Цитадель

      Эдна едва переживает эту ночь. Она не может сомкнуть глаз, лишь изредка проваливаясь в беспокойные сны, ведь то, что произошло буквально шесть часов назад, заставляет коленки предательски дрожать. Это даже поцелуем назвать сложно — простое прикосновение губ.       Хочется дать слабину, стать — хотя бы на пару минут — той самой девочкой из любовных романов: такой нежной, наивной, мечтающей о настоящей любви. Открыть своё сердце для одного-единственного, писать его имя в тетради, обводя линии по множеству раз.       Но она упустила это время. Сейчас Эдне пятьдесят восемь, и в какой-нибудь параллельной вселенной она бы уже нянчила внуков. Была бы она хорошей бабушкой? А матерью и женой? Это тайна, покрытая мраком. Но можно же помечтать? Ха, представлять, что у них с Пятым могло что-то да получиться — не лучшее решение. Даже если убрать к чертям собачьим весь этот Апокалипсис — словно они и не теряли там сорок пять лет, — ничего бы не вышло. От слова «совсем». Восьмая чертит в голове таблицу, куда заносит все свои размышления. Во-первых, как ни крути, они родственники. Да, некровные, но в документах чёрным по белому прописано: «Брат и сестра», и легче от этого не становится. В выдуманной вселенной живой и невредимый Реджинальд явно не одобрил бы такого рода отношения — взять тех же Лютера и Эллисон: отец следил за ними сильнее, чем за остальными, будто изначально понимал, к чему это может привести.       А если рассмотреть ту реальность, где у них вовсе не было способностей?.. Тогда всё ещё проще: они бы элементарно никогда не пересеклись. Старший Харгривз «подбирал» детишек со всех уголков мира, так что шансы даже на обычную встречу были бы ничтожно малы.       Поток мыслей прерывает истошный крик Клауса. Восьмая нехотя встаёт с кровати и плетётся в ванную комнату.       «Негусто», — проносится мысль, стоит Восьмой зайти на кухню.       Четвёртый ходит взад-вперёд, подбирая правильные слова. Лютер и Пятый уже сидят за столом — один с явным похмельем, а второй довольно попивает кофе. На первый взгляд кажется, что мальчишка настроен серьёзно: сидит деловой и буравит взглядом Четвёртого, но, приглядевшись, Эдна подмечает некую смешинку в детских (или нет?) глазах — если не умиротворение. Номер Пять кажется тигром: весь из себя опасный и грациозный хищник, невероятно мощный, который сейчас вальяжно лежит, греясь в солнечных лучах. Восемь давится смешком, привлекая внимание объекта её мыслей. Пятый скользит взглядом сверху-вниз и усмехается чему-то. Уже сев за стол, она понимает, что так рассмешило братца: надетые на них одинаковые пижамки. Интересно, Эдна одна почувствовала себя голой?       Вчерашний инцидент вновь всплывает в памяти. Может ли Пять быть таким довольным, как наевшийся сметаны кот, из-за него? Если припомнить, то их первый поцелуй не был таким робким, как этот.       — Отвратительно, — Восемь морщится в попытке отвлечься, сделав несколько глотков кофе.       — Я испытал то же самое, призвав отца, — Клаус соглашается, и его передёргивает. — Это чистая правда!       Гнетущее молчание давило.       — Что за бред сумасшедшего ты несёшь? — Номер Один одаривает парня тяжёлым взглядом.       — Ты не понимаешь! — Четвёртый облокотился о столешницу и, приблизившись, сказал: — Видел бы ты его… Он ни капельки не изменился, всё такой же жёсткий и холодный…       Клаус корчит лицо в отвращении и оглядывается на соседний стул, словно там кто-то сидит. Пятый сдвигает брови у переносицы, хмурясь. Эдна на мгновение встречается взглядом с мальчишкой. Что за чёрт сейчас происходит? А Номер Четыре рассказывает тем временем историю о «долгожданной встрече с любящим отцом», и всё становится ещё страннее.       — То есть он сказал тебе, что совершил самовыпил только ради того, чтобы мы объединились? — Восьмой верится с трудом. — Чёрт, я не понимаю.       Если до Первого и Пятого со временем доходит смысл слов Клауса, то Эдна сознательно отказывается в это верить. Четвёртый говорит что-то ещё, нервно расхаживая взад-вперёд, но она уже не слушает.       Реджинальд Харгривз — человек, который основал Академию Амбрелла и выдрессировал своих детей по полной программе, — мог вот так вот умереть?! Чтобы что? Воссоздать некогда «спасательную» команду? Реджи не смог даже адекватных имён им дать, решив обозначить их номерами, как пробирки в лаборатории…       Номер Восемь возвращается в запутанную мраком реальность только после ухода Лютера. Они молчат какое-то время, пока Пятый не ставит чашку на стол.       — Эди, — Клаус вяло ударяет себя по лицу. — Мне не хотелось бы этого делать, но…       Парень замолкает на пару секунд, подбирая слова. Пятый лишь сильнее хмурится и поддаётся вперёд, собираясь уйти, но что-то останавливает его.       — Сходим на могилку отца? — Четыре нервно смеётся и взлохмачивает свои волосы. — Ты единственная, кто не был на «похоронах».       Клаус рисует в воздухе невидимые очертания банки, намекая на прах. Эдна мнётся. Вся эта ситуация обретает формы большой и несмешной шутки. Время снова глумится над ними всеми, подкидывая новое дерьмо, которое нужно разгребать. Ха-ха, пять баллов за старание!       Спустя двадцать минут, потраченных на переодевание и приведение себя в порядок, все трое оказываются на улице. Ветер раздувает собранные в хвост волосы и пронизывает тело холодом. Харгривзы останавливаются у сломанного памятника Бена, и Номер Восемь не знает, что именно нужно говорить.       — Я не могу сказать ничего хорошего отцу, — Эдна складывает руки в замок, перебирая пальцами. — Но и слепой ненависти у меня к нему нет.       Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь серые тучи, слабо освещая грозные стены Академии. Ощущения неловкости и неправильности этого дня когтистыми лапами царапают шею, опаляют горячим дыханием. Хочется уйти, забыться на мгновение… Или вплоть до самого Апокалипсиса, смиренно встретив его у порога дома.       Они столько прошли, чтобы вот так сдаться, опустить руки? Нужно найти выход, спасти и быть спасёнными. Но как?       — Закончили? — Пятый равнодушным взглядом смотрит вдаль, спрятав руки в карманах шорт. — У меня есть дела поважнее.       Он собирается телепортироваться (Эдна! Парнишка прибьёт тебя за такое высказывание! Запомни: «Переместиться в пространстве» — и никак иначе!) и делает два шага, разворачиваясь, как вдруг девчонка хватает его за рукав пиджака, крепко сжимая.       — Пожалуйста... — её пробирает мелкая дрожь, а губы предательски дрожат. — Останься.       Номер Пять поднимает голову, внимательно осматривая девичье лицо. Они вместе пережили Апокалипсис и эту злосчастную службу в Комиссии, так почему именно сейчас она выглядит такой уязвимой? Пять не помнит, чтобы Эдна хоть как-то эмоционально высказывалась об отце, пока они сидели у разведённого костра в умершем мире.       — В последний раз мы видели тебя сорок пять лет назад, Отец, — она не сводит взгляда с зелёных глаз, отвечая за двоих.       В какой-то степени Пятый благодарен Номер Восемь за сказанные слова. Он думал об этом достаточное количество раз, но так и не готов был произнести их вслух. Как бы Реджинальд ни раздражал своими нравоучениями и ужасным отношением, что-то всё же не позволяло плюнуть ядом ему в могилу.       Эдна наклоняется, чтобы загрести хоть какую-то землю, оставляя пиджак Пятого в покое. Они мнутся какую-то секунду, пока мальчик не берёт её руку в свою, согревая холодные пальцы. И осознание, что прикосновения кожи к коже — так чертовски приятны, охватывает их двоих. Пять чуть крепче сжимает ладонь, и это придаёт Восемь уверенности.       — Может, уже поздно такое говорить, но покойся с миром.       Горсть земли сыпется, подобно крупицам в перевёрнутых песочных часах, окропляя опавшие листья. Странное облегчение наполняет лёгкие, позволяя свободно вдохнуть воздух.       — Мне нужно выпить, — Эдна нехотя отпускает ладонь Пятого, пытаясь собраться с мыслями. — Кто со мной?       — Извини, детка, но я, вроде как, завязал, — Клаус непроизвольно хихикает, пихая в пустоту локтем. — Теперь можно спокойно спать по ночам, не боясь, что призрак отца будет ходить за тобой по пятам, высказывая своё недовольство о том, что ты не почтила его память…       Шутка выходит сухой, произнесённой, скорее, для того, чтобы хоть что-то сказать, нежели на полном серьёзе. Четыре стоит, словно выжидая чего-то, странно поглядывая на Пятого, а тот молчит, явно о чём-то раздумывая.       — Пошли, — мальчишка прячет руки в карманах, обращаясь к Восьмой. — Мне нужен нормальный кофе, а не та разбавленная ересь, что была утром.       — Ауч, — Клаус наиграно хватается за сердце, устраивая спектакль. — Твои слова бьют прямо по яйцам.       Пять закатывает глаза, оставляя фразу брата без ответа. Эдна пожимает плечами, в какой-то степени соглашаясь с ним, ведь кофе и вправду был отвратным.       — В «Клау» и «Клай»?       — Куда угодно, лишь бы скорее…       Они исчезают в голубой вспышке, оставляя Четвёртого посреди двора одного.

***

      — Что будете заказывать?       К столику подходит мужчина в бежевом фартучке и выдаёт заезженную фразу, не отрываясь от потрёпанного блокнота.       — Чёрный кофе и… — Пятый взглянул на Номер Восемь.       — Молочный коктейль с вафлей.       Когда официант скрывается за стойкой, Пять всё ещё не отводит взгляд зелёных глаз.       — Что? Захотелось хоть чего-нибудь сладкого после всей этой горечи.       У мальчишки губы расплываются в усмешке, приковывая к себе внимание. Оба понимают, что дело не только в кулинарных способностях Клауса: их жизнь априори не может состоять только из белых полос. Но тогда почему именно чёрные полосы притягивают их к себе как магнит, стирая всё хорошее? И не признается же Эдна, что губы брата (не кровный он тебе, чего ты так взъелась?) на вкус слаще мёда? Снова всплывают картинки прошедшего вечера, и отчётливо помнится лёгкое, невинное прикосновение — можно ли это вообще считать поцелуем? Они застыли тогда в нерешительности, боясь спугнуть момент, где набрать в лёгкие воздуха было бы непозволительной роскошью. Может, стоило всё-таки зайти чуть дальше?       И хочется что-то сказать, но вот что? Есть ли у них хоть одна тема для разговора, которая не будет затрагивать семью, идеи по спасению человечества или их способности? Что теперь делать?       — Так… — Восьмая нервно заламывает пальцы в попытке взять контроль над своими мыслями. — Ты веришь в то, что сказал Клаус?       — В большей степени, — Пятый неопределённо пожимает плечами, вглядываясь в окно. — Если бы ты не ушла в себя, то определённо заметила бы появление Пого — он не только подтвердил, но и добавил от себя пару слов.       Номер Пять вкратце рассказывает о самоубийстве отца, перепрограммировании Грейс и прочих деталях, от которых у девчонки голова идёт кругом. Час от часу не легче.       — Но я не…       Пятый закатывает глаза к небу, всем видом показывая, что определённо точно знает, какую линию поведения выберет его спутница по несчастью. Приподнимает уголок губ и хмыкает — знал ведь.       — Эдна, — он смотрит вновь в глаза, утопая в серебряных нитях радужки. — Не знаю, для чего ты это делаешь, но перестань… За свои пятьдесят восемь лет, думаешь, я не буду знать, какая ты?       — И какая же?       Ей правда интересно узнать, какой её видит Пятый. Была ли она ужасна, навязчива или, быть может, скучна? Восемь готова к горькой правде, готова приправить её сладкой ложью в своей голове, лишь бы слушать голос Пятого. Лишь бы тот не замолкал…       — Умная, упёртая как баран, отстаивающая свою точку зрения, а ещё ранимая, хоть и стараешься не показывать этого, и… — Пять замолкает, громко сглатывая, и взвешивает все «за» и «против». — Пылкая.       Последнее слово впитывается мозгом яростнее. Что он имел в виду? Пылкая в плане характера, мол, она с трудом сдерживает гнев? Или… Вторая догадка пугает и волнует одновременно. Вспоминается жизнь в апокалиптическом мире, где остались они одни (по крайней мере, им так думалось). Где они поддались страсти, сгорая в прикосновениях кожи к коже? В те моменты, когда дышать, казалось, было невозможным? Когда он целовал её шею, спешно спускаясь ниже? В те секунды, когда оба были не в силах оторвать взгляд друг от друга? Тогда Эдна видела, как в зелёных глазах становилось всё меньше зелени, а чёрные зрачки делались всё больше, всё чернее.       Восемь не успевает что-либо ответить: угрюмый мужчина-официант ставит на стол заказ. Каждый воспринимает её молчание по-своему, что прибавляет ещё большее непонимания — что между ними происходит? Столько лет прошло, а они всё ещё не готовы посмотреть правде в глаза и старательно придумывают какие-то оправдания тем или иным действиям. Оба утыкаются в свой напиток, разбавляя неловкую тишину. Им по пятьдесят восемь, но они ведут себя, как самые настоящие тринадцатилетки, впервые испытывающие подобные чувства и не знающие, что с ними делать. Они прожили бо́льшую часть своей жизни и всё ещё первые друг у друга… И всё ещё не знают, что делать.       Они не успевают выпить и половины, как в кафе вваливаются Диего и Клаус. Второй находит их взглядом и мчится, огибая столики.       — Где ты пропадал? — Пятый приподнимает одну бровь, скептически оглядывая внешний вид мужчины.       — В тюрьме, — Диего осматривает помещение в надежде не увидеть здесь полицейских. — Это сейчас не столь важно. Эллисон в опасности, остальное расскажу по дороге.       — Что? — Эдна вскакивает со своего места, собираясь было уйти, но останавливается. — Пять, у тебя есть деньги, чтобы заплатить?       — Заплатить?       — Да, зап… — Восьмая останавливается на полуслове и догадывается: — Ты не собирался платить, ведь так?       Мальчишка не обращает внимания на брошенную в его адрес колкость. Вообще-то весь мир скоро канет в Апокалипсисе — не успеешь и глазом моргнуть, — а она тут к совести его взывает? Ну уж нет, есть дела намного важнее.       Диего бросает на стол несколько купюр и чуть ли не силком выгребает детишек на улицу. Машина мчит по дорогам города в поисках Лютера, и они находят его в баре. Диего подсаживается к Первому, пока остальные располагаются немного поодаль, наблюдая за разговором. Номер Два начинает не с того, говорит об отце, из-за чего Лютер поникает ещё больше, отказываясь идти с ними. Клаус тычет пальцем на несуществующие часы на запястье, и Пятый хмурится. Восьмая проводит пальцами по волосам, стягивая тугую резинку. Копна каштановых волос обрамляет плечи, и Номер Пять краем глаза следит за её действиями.       — … Но Эллисон этого не заслуживает.       — Эллисон? О чём ты вообще? — вот она, причина, по которой Лютер готов прыгнуть в пылающий дом: Эллисон.       Проходит минута с жалкими копейками, пока Диего осторожно подбирает слова — действует безотказно. Номер Один подскакивает с места, направляясь к выходу, и даже поторапливает остальных.

***

      В машине воцаряется гнетущая тишина. Эдна теснится на заднем сидении между Диего и Лютером, в глубине души жалея, что позволила Клаусу сесть вперёд…       — Мальчики, такими темпами вы лишитесь ещё и сестры.       Тогда они отодвинулись, позволяя Эдне вдохнуть полной грудью.       — Пятый, нельзя ли побыстрее? — Лютер придвигается к водительскому сидению.       — Спросишь ещё раз — и получишь в глаз прикуривателем, — Пять отвечает в своей манере, не сводя глаз с дороги.       Эдна разрывается в хохоте, представляя эту картину в голове. Может показаться, что прозвучало слишком жестоко, но в Комиссии данную угрозу определённо оценили бы по достоинству. Служба в организации всё же оставила свой след, стирая некоторые границы моральных устоев.       Пятый ускоряется, и совсем скоро они подъезжают к одиноко стоящему дому. Лампы горят, освещая сгустившиеся сумерки. Подозрительно тихо. Тишина давила, не позволяя расслабиться ни на йоту.Что-то произошло; неизвестность пугала, не давала сориентироваться.       Лютер что-то кричит, падая на колени. Эдна выглядывает из-за широкой спины Первого и от неожиданности делает несколько шагов назад, натыкаясь на кого-то спиной. Чужие, но в то же время такие знакомые руки обхватывают ее за плечи в успокаивающем жесте.       На полу лежала Эллисон. Её тело почти не двигалось, лишь изредка тряслось в судорогах. Шея перемазана в тёмно-алой крови, уже образовывавшей лужу.       — Эллисон, нет! — Лютер хватает её за плечи, стараясь привести в чувство. Женские глаза подрагивают — она вот-вот отключится.       Пятый оглаживает девичьи плечи подушечками пальцев, стараясь унять дрожь.       Нет, Эдна не готова терять свою семью. Бена и отца уже нет... И она не успела должным образом с ними попрощаться. Если нужно, Восьмая проникнет в Комиссию, заберёт ещё один чемодан и вернётся в прошлое, чтобы избежать смерти Третьей... Она обязана спасти хотя бы её, но если придется, то рванёт и в тот день, когда они с Пятым исчезли на семнадцать (считай: сорок пять) лет и не допустит смерти ни одного члена своей семьи.       Номер Восемь откидывает голову назад, располагая её на чуть остром плече мальчишки.       Они выберутся и найдут выход. Обратный отсчёт пошёл.