sexy, free & single

«Сегодня, как и этот самый момент, Пройдет мимо нас также, как и вчера. И ты, как вчера, прошедшая мимо меня. Я крепче сожму свои ладони вместе, Пожалуйста, приди и найди меня также, как сделаешь завтра.» © Чжунэ

Чжухон всегда опаздывал. Из-за статуса главы в семье якудза всегда над чем-то работал, что-то решал и постоянно откладывал их встречи с Минхёком, хотя сам был инициатором тех самых встреч, поэтому после вечно доставал певца хоть из-под земли, лишь бы поужинать или просто поболтать. Мин, с детства не отличавшийся особым умом, за последние восемь лет заметно вырос в построении логических цепочек, поэтому ощущал и четко видел привязанность гокудо к себе, что давало ему множество привилегий. Былые дни служения и идеализирования молодого господина прошли, а перед жителями Кёнсана теперь стоял совсем другой Минхёк, ни перед кем не преклоняющийся и хранящий верность одному лишь своему умершему хозяину. Все его прозвали опасным красивым китайским цветком, и на устах каждого жителя хоть единожды с ненавистью звучало имя Мин Чэн Ланг, придуманное Хёком в честь того же самого любимейшего хозяина, когда госпожа Нари научила его китайскому. «Давай, — говорил он себе, — живи. Просто живи, раз не получилось жить с ним, пожалуйста, живи один. Живи так, как можешь». Так и жил Минхёк с Чжухоном, под его крылом и с его подачками, но, главное, не существовал, прекратив бесцельно плутать после новости о смерти Чангюна и кончины госпожи Нари. Так то, что казалось раньше невозможным и плодом самых дерзких фантазий, стало его явью, где теперь ему постоянно угождали и его одного боготворили. Пусть это делал лишь якудза с руками по плечо в крови, Минхёку всё нравилось. Сегодня же его извечный и покорный раб отличился утром тем, что прискакал на карете с двумя белогривыми лошадями, как бы извиняясь за своё опоздание. Мин не то чтобы ждал встречи с нетерпением и готовился к ней, но ему всегда было интересно, чем на этот раз удивит его гокудо и на какой уровень идолства его поднимет, сам того ни разу не заметив. «Глупец», — в сердцах подумал Минхёк и взялся за протянутую ладонь якудза, чтобы забраться внутрь повозки. На фоне мягкой кожи рук певца шершавые ладони старшего отличались мозолями и шрамами, а от внимательного взора Мина не ускользнули запёкшиеся капли крови на черном кимоно, на что певцу приходилось с натянутой улыбкой промолчать. Ему не привыкать. — Прости, что сегодня опять опоздал, — просит Чжухон, свистом приказывая конюху тронуться. — Что вы, дорогой друг, ожидание мне не в тягость, — обрывает Минхёк, не дав оправдаться и растянув свои губы в приемлемой искренней улыбке, будто правда ждал, а не вовсю сплетничал с хозяйкой гостиницы, принявшей на прошлой неделе нескольких русских послов. — Как хочешь отпраздновать свой день рождения? — спрашивает Чжухон, чуть погодя, когда карета разворачивается к главной улице города, а тишина между ними начинает его напрягать. Кажется, что до зимы оставалось совсем чуть-чуть, и теперь новенький макинтош Минхёка, который он достал из глубин ненавистного запада, ни на что не будет годен, но мужчина задумался не об этом. Он вспомнил, что на самом деле ненавидит утро, как и ночь, так же он ненавидит день и завтра, но больше всего он ненавидел тот день, когда так непрошено был рождён. Чангюн задумчиво стоял перед распахнутыми бамбуковами окнами своей комнаты. Пронизывающий ветер с неистовой злобой обдувал его лёгкий ханбок нежно-голубого цвета и развевал его длинные шелковистые и идеально прямые волосы до плеча. Минхёка знобило от сырого холода подкрадывающейся зимы, но он всё равно выжидающе не засыпал, напевая под привычную мелодию, и сидел, опершись на подушку своего господина из шелковой наволочки. Его бархатный голос дрожал, и для внимательного слуха Има это не прошло мимо. — Укройся, — приказывает Чан, устремив свой взгляд вбок, чтобы удостовериться в послушании слуги. Минхёку стыдно брать покрывало своего господина, но под напором настойчивого взгляда и давящей тишины приходится слушаться, да и самому ведь ужасно холодно. — Может, терпя столько времени, я обрекаю себя на одиночество. Но, невзирая на сменяющиеся времена года, Я всё равно буду тебя ждать. Чангюн, словно одинокий волк, потерявший свою вторую половинку и от бессилия воющий на полную луну, тихо бубнит под нос любимые слова. — Я жду тебя, — заканчивает Мин, долго распевая последние слова, вместе с хриплым басом Чана, и юношу внезапно настигает ранее невиданная тревога, отчего сердце его колотится в бешеном ритме под рёбрами, будто знает, что смерть приходит с любовью. — С днём рождения, — сухо поздравляет Чангюн. Развернувшись к слуге и взметнув в его сторону свой нежный взгляд из-под опущенных век, он, наконец, осмеливается признаться и себе и ему: — с днём рождения, Минёку. Юношу настигает апогей душевного возбуждения, и также его прорывает от неопытности своей влюблённости, но страх, переполнявший разум недавно, отходит прочь. Пусть он всё ещё не знает, как ответить или что сделать, у молодого господина достаточно опыта в любовных делах, поэтому Хёк всецело доверяется ему. Вдруг Минхёк всё неправильно понял, ведь не каждый аристократ мог позволить себе влюбиться в никчемного и смуглолицего слугу, тем самым впав в поток греховного мужеложства, да ещё и позора. Господин Чангюн не только безумно красивый, а ещё и очень умный. И всё же где-то там, на самой кромке его безнадёжно влюбленного сердца, несмотря на громкий голос разума, безумная надежда с не исчерпывающим запасом теплится в глубине его груди. — Новая луна последнего месяца осени. Сегодня должен быть твой день рождения, — объясняет Чангюн, поражая Мина ещё больше. Не верит он всё ещё, что кто-то столь важный может запомнить об этом дне кого-то вроде него. Чангюн беспокойно мотнул головой, словно попытался отряхнуть с себя все назойливые мысли, и прильнул к искусанным губам слуги, накрывая их своими. Кажется, прошла бесконечность перед тем, как он осмелился на этот шаг, и сознание его тут же покинуло тело. Он ненавидел находиться на дне эмоциональной разрядки, поддаваться чувствам и творить то, что заблагорассудится только ему одному без явного согласия другой стороны, но что он мог поделать с трепещущими густыми ресницами Минхёка, его дрожащими неопытными губами и нежным румянцем на мягких щеках. Правильно — ничего. Он с ума сходил, когда не целовал эту небесную фею, и впервые обомлел, когда Минхёк в самую первую их ночь не побоялся ответить требовательному языку своего господина. Не имело значения, болезнь это была или простая человеческая потребность, Чангюн не скрывал своей тяги к юному парню, потому в искренних чувствах возлюбленного всегда был не уверен. Гадал, преданность это или же любовь, но сейчас, кажется, нашёл ответ. Влажные губы Чангюна проехались по горячей шее юноши, а пальцы бережно опутывали худое тельце под гаро (одежда крестьян/повседневная одежда), не забывая оставлять на смуглой коже яркие отметины, чтобы завтра все в этом мире прознали, кому Минхёк принадлежит. В ответ Мин пугливо ухватился за пояс чогори (верхняя часть ханбока/блузка) Гюна и нерешительно начал распутывать бант, утром изящно завязанный им самим же. Это их второй раз после ночи в стенах парилки, где он сошёл с ума от неожиданных прикосновений к своему телу, отчего юноше безумно стыдно за свою неопытность, но желания прекратить происходящее ещё не возникло. Наоборот, Минхёк, внезапно для себя более раскрепощенный и требовательный, чем когда-либо был до. Глотку жжёт от тихих выдохов и стонов, а худые ляжки непринуждённо скользят по твёрдым бёдрам хозяина. Его лихорадит, как никогда раньше, и Чангюну плевать на весь остальной мир, ведь во всём мире нет его любимого Минёку. Как проживёт эти четыре года в Киото без своего преданного и верного друга, Им даже не представлял себе, но хуже всего то, что не хотел дать представить это Мину. «Пусть не узнает, пока не уеду», — твердит себе Чангюн, оставшись перед мальчишкой в одних штанах паджи (низ ханбока), словно мотылёк, устремившийся к сокрушительному огню. Знал ведь, что после обречет их обоих на страдания, и всё равно мягко касался губами твёрдых сосков Хёка, проходил вспотевшими ладонями по пылающей спине и развратно завлекал в обитель грехов. Истина в Минхёке, разве можно было воспротивиться этому? Минхёк мягко улыбается, отводит взгляд в сторону, на проезжую дорогу, где медленно плывут несколько японских автомобилей, и начинает негромко напевать свою любимую песню под старый лад. Песня у Хёка была вместо тысячи многословных ответов, что Чжухону каждый раз хватает этого, чтобы завороженно глядеть на неприступный ореол тишины вокруг мужчины и огорченно гадать, в чью сторону смотрят эти любимые глаза. В один день, верит Ли, что Чэн Ланг обязательно станет его полноценным человеком. И это вера исходила не от надежды, а от знания, будто только вчера лично посовещался с Буддой и многими другими духами во главе с Иисусом о его планах на свою жизнь. Он был таким с детства: всегда получал то, что желал, невзирая ни на какие трудности и препятствия, в отличие от своей матери, которая была слабой и наивной женщиной, жившей по каким-то принципам различных школ ученых и добродетелей, делая добро и ожидая, что в этом мире люди будут столь же добродушны, что и она сама. В конце концов, мир не благотворительное собрание умнейших ученых с прекрасными нравами, а помойка для тех, кто выжил. Выживает только сильнейший, сильнейший же, в свою очередь, берёт, что желает, заставляя выживать других. Замкнутый круг сансары, не иначе, но ни в карму, ни в последующие жизни Чжухон не верил, поэтому имел право поступать по наитию своих потребностей и желаний. Минхёк был тем самым трофеем, который он безумно желал и хотел за выигранную жизнь, но этот парень никогда не сдавался. Играл по собственным правилам и постоянно разбивал сердце Ли своим безразличием. «Разве можно было разбить то, что не имелось?» — думал иногда якудза, но получив ещё один отказ, ещё один равнодушный взгляд в свою сторону и ещё одну скучающую улыбку на себе, готов был разорвать свою грудь и вытащить оттуда ему ненужный орган, но навсегда отгородить себя от страшной боли. Боль от так называемой любви способна, оказывается, даже распоследнего негодяя украсить ореолом нежности и ласки. Минхёк запел громче, голос его звучал слаще и увереннее, а глаза наполнились отчужденной и бескрайней грустью. Чжухон, наблюдавший за каждым движением мелких морщин вокруг глаз и мягких губ своего друга, незаметно для себя попал в плен собственной тоски. Его обдало тёплым ветром, способный растопить всю ледяную броню в нём, и находил он в Минхёке столько прекрасного, что его слепило от света вокруг певца. Читал он в каких-то никчемных учениях Кун-Фу-Цзы, что любовь достигает своей полноты, когда делается такова, что человек может отдать свою жизнь, свою душу для любимых (Антоний Суражский — метрополит, но давайте представим, что это конфуцианство). Думается ему теперь, что в каком-то смысле это правда. Самая настоящая, ужасающая душу и леденящая тело правда, какой она предстоит перед теми, кто годами бежит от неё. — Даже когда глубокой ночью закрываю глаза, Я всё равно вижу всё, как наяву, — голос Мина обрывается на этих строках, и внимание Хона отчетливо привлекает другой мужчина, запыхавшийся от долгого бега и отчаянно позвавший некого «Минхёка». Минхёка из прошлого, которого Ли самолично стёр из страниц истории. На нём висела кашемировая шинель с широкими лацканами до колен, а шерстяной вязаный шарф скрывал шею и подбородок, пока глаза были спрятаны под коротким военным козырьком.ъ — Ты его знаешь? — безучастно спрашивает Чжухон, по привычке потянувшись к катане. Прекрасно понимая, что проблем после не оберётся, он до последнего вздоха готов был защищать своего друга, ведь, как мужчина, поклялся себе в этом. Хёк тоже неясно молчит, чем накаляет обстановку до предела, но вовремя подбежавший за незнакомцем ещё один мужчина в дешевой офицерской форме спасает ситуацию и уводит своего начальника подальше, не дав ни разобраться в ситуации, ни разжечь пламя смерти. Ли переводит взгляд с удаляющихся силуэтов неизвестных на взволнованного Минхёка и любовно клонится носом к его лбу. Дыхание неровное, волосы на лбу стали влажными от пота, и от него разит исступленным волнением. Это Чжухону совсем не нравится. Он с завёрнутым подарком в руках уверяет растерянному от внезапной близости Мину, что бояться нечего, хотя Минхёк не боится. Чего ему бояться, ведь за спиной сильное плечо якудза, да и вообще этого самого «Минхёка» нет. Он не взволнован тем, что это был господин Им, ведь и господина Чангюна нет. Вроде бы. Теперь Мин ни в чем не уверен, несмотря на все те утверждения, что Чангюн давно умер, а тело его загнило с телами остальных корейских студентов, потому что прямо сейчас за спиной прозвучал голос его господина, и это он отчаянно призывал взглядом своего преданного слугу опомниться. Хёк собственными глазами видел и разлагающейся душой чувствовал, что это был Чангюн, но «Кэзуки». Нет, тот господин Им, которого он бережно и любовно хранил в своей памяти, никогда бы не осмелился принять японское имя и жить под японским знаменем, хотя сам грешил тем же, в чем обвинял сейчас любимого господина. Был ли он это или не был, да и нельзя сейчас побежать и узнать. Его теперь сдерживают самим же выстроенные рамки и ограничения выживания, отчего только ещё хуже становится. Все последующие недели Минхёк ходит, как в воду опущенный. Ни петь, ни танцевать внезапно не хотелось, на лице больше не было ни намёка на тот притворный огонёк страсти, и всем стало ясно, что мужчина тлеет в собственном огне, названном любовью. Он снова просыпался с именем своего Чангюна и с его же именем засыпал, смотрел на всё через пелену настоящего безразличия, которое временами казалось снова притворным, но потом, как по щелчку, возвращалось всё на круги своя. Подаренный Чжухоном кото так и остался не тронутым в своей упаковке, и ему резко стала противна музыка. Как он мог петь, думал Мин, пока его господин Чангюн жив и не знает о нём, а если мёртв, то тогда тем более ему запрещалось петь и требовалось держать траур ещё восемьдесят лет, пока смерть не придёт за его душой. Так и проживал Хёк, одаривая своей улыбкой исключительно ему противных японцев, к запахам и видам которых он привык за шесть лет пения в доме кисэн, а к вечеру возвращался в свой гостиничный номер, заполненный одиночеством и покинутый всеми живыми людьми. Иногда, когда Чжухон неожиданно заявлялся к нему в номер с охапкой его любимых роз, Мину всё же приходилось натягивать притворную улыбку до ушей и составлять компанию поздним завтракам с черным европейским напитком, своей горечью оседающим на языке. В принципе, как и вся его жизнь. Они садились вглубь ресторана гостиницы, заказывали что-то острое и сладкое, а потом, трапезничая, Минхёк без умолку болтал, ведь Чжухон особо разговорчивым не был. Говорил он без души, с приторным весельем и перебирая всякие вроде бы яркие события прошедших дней, и Ли почти всегда отвечал ему престранной улыбкой, словно упивался чужой душой. Нечасто Мину казалось, что в его влиятельном друге нет души. Пустой сосуд, убивающий и проливающий литры крови ради денег и власти. И в один из таких дней, разговаривая о чем-то своём, совсем себе неинтересном, Минхёк на короткое мгновение отвёл свой скучающий взгляд от своего собеседника и застыл от удивления. В освещенном тёплым светом холле стоял Чангюн, встряхивая мелкие хлопья снега со своего пальто и что-то весело обсуждая с женщиной, словно стараясь привлечь её внимание и разгладить её нахмуренные брови на лбу. Минхёка уколола ревность и злость. Он не спал, и всё это происходило в настоящем времени, где Им Чангюн оказался живым, но, кажется, занятым до безумства красивой девушкой. Мин так увлёкся своей ненавистью к себе и к миру вообще, что незаметно для себя с разбегу побежал навстречу к своему господину. Хозяину его судьбы и повелителю его дыхания. Принюхался к запаху выкуренной сигары и заплакал. — Вы тут! — воскликнул от счастья и от боли одновременно Минхёк, а опомнился на своём стуле, напротив обеспокоенного Чжухона, мучительно для себя сжимая в ладонях разбитую чашку с кофе. Чангюн даже не обратил на него внимания, счастливо улыбнулся своей спутнице и аккуратно, под локоть, повёл её наверх, чтобы та ненароком не повалилась на скользком полу. Сзади бодро протоптал, кажется, их водитель с чемоданами в обеих руках, а за ними и госпожа Наын протиснулась на многолюдной лестнице, размахивая своими кожаными перчатками и что-то яростно приказывая горничной. Сон ли то был или плевок судьбы; господин Чангюн тот был или просто схожий с ним японец? Пожертвовал ли Чангюн своим именем, своим происхождением и своей семьёй ради такого жалкого существования, какое вёл сейчас, будучи приспешником японцев? А ведь Минхёк вёл жизнь не лучше той, которую приписывал своему господину. Узнай они цену жизни, что бы сказали друг другу? Тот господин Чангюн, которого любил Мин, никогда бы даже не пожал руку предателю и скорее выплюнул бы всё поданное этими руками, чем насытился бы едой, за которую пролили кровь столько его сородичей. Тот, но какой же он сейчас? Столько вопросов одновременно мучили Минхёка, что от своего незнания мужчина мучился сильнее, чем если бы узнал горькую цену жизни любимого. — Чэн Ланг! — Чжухон яростно вонзил свой вакидзаси на застеленный белой скатертью стол и движением левой руки скинул графин с серебряной водой на деревянный пол. Минхёк испуганно перевёл свой обессмысленный взгляд с опустевшего холла к потемневшему взору Ли, и тот выглядел как никогда злым, чем всех гостей в ресторане поднял на уши, заставив официантов и управляющую всколыхнуться от страха, но те всё равно не осмелились подойти, чтобы усмирить взбешенного гостя. Все по отрезанному уху, выглядывающему из-под собранных черных как смоль кудрей, запёкшейся крови на костяшках и невероятно разившему запаху мертвечины с кожи понимали, кто это размахивал острым ножом, грозя публичной расправой. Якудза двигался небрежно и легко, не выкладываясь даже вполсилы, но Минхёка от подобного захвата шеи накрыло, и он начал задыхаться, покрываясь красноватым оттенком до груди, а из глаз просочились непрошеные слёзы из-за физической боли наряду с душевной. — На кого смотрел? — не спрашивая, будто утвердил Чжухон, яростно сдирая ногтями кожу под своей ладонью. Минхёк, несмотря на состояние, отважно молчал, пытаясь найти точку контакта не то с другом, не то с врагом своим. — На ту женщину, — безумно продолжал гокудо, получив в ответ раздражающее молчание, и всего его накрывало обидой и горечью. Стол, бывший преградой между ними, взметнулся вверх и упал в сторону, тем самым единственный барьер в виде маленького расстояние от круглого стола теперь исчез. Но Хёк продолжал хранить своё эгоистичное бездумное молчание, следуя никому неизвестным принципам, и на мгновение весь напрягся, чтобы не выдать настигший его ужас. Если раньше, принципиально он готов был помереть, но остаться правым при своём слове, сейчас же испугался умерать, ведь только что нашёл своего потерянного Чангюна. Как он взглянет в глаза госпожи Нари, оставив Чана без вести, что и он жив. Пусть сам живёт бесстыдной жизнью, хозяин, Мин уверен, жил не иначе… — Говори, — потребовал якудза, ослабив хватку, но всё ещё не отпуская до конца. — Не смотрел, — отчеканил в ответ наконец-то певец, сердце его давно словно опустилось к пяткам, но по ровному лицу было сложно что-то предугадать. — Не на женщину я смотрел, а задумался, — продолжил он, увидев в глазах покровителя лёгкое смятение, ведь поверить любой лжи легче, чем встретиться с правдой. Кто бы догадался, что тот, кто убивает, не глядя, и забирает тысячи жизней лезвием своей катаны, страшится одного только своего не то друга, не то любви всей жизни. — И больше не смейте позорить меня перед другими людьми, — требует Минхёк, ровно откинувшись на спинку деревянного стула, как только Чжухон откидывается на свою. — А ты смотреть на других, — в ответ просит, потому что, к собственному удивлению, не может приказать. — Ещё раз сотворите подобное, знайте, что никаких дружеских отношений мы с вами иметь больше не будем. Уважайте меня, как и я вас уважаю, — говорит Мин, с облегчением потирая опухшую багровую шею ладонью под пристальным взором своего покровителя. — Ещё раз увижу эту женщину или любую другую в твоих глазах, знай, что зарежу обоих. Уважай меня, как это подобает моему человеку. Минхёк усмехается какой-то страшной усмешкой, словно безумец на смертном одре в шаге от желаемого вечного котла с горящим огнём. Чжухон христианином не считался и себя не спешил прибавлять к таковым, но не знать про исчезающий вид религии под натиском синтоизма не мог, как и не осмеливался поверить в мистического Бога или духа. Для него эти понятия были достаточно далеки, но, посмотрев на приподнятые уголки тонких губ Чэн Ланга, нельзя было не ужаснуться от горькой правды, кто есть его Бог. Ли мрачно повёл рукой по спёкшимся кровяным подтёкам и хрипло пробасил: — Знаешь, как бы я ни хотел тебя убить, с каждым днём ты всё оказываешься бессмертным. — И что же это значит, Такаши? — господином Минхёк тоже принципиально никого уже не называл. — Взгляни на ту женщину снова и узнаешь, кто из нас умрёт. Хёк тут же скрыл свою ухмылку и ещё внимательнее поглядел на своего покровителя. — В таком случае, мне придётся до конца жизни быть в неведении. Официанты, почувствовав отсутствие угрозы для своей жизни, подвинулись к их столу и начали тихо собирать все опрокинутые приборы вместе с округленным столом, неподвижно лежащим, как защита друг для друга. Чжухон не обратил на них внимания и вслух рассмеялся. После отступившего гнева у него всегда развязывался язык, как после выпитого алкоголя или выкуренной самокрутки. — Не пойму, ты горький или сладкий. Всегда разный, но всегда такой же недоступный. — Возможно, ни то, ни другое. — Тогда откуда у тебя смелость мне противиться и смотреть куда-то, пока разговариваешь со мной? Минхёк уже мечтал закончить их разговор и уйти, потому что мысли молниеносно неслись к Чангюну, в обнимку ушедшему с той самой женщиной, в интересе к которой обвинял его ревностно Чжухон, но всё никак не клеилось к конечному разговору. Ли внезапно для себя открылся и вальяжно уселся удобнее с желанием проговорить всё, о чем молчал то время, которое он провёл в сопровождении своих приспешников. — Возможно, потому, что ни горькое, ни сладкое вы не любите? Дьявольский огонь проскользнул во взгляде Чжухона, и он поторопился уйти. Что же это такое, думал он, попутно вспоминая места, куда намеревался пойти утром, чтобы не болтать для услады своих ушей со смертью. Ни в коем случае не сердца. — Иди вон. Вечером не идёшь к кисэнам: будешь играть для меня, — приказал перед уходом Чжухон, пряча взгляд в своей вакидзаси, которую совал обратно в ножны, отчетливо ощущая, как что-то громоздкое и гнетущее в самом сердце грудь разрывало. Не страх потерять сосредоточенный взгляд на себе, а страх вечно устремлять свой на него. Минхёк спешно прошёлся по холлу и с каждым шагом, приближаясь к лестничному пролёту, в надежде молился на всех ему известных духов, чтобы те позволили ему снова краем глаза увидеть Чангюна. Хватит и секунды, лишь бы был он там, и всё это не оказалось прекрасным видением. — Не переживай, мне отсюда даже легче будет добираться до работы, — уверял низкий голос позади Хёка, и он, затаив дыхание, стоит в тесном и тёмном коридоре второго этажа, не веря собственным ушам. Голос и вправду напоминал хриплый бас Чангюна, как и короткие медленные шаги в полметра, которые Минхёк тотчас узнал, заучив их, ещё будучи тенью своего господина. Он беспомощно прильнул к ближайшей стене, не устояв на ногах из-за неумолимой дрожи в коленях, и взмолился всем ему известным духам, чтобы Им не затихал ни в коем случае. — Как только улажу дела с домом для нас, сразу же переедем, — продолжал столь знакомый баритон, от которого отчетливо слышались тепло и нежность. Нет, не то хотел различить в сливающихся гармоничных и низких нотах Мин. Явно не их. — Ты мог бы продолжать жить с нами, что в этом плохого? — раздалось неприятное бархатное звучание с уст той самой женщины, которой Чангюн ранее ласково помогал подняться по крутой лестнице, придерживая ту за локоть, и Хёк враз возненавидел себя за мелкие подробности, сохранившиеся в его голове, ведь стереть их, как назло, не мог. Чангюн говорил что-то ещё, на что женщина отвечала с каким-то ещё боле весомым аргументом, но когда Мин уже собрался с силами, чтобы заткнуть двух воркующих посреди людного отеля, как их шум сам по себе стих в закоулке лестничного пролёта. Певец, наконец, выдохнул весь воздух из груди, который запер там, испугавшись задохнуться из-за запаха Чангюна. В том, что был это Чангюн, Мин нисколечко не сомневался. Это уверенность билась в его груди так рьяно, что он и позабыл весь свой ранее на скорую руку придуманный план. Это Чангюн, но что делать теперь? *** — Никому не пой, кроме меня, Минхёк. Ни-ко-му! — возмущенно потребовал Гюн, отчеканив каждое слово, на что его верный слуга только тихо хихикнул, воодушевлённо закивав своей кучерявой головой. Было в его жесте что-то искреннее и клятвенное, что Чангюн никогда не мог представить себе своего Мина, поющего другому человеку, но вот кто-то, так похожий на его старого друга, свободно распевал старую корейскую песню в идеальной гармонии с мягким звучанием струн кото. С одной стороны, его приводили в чувства леденящие воспоминания об ужасных нечестных казнях его родных, расписанные во всех подробностях в письмах его знакомых, но с другой стороны, тлеющая надежда на жизнь хотя бы одного его близкого человека просила всё испробовать. С этой мыслью Им и заселился в гостинице, прозванной обителью всех проезжих японцев, и в злополучном номере, где за тонкой деревянной стеной, обвешанной пёстрыми обоями, жил вроде бы его верный товарищ по жизни, непонятно почему прозванный Мин Чэн Лангом и притворяющийся каким-то беженцем из Китая. Чангюн в эту сказку, рассказанную своим водителем, отказывался верить, поэтому на следующее же утро, как бы невзначай, расспросил хозяйку гостиницы про Пусан и её знакомых оттуда, где ему можно было бы остановиться, на что она ненароком проговорилась про Чэн Ланга, у которого так случайно оказались знакомые в Фудзане. Она даже воодушевлённо пообещала поговорить со своим постояльцем, и Чангюн поначалу притворно отнекивался, мол, неудобно, но позже охотно согласился, потому что ранее всё спланировал до мельчайших деталей. Будь его сосед настоящим Минхёком, вполне возможно, что не согласился бы, но если он не Минхёк, а правда некий певучий китаец, то обязательно согласится, ведь про Чангюна немало слухов ходит в отеле. При любом исходе Иму будет, что предъявить, чтобы снять маску иностранца с лица своего слуги, но каково было его удивление, когда Минхёк или всё же Чэн Ланг согласился сопроводить своего соседа до Фудзана и ненадолго поселить в тамошнем доме кисэн. Пусть Гюн изначально просчитывал каждый вариант, но искренне верил, что хэнсу (кисэн, который обслуживает только высокопоставленных чиновников) откажется от просьбы Чангюна. Того Чангюна, который много лет владел его судьбой и имел отличную логику в выстраивании причинно-следственных деталей, но теперь, кажется, дедукция Гюна его обманула, потому что она всё это время твердила об обратном исходе событий. В любом случае, Им уже на следующий день сел со своим соседом в поезд до самого Фудзана, где они долго ехали в молчании, не переглянувшись взглядами ни разу после того, как сели. Чангюн ловил себя на мысли, что хотел бы взглянуть, но страх оказаться пойманным за чем-то непристойным брал верх над ним. Знал ведь, что это не его Минхёк, но всё равно рвал себя на части от того, что скучал и видел в мужчине напротив свою потерянную душу. Захотелось всего раз прикоснуться к копне гладких, шелковистых волос и принюхаться к запаху свежей хурмы на голове, поглядеть в глаза и прижаться лбом ко лбу, пока за окном шёл мелкий мокрый снег. — Думаю, что это неприлично глядеть так на другого человека, — сдержанно пожаловался Чэн Ланг, взметнув свой холодный взгляд в сторону Чана. Тот смутился и отвёл взгляд к запотевшему окну, на котором изящными пальцами было вычерчено: «I miss you so bad». Именно эти слова написал мелким шрифтом Чангюн в своём первом и последнем письме Минхёку. — По какому скучаете? — полюбопытствовал Чан, на что певец удивлённо устремил свой недовольно взгляд обратно к бледноликому мужчине. — Вы о чем? — Вы написали, что безумно скучаете на окне, вот и подумал… — Тут написано: «Безумо скучаю по тебе»? — взволнованно оборвал мужчину певец, и Гюн кивнул ничего не подозревающему Чэну, придумав в голове ещё один грандиозный план: — Ещё раз искренне благодарю вас за щедрость и гостеприимность, — смело заговорил вдруг Чангюн, не особо нуждаясь в ответе на свой вопрос. — Мы ещё не приехали, поэтому отблагодарите по приезду, — густым голосом отозвался Мин, небрежно махнув рукой, чтобы поправить челку на лбу, и укутался сильнее в свой по виду новехонький плащ, который в такую погоду носить не стоило. Рядом быстро прошёлся соседний вагон в противоположную сторону, где сидели уже другие пассажиры, с другими мотивами направлялись в Кэйдзё, откуда Чангюну часто хотелось бежать, если бы не прекрасная мечта о свободе. — Я не умею скучать, мне всего лишь понравилось это предложение. Я не знал о его значении, — чуть позже сухо отозвался Мин, и Чангюну стало легче, ведь он теперь был не единственным, кто вытягивал слова клешнями. — А вот по кому вы скучаете? Кажется, вы часто употребляете это слово, — рискнул предположить хэнсу, что-то для себя выискивая в мужчине напротив. — Да, есть некоторые, по которым скучаю. Мама, дед, молочная мать и, — Им отошёл от плана, развязав язык всего через несколько минут откровений, о чем жалел, но в этом была прелесть их разговора, ведь Чэн Ланг ощущал возложенную на себя ответственность и доверие. — Минхёк. Мой слуга. — Тот, чьим именем вы меня позвали в то утро. — Вы помните, — смутился Гюн, различая всё больше отличий в Чэн Ланге и Минхёке. Время, конечно, имело свойство менять многих, но не до такой степени, чтобы превратить эмоционального Хёка в безучастного собеседника. — Да, вы немало людей перепугали, — вспоминал китаец. — Вы на него похожи, вот и обознался. Прошу прощения. — Не много ли чести для простого слуги, чтобы бежать вслед первому встречному, да ещё и после извиняться? — иронично уточнил Чэн Ланг, сам не понимая, какая муха его только что укусила. Чангюн надолго замолчал, словно просверлив во лбу собеседника дыру, и только потом, получив ответный недоумевающий взгляд, смело заявил китайцу: — Он был не просто слугой. Он был моим другом. Мы проживаем в мире, где больше никому нельзя доверять, потому что нож в спину может воткнуть даже самый близкий, но Минхёку можно было довериться. — Гюн, прекрасно понимая, что противоречил собственному изречению, отважно, но с неотвратимой летальностью своей судьбы расхрабрился, откровенничая с китайцем. То ли из-за чрезвычайной схожести с Мином, то ли из-за нелепой дерзости хэнсу, раздирающей сознание, Чан желал хоть кому-то исповедоваться и рассказать о гниющей любви внутри себя. — Он был настоящим другом и стал частичкой меня. Когда я был слаб и истощен, Минёку стоял за моей спиной, чтобы я смог на него опереться. Когда я садился на лошадь, он вставал на колени, чтобы не испачкать подол моего ханбока. Когда я изучал и стремился стать военным, он единственный поддержал меня, ночами сидя подле моего стола с лампой и едой, чтобы я хорошо смог подготовиться к экзаменам в Киото. Когда я всё же поступил, и выяснилось, что мне придётся покинуть страну, Хёку до последнего момента преданно служил мне, даже в последний путь провожая с улыбкой, чтобы меня не беспокоить. Он не был лишь слугой, он был слушателем моих стихов, другом моего одиночества, сердцем моей темноты. — Уверен, вам после и лучше попадались. Один верный слуга это ничто по сравнению с тысячами тех, кто ждёт вас в Кэйдзё, — с болезненной издёвкой заметил Мин, не пряча своего равнодушного взгляда от внимательных тёмным очей подполковника. — Минхёк был самым лучшим. Небеса порадовали меня девятнадцатью годами служения самого лучшего человека на земле, поэтому даже тысячи верных слуг будут никем рядом с ним. «Небеса порадовали меня…» — снова и снова повторяет про себя Минхёк, не веря своим ушам. Он очень сильно хочет ответить, что всё в порядке, ведь его верный слуга всё ещё сидит прямо перед ним, но ненависть к себе и к тому человеку, которым он стал, не позволяет открыться. Пусть в памяти его любимого господина останется тот Минёку, которого стоило любить. Этот же не достоин ни одной формы любви, сколько бы усердно ни старался ради неё. — Что бы вы сказали, если бы он был рядом сейчас? Ну, например, сидел бы напротив вас. — Минёку, — Чангюн с отчаянием посмотрел в глаза китайца, будто изо всех сил пытался представить Мина, сидящего перед ним, но пугающее равнодушие и хладнокровный взгляд лезвием катаны вырезали на его груди две ямы: для него и его верного слуги, которого давно уже нет. Теперь Им более чем уверен, что напротив него не Минхёк, ведь ни один живой человек не выдержит стольких слов в адрес себя мёртвого. Ему давно уже пора оставить своего верного друга и семью в покое, позволив им спокойно жить в ином мире, если таковой имелся, а самому тихо шагать в рядах спасателей своей нации. Зря только время потерял, разговаривая с холодным принцем, пытаясь вывести того на чувства. — Спасибо твоим и моим родителям, что позволили нам родиться в одно время. С тобой все трудности мне были нипочем, знай об этом.