте. — Ты прогуливаешь уроки, причём системно. И непонятно зачем. Ладно если бы шла домой, а то сидишь где-то перед школой, как сова в своём балахоне и зыркаешь на других, хмуришься, бубнишь что-то себе под нос. Как же мне, блять, не понравились его слова! Не думала, что моё поведение так заметно. Наоборот считала, что раз я мало общаюсь, не завожу друзей и одеваюсь неброско, на меня никто и внимания не обратит. Мечты, мечты. — Ты игнорируешь учителей, при случае хамишь им. Про учёбу я просто молчу. Ты не выглядишь глупой, но я уже и не вспомню, когда видел хотя бы четвёрку. Между мной и владыкой школьного олимпа сгущается упрямая, ощутимо напряжённая тишина. — Я исключаю тебя из школы, — подытоживает завуч. — И плевать я хотел, что ты сирота, сама снимаешь комнату в какой-то дыре. С меня хватит. Забирай документы и гуляй, рванина. Ты ведь этого хотела? А я стою охреневшая, с разинутым ртом. Потому что я не хотела. Потому что у меня незаконченные дела здесь ещё как минимум до лета. Потому что я, чёрт возьми, не думала, что доиграюсь вот так. — Немного не прониклась трагедией. Есть другие школы. В конце концов, впереди всё равно университет. Ты сама говорила, что этот год, наверное, последний. — У меня две куклы, один активный инкуб и пара подозреваемых. Одно дело уйти, закончив дела, и совсем другое — вот так. — «Куклы» на вашем слэнге — это те, кого пьёт инкуб или суккуб? — Да. И мне нельзя сваливать посреди задания. Просто нельзя, не прощу себя потом. — Твои бумаги, Ковалева. Целое досье. На ореховую полировку летит увесистая ледериновая папка-скоросшиватель. Очень плотненькая папка. Похоже, каждый мой чих не по ветру тщательно отфиксирован. А было их — не счесть. Уж я-то знаю. Считаю себя крутой. И отношусь к себе по статусу: по возможности без лишних соплей. Но сейчас просто мычу какую-то невразумительную парашу типа: — Фёдр Мхалыч, а можно… ну как-то… что-то на меня нашло… схватила вот каменюку… э-э-э… ну, пжалста.. давайте как-то порешаем… Завуч молчит, оценивающе меня разглядывая. — Раз ты так просишь, — после внушительной паузы произносит он, — так и быть, дам тебе ещё шанс. Но не задаром. Фёдор припечатывает стол широкой пухлой ладонью. — Запри дверь, будь добра. Дьявол! Я пришла сюда, чтобы соблазнить и заземлить этого хряка. И он сам плывёт мне в руки. Не плывёт — несётся! Но под этим похотливым сальным взглядом начинаю реально краснеть — бешенство и стыд сплетаются внутри в причудливо-тесный комок. И ведь если я не запру, то он подойдёт сам, оказавшись совсем рядом. Накроет волной своего тошнотворного одеколона. Он и так подойдёт, но немного позже. Ещё десять секунд чистого воздуха. Я разворачиваюсь, изображая буратино — всё деревянное и в суставах не гнётся, — и с третьей попытки поворачиваю никелированную закрутышку. Замок щёлкает захлопнувшимся капканом. — На тебя так подействовало, что это именно завуч? — Да. Привыкла иметь дело со сверстниками. «Взрослые» демоны мне ещё не попадались. И какой бы наглый ученик не был, на подкорке надёжно забито, кто тут главный. — Тебе не в чем себя упрекнуть. Ты ведь спасала Лену и Аню. Инкуб допил бы их, если бы ты вылетела из школы. — Знаешь, это не слишком помогало тогда. Или наоборот. Только это и помогало, если подумать. — Раздевайся, — в голосе Фёдора Михайловича прорезается намёк на жадность. Предлагать что-либо другое — бессмысленно. Да и что мне предложить? Повысить моральный облик десятых и одиннадцатых классов? Перетрахивая тех, кто иначе перетрахает остальных? Словно во сне, я повожу плечами, сбрасывая толстовку за спину, и она шуршит по спине и ногам гимном личному бессилию. С джинсами и футболкой я вожусь так нескладно и долго, что царь горы наконец встаёт, готовый прийти на помощь. Этого ещё не хватало! Глубоко вдыхаю, как перед прыжком в ледяную воду, и расстёгиваю лифчик. Тяжесть выпадающего из чашечек бюста сводит плечи вперёд. Затем, покрываясь мурашками в натопленном кабинете, спускаю и стаптываю трусики. Стою навытяжку голая, в одних носочках и кроссовках. Дерзкий штрих явно распаляет фантазию Фёдора. Невольный комплимент школьному образу малолетней шалавы. Завуч одобрительно жмурится. Какой же он, сука, мерзкий! В своём дорогущем двубортном костюмчике, бочкообразный и вальяжно-обстоятельный. Так и хочется схватить его за неуместно-моложавую чёлочку поверх залысин и впечатывать в своё колено до хруста носовых хрящей. Но вместо этого я с огромным усилием опускаю руки по швам, чтобы не обхватить грудь или не закрыть низ живота ладошкой в извечном жесте стыдливости. Не дождётся! Фёдор Михайлович подходит вплотную, не мигая, рассматривает меня. Я красивая и уже говорила об этом. Причём красивая не только в одежде, чем грешат довольно многие. Хотя, если разбирать меня по плоскостям и изгибам, как художники на подкурсах, получится, что каждый компонент чуть-чуть подгулял. Увесистые, на тройку плюс, груди широковато расставлены и в движении уходят ниже к поясу. Ну, всё своё, без силикона, чёрт подери! Круглая упругая попа кажется слишком широкой из-за контраста с талией, но и та, в свою очередь, не осиная, а с небольшой складочкой. Живот плоский, но не расчерченный квадратами пресса, как у фитоняш из спортзалов. Ноги сильные и гладкие, без подкожного рисунка, характерного для барышень плотного сложения, но неплохо бы подлинней. Я слишком белокожая, а к такому типажу подошёл бы загар. Даже прямые тёмно-русые волосы можно обвинить в неэффектном обрезе выше плеч. И тем не менее, минусы на минусы дают сплошные плюсы. Моя нагота бьёт наповал. Вот порадую когда-нибудь законного мужа. Или жену. Я ведь тоже всеядная. Это уже паника, Ковалева, паника и сумбур… Завуч останавливается в шаге. Ещё немного и его алчные свиные глазёнки насквозь прожгут моё тело. Потом он водружает руки мне на плечи, и, повинуясь нажиму, я опускаюсь на колени. Пряжка тиснёного кожаного ремня с лязгом выплёвывает застёжку… Когда кургузый, но толстый член завуча проскальзывает между моих губ, я чувствую что-то вроде облегчения. Пытка унизительным стриптизом закончена, а страх боя всегда хуже самого боя. Не так ли? Нет, оказалось, не так. Следующую четверть часа подушкообразная ладонь Фёдора Михайловича настойчиво массирует мой затылок, вжимая в бледное пузо и едва позволяя вдохнуть. Я обречённо мычу, иногда пытаюсь упереться в мужчину руками, но он, посмеиваясь, сбрасывает их, и тыкание лицом в колючую проволоку лобковых волос возобновляется с прежней силой. У меня не остаётся никакого пространства для манёвра, я даже не могу разнообразить минет, чтобы он закончил быстрее — меня тупо и однообразно фаршируют до тошноты и хтонического отвращения. Пресекают любую попытку отстраниться. Да он что, виагрой закинулся, прежде чем меня притащили дружинники? Старый кобель, чтоб он сдох… Рывки обгоняют друг дружку под отвратительно довольное мурчание завуча. По-моему, я уже близка к полуообмороку, когда крупная туша мучителя напрягается, пальцы обеих рук замком вплетаются в мои всклокоченные волосы. Вбитый за щеку член каменеет под стать хозяину и… И я понимаю сразу многое. — Это… несколько отличается от твоих предыдущих историй. Мягко говоря. Чёрт, не могу поверить. — Полагаю, не первый завуч или директор, который поимел старшеклассницу. — Я о другом. Он что, не собирался доводить тебя до оргазма и «пить»? — Помнишь, с чего ты начала разговор? — Хм. С того, не ошибаешься ли ты. И ты ответила непонятно. — Ошибаюсь, Оксана. Дерьмо случается. Я понимаю, что наш завуч никакой не инкуб, а обычный извращенец, любитель молоденьких девчонок. Будь у меня хоть секунда между заглатываниями этой ебаной мачты, я бы давно сообразила, что никто и не собирается трудится над моим удовольствием. Дура. Что делает смелая охотница, осознав свою ошибку? Просто взбрыкивает, давясь криком и плотью, всплёскивает руками и грудями, дёргается, как обычная напуганная старшеклассница. Помогает ли это охотнице? Скорее, Фёдору Михайловичу, который без труда сминает хаотичное сопротивление. Солёный привкус заполняет рот, а мучительная пауза заканчивается очевидным финалом. Меня немного отпускают, позволяя обхватить волосатое бедро мужчины, чтобы не свалиться рядом, как скошенный сноп сена. Я сижу у мужских ног, как прекрасная воительница на картинах Вальехо, вот только мой герой не мускулист, а толст и лысоват. — Уб… лю… док… — получается очень хрипло и искренне. — Ты же сама предложила, — с удивлением обижается Фёдор Михайлович. — М-да, Ковалева, ты меня разочаровала. Похоже, урок не усвоен и требуется повторное объяснение.