sexy, free & single

Я пытаюсь собрать по кусочкам время, Которое я провёл с самым прекрасным человеком, В то время, как весь мир стал красным. © Ку Чжунэ — «Созерцание»

— Клянись. Поклянись, что будешь улыбаться мне до последнего вздоха. А если вдруг не сможешь, поклянись, что будешь плакать вместе со мной, — в полупьяном бреду предложил Чангюн в трактирной, устало оглядывая звёздное небо, а потом снова заговорил своим густым голосом, не сводя взгляда с каждой сверкающей точки на безлюдном небе. — Вот, что тебе надо сказать ей. Она точно обомлеет и станет твоей, друг. — Не мели чушь, Чангюн! Разве ныне девицы ведутся на такое! — прикрикнул Донхёк с ярко-красными щеками, вскинув руки вверх, но тут же повалился на скамью, не удержав свою внезапно отяжелевшую тушу. Минхён что-то буркнул себе под нос и вылил в глотку ещё один стаканчик соджу. На лбу у парня медленно складывались морщины от бесконечных сложностей из-за своего единокровного брата, а на голенях всё чаще виднелись бесчисленное количество свежих рубцов от кнута. Чангюн сочувствовал своему близкому другу, ни разу не понимая, как можно было постоянно наказывать столь умного и послушного первенца из-за тупого и бесхребетного второго, который всего лишь был рождён от женщины из знатной семьи. Для него Донхёк был хуже дворной скотины, ведь мало того, что не учился, ухлёстывая за каждой юбкой в деревне, так и пить нормально не умел, неоднократно взваливая после на плечи своего брата все свои беды. — Не слушай, Донхёка. Если правда любишь Ю Ри, скажи ей, что сказал Чангюн. Так хотя бы будешь выглядеть романтичным, — посоветовал Минхён, лениво улыбаясь другу, пока его брат удобно располагался на его пхо (верхняя одежда). — Ро-ман-тик? — с недоумением переспросил Чангюн, еле выговорив трудные для слуха и языка звуки. Минхён ехидно заулыбался и, последовав примеру младшего, откинулся назад к давно подохшему в пьянстве брату. Нравилось ему вот так издеваться над друзьями, то и дело привлекая внимания своими новыми знаниями. — Романтик, брат, романтик. Учили бы английский, знали бы, — оживлённо заверил он, вдыхая воздух прохладного летнего вечера после знойного дня, когда даже в комусинах (обувь) и в посоне (что-то вроде носков) стопы припекало горячей землёй. — Кончай ты уже с этим английским, всё равно же с Гюном ссылают в Киото, — уверенно заверил Ёнхо, на что Ли лишь ещё гуще рассмеялся и шутливо заговорил: — А, похуй, друг. Сдохну хотя бы умным. — А ещё хорош с Тэёном болтаться, а то понабрался от него всяких слов, — беззлобно подначивал Чангюн, наслаждаясь этим моментом их трио. Он был уверен, что в конце все они сольются и перестанут быть такими искренними друзьями, какие есть сейчас и здесь. Крепкий соджу был уже на дне бутылки, что хватило бы выпить только одному, и Чангюн начал проводить тщательный анализ, кто первым сумеет технично подлить себе в стакан, а кому придётся ещё одну бутыль на своё имя брать. Минхён поймал друга взглядом и коварно подмигнул тому, разрешая приступать к плану. Вымотанный после долгой недели нескончаемой учебы Ёнхо и не заметил, как друг закончил последнюю бутыль, поэтому добродушно заказал ещё одну, но уже на своё имя. — Не ваше это дело, ребятки, а что насчёт тебя, Ёнхо, — Ли теперь смотрел на заалевшего от выпитого друга с густыми роскошными волосами и не менее роскошными ногами, поэтому ещё увереннее зарезюмировал: — не ходи вокруг да около. Захочет Ю Ри стать твоей женой, станет, а не захочет — родители её захотят. У них единственный сын умер два года назад, думаешь, станут тебе отказывать. Ты ещё и скоро государственным служащим станешь, будешь перед японцами пресмыкаться, но зато ой какие деньги будешь копать. Не откажут, — с некой горечью и иронией заметил в конце Хён, позволив себе чуточку больше, чем должен был, но Со совсем не обиделся и, что ужасно, не завёлся вполоборота в ответ на тонкий подкол друга, словно принял эту правду, а теперь уживается с ней. Чангюну вдруг стал противен алкоголь на столе, как и общество друзей, и он поспешил свалить, лишь бы подальше от этого мерзкого чувства предательства. Вроде все втроем вместе выросли и видели одно и то же, получали одно и то же, но внезапно кто-то превратился в мягкотелого любимца родителей, а другой стал безнадёжным циником. — Мама, наверное, уже волнуется, так что пойду, и вы тут не засиживайтесь, — кинул Им напоследок своим друзьям и в тени от уличных бумажных фонарей укрылся в своём паланкине, где ему в полнейшем царском одиночестве захотелось выпустить пар с неразборчивыми высказываниями о смысле жизни и тому подобном. — Минхёк, — позвал он, чуть приоткрыв окошко паланкина, и перед ним предстала смущенная фигура юноши, наклонившегося к нему. — Посмотри на небо. Тот неуверенно поднял голову вверх, к бескрайним небесам, тянущим в тёмное болото сверкающих маленьких факелов в виде звёзд. — Видишь? Вот это небо ты больше нигде не увидишь, Минёку, так что запомни его. Небо нашей юности: такое красивое, свободное и одинокое, — пробормотал он с захмелевшей улыбкой и не переставал озираться ввысь, словно чувствовал, что вскоре это всё исчезнет. Минхёк наивно улыбался в ответ, но не от красоты расстилавшегося небесного пространства, а от небрежного касания взмокшей головы молодого господина к наружной стороне своей правой руки. — Прямо как и вы, — тихо пробубнил себе под нос Минхёк, спрятав инструмент под высокой кроватью в своей комнате. Он неспешно прошёлся к балкону, отворил дверь и с горечью заметил, что на небе больше нет звёзд, а на их месте летали покинутые всеми серые тучи. Не хотелось признавать, но после смерти господина Чана, Минхёк ни разу не видел звёзд на небе, и всё же он тут, спит за тонкой стеной гостиничного номера, о чем-то своём думает, влюблён в слащавую японскую девицу, но звёзд всё так же нет. — Ты столько лет ждал его, а он, сукин сын, собирается жениться на какой-то японке, — ядовито выплюнул Мин, вспомнив удивлённый взгляд своего господина, невольно, но совсем не случайно ставшего свидетелем его игры на кото. Хэнсу рассчитывал, что таким образом польстит себе и сделает больно Чангюну, а в итоге проиграл самому себе, потому что мужчина безразлично окинул двух друзей и молча зашёл обратно, накрепко заперев дверь своего балкона, чтобы ни одна волшебная нота потерянной любви не смогла проникнуть в его обитель. Минхёк же в ответ, не совладав со своей яростью, сильнее потянул струну, и та с глухим визгом разлетелась в две противоположные стороны, на что Чжухон, на удивление, ничем не угрожал, оставшись подозрительно спокойным, и со страшной полуулыбкой на лице подметил, выражая то ли слепую ярость, то ли ядовитый сарказм: — И о чем же на этот раз подумал? Неужели о вопросах мироздания? Минхёк виновато улыбнулся и сильнее укутался в протянутое Чжухоном одеяло, чтобы укрыться от моросящего ветра, бьющего в спину. Якудза несколько секунд поглядел на друга, а потом всё с тем же безмолвием улёгся у того на коленях. Опять пошёл снег мелкими хлопьями, скатываясь по смуглым щекам мужчины вниз, превратившись в тёплые капельки воды. Его взгляд устремился куда-то вдаль, и он всё глядел туда, задумавшись о чем-то своём, не требуя от певца ничего, кроме ласки. Минхёку пришлось нежно провести по линии скул вверх к искалеченному уху, заставив гокудо на мгновение дрогнуть от настигшего ужаса из-за воспоминаний, но страх также молниеносно, как появился, покинул его, и трепещущие ресницы мирно легли обратно. Хэнсу всегда разжигало от интереса о прошлом якудза, но он знал, что единственная черта, которую не стоит переходить — это прошлое. Незачем ему подобные знания и причины таких последствий, ведь так даже легче: ни за кого не надо брать ответственность и ни о чьих чувствах не надо беспокоиться. Как говорил сам Чжухон: меньше знаешь — крепче спишь. — Ты-ри-мы, — неясно пробормотал Чжухон и снова громче заговорил: — Это означает мечта. Вот, какая у тебя мечта, Чэн Ланг? — Умереть без боли, — ни секунды не медля, ответил Мин, для которого лучше безболезненной смерти ничего не было. Вспоминая все мучения госпожи Нари, что ей пришлось пережить перед смертью, Хёк предпочел бы умереть с проткнутой грудью или просверленным лбом, чем обессиленно лежать, еле чувствуя себя под тяжестью выпавшей хвори. — А у вас? — Осчастливить тебя, — признался в пустоту якудза, что Мин ненадолго пожалел о собственном безразличии к единственному человеку в радиусе пятисот миль, кто считает и смотрит на него, как на человека, а не пушечное мясо на обстрел. — Тогда это хорошо у вас выходит. Я самый счастливый человек в Кёнсане. — Ты врёшь, — без намёка на злость подловил хэнсу на лжи Чжухон, но остался лежать на его коленях. — С чего вы взяли? — Ты врёшь, потому что ты не умеешь говорить правду. — Я честен с вами настолько, насколько вы бы хотели, чтобы я был, — запальчиво напомнил Минхёк, внезапно узнавший, что не настолько он и умнее Чжухона, раз тот так легко болтал о неискренности друга. — Снова врёшь, — усмехнулся Ли, перевернувшись с левого бока на спину и одарив друга ещё больше престранной улыбкой, словно на озадаченном лице Мина было что-то забавное. — Лгун, лгун, лгун, — несколько повторился якудза, и до хэнсу, наконец, дошло, что мужчина захмелел от одной бутыли саке. — Вы пожалеете о сказанном утром, так что вам лучше помолчать. — Не пьян я, а навеселе, Чэн Ланг. Якудза по-детски зажмурил глаза и сморщил нос, словно на него посветили самым ярким маяком, но певец быстро догадался, что дело в узорчатых хлопьях снега, предвещающих ещё один нескончаемый круг снегопада. Минхёку не хватило смелости надолго задержать взгляд у кромки узких глаз, и он тут же смущенно отвёл их в сторону, еле пряча от себя свою ответную улыбку. Гокудо всё ещё смотрел, как из дымки удушливого спокойствия, будто бы без слов признавался в том, что сдался. Конечно, сдался, заключил однажды и очень давно Мин, потому что видел своего друга насквозь. Чжухон, как всякий несокрушимый Титаник, сокрушительно затонувший, встретив на пути глыбу льда, теперь так же тонул в океане собственных эмоций, необратимо направленных на неприступного певца. Хоть хэнсу не хотелось признавать себя единственным эгоистом в этой игре на двоих, ему определённо точно был по душе фанатичный запал мужчины и его нескончаемая первобытная любовь со смертельными инстинктами. — Думаю, вам стоит возвращаться домой. Люди могут вас неправильно понять, — неожиданно выпалил певец, когда почувствовал, как что-то в груди сделало кульбит и ударилось о рёбра. Чжухон всё с той же несвойственной ему беззлобной улыбкой окинул осунувшееся лицо друга, а потом ушёл, чувствуя, как всё больше и больше Минхёк ускользает сквозь пальцы. Сколько не ищи, теперь нет того, кто умолял о защите и просил пощадить его, несмотря на то, что именно якудза был тем, кто срубил с плеч головы его близких и отнял у парня его честь. Теперь Хёк, подобно леденящему айсбергу, стоял на пути, не позволяя никуда свернуть, а подсесть на него, как на высший сорт китайского опиума. *** Благоразумно было бы, если бы Минхёк вежливо отказался от просьбы нового соседа проводить того до Пусана, ведь у того, явно было немало помощников и тому подобных «унеси-принеси» людей. Было и безмозглому понятно, что в этой просьбе что-то таится, и оттого певец не смог отказать. Как он мог упустить шанс провести время с человеком, которого он восемь лет ждал? Пусть шансов на хэппи энд не было, как и в тех многих пьесах, пришедших с Запада, в сердце грелась надежда, что всё ещё может быть хорошо. Хотя бы относительно, ведь куда лучше увидеть живого господина, чем грезить о смерти, чтобы избавиться от боли, но Чангюн всё испортил. Как того и стоило ожидать. — Что бы вы сказали, если бы он был рядом сейчас? Ну, например, сидел бы напротив вас, — с горькой иронией спросил Минхёк, еле пряча свои дрогнувшие губы, вот-вот готовые закричать на весь вагон о том, что это он Минёку. — Минёку, спасибо твоим и моим родителям, что позволили нам родиться в одно время. С тобой все трудности мне были нипочем, знай об этом. — Вы такой дотошный и старомодный, — деревянно хохотнул Мин, сверкнув своими блестящими глазами при свете тусклых поездных ламп. Мужчина перед ним вытянулся, как струна, но ничего не ответил, примирившись с тем, что дальше себе тешить своё надежду не позволит. Минхёк, мама, дед и даже его молочная мать  — все они умерли, и то, что он в каждом видит знакомые лица только его проблема. А Мин всё надеялся, что тот заговорит снова, что-то спросит, про кого-то расскажет или просто обмолвится хотя бы одним словом, но тот молчит до самого Пусана, и, прикинувшись каким-то незнакомцем, уходит прочь, словно притащить незнакомого соседа в другой город не было его идеей. — Нам не в эту сторону, — предупредил Мин, мирно шагая позади и догадываясь, чем сейчас всё закончится. — Спасибо вам за помощь и простите, что заставил вас приехать сюда, но я тут по работе и мне есть, где жить. — А зачем тогда изначально было меня просить? — недобро оскалился Хёк, преградив дорогу и всячески не давая шагнуть дальше. — Попросил же прощения, — Чангюн тоже начал злиться. — Либо вы идёте со мной, либо вы никуда не идёте! — Я думал, что вы Минхёк, но вы не он, и у меня нет теперь причин дальше идти с вами. — А вдруг я это — он? Вдруг я Минхёк? — подначивал Мин, намереваясь идти до конца и получить желаемые им дни с Гюном. Плевать, как, плевать, что опасно, и он наступает на горло японского дракона, который тот час же снесёт голову его с плеч, всё равно легче попытаться, чем проплакать все подушки от невысказанных слов. — А вы Минхёк? — Нет. — Вы издеваетесь? — Нет. Чангюн раздраженно вздохнул и провёл ладонью по лбу, как делал это всегда, когда заводился. — Было приятно с вами побеседовать, господин Мин, но на этом всё. Мне не нравятся такие люди, как вы. — Я не Минхёк, и я продаю юных кореянок, я стелюсь перед японцами, но в то же время я китаец, который хорошо знает корейский, — запальчиво резюмировал певец, выставив напоказ своё отчаянное желание провести время с Чангюном, что было не просто странно, а слишком подозрительно для мужчины. — Поэтому я даю вам шанс угадать, кто я. — Всего один день. Этого хватит, чтобы вы узнали меня и отлипли? — издевательски перевёл стрелки на Мина Гюн, но певец совсем не обиделся. — Обещаю, что после буду распространять о вас только хорошие слухи, Кэзуки, — расцвёл Хёк, позволив мужчине поравняться с собой. — Макото. Обращайтесь ко мне по фамилии. Мы с вами не в таких близких отношениях, чтобы обращаться друг к другу по имени. — жестоко отрезал Чан в ответ на своё имя, услышав из уст какого-то богатого беженца с Китая, который, являясь незнакомцем, переходил слишком много граней дозволенного. Теперь он не только жалел, но и проклинал себя за опрометчивые догадки, благодаря которым оказался далеко от всей важной информации в руках Мияваки, к тому же застрял на целую ночь с надоедливым китайцем, не имеющим представления о личных границах. — Вы такой старомодный, господин Макото. Неужто это потому, что я китаец? Я могу посчитать это за проявление нацизма. Чангюн не мог не принять это за проявление ироничной шутки, и на его лице на миг даже проскользнула беззлобная усмешка, которая тут же пропала, когда его чемодан погрузили в автомобиль, и они сели сзади. — Это потому, что вы бесящий. — О, так вы умеете язвить? Я думал, что у вас лицо преображается только при упоминании Минхёка. — Я не холоднее вас, господин Мин. У вас оно преображается, только когда вы издеваетесь над людьми. Не лучшее сочетание для такого знаменитого певца Онхиро, — съязвил в ответ Чан, покинуто провожая ночной Пусан, который непривычно для себя имел совсем другие окраски, превратившись из портового городка в один из больших городов, а там, где раньше виднелись четкие границы Тонно, стояли незнакомые ему здания и дома. Всего восемь лет, напомнил он себе. Столько времени потребовалось, чтобы из родного его города сделать далёкий от всего мир, напоминающий Киото или Саппоро, или любой чужеземный город, но только не его любимый Тонно. И столько же времени потребовалось, чтобы потерять невинного Минхёка. *** Солнце стояло в зените, а прекрасная кисэн всё неустанно танцевала под припекающими лучами солнце с босыми ногами, изящно закидывая мечи вверх, а потом ловко ловя их своими изнеженными пальцами, что не оставалось сомнения в том, что Чангюн навсегда забудет эту даму, танцующую не только для него одного, но и для всей толпы мужчин и женщин. В этом году ему исполнилось 15 лет, и теперь Чан Ук, как старейшина города, праздновал совершеннолетие своего единственного внука со всеми почестями, устроив на уровне всего города самый большой праздник, что весь Тонно гудел уже неделю в ожидании столь важного события. Все гадали, кто будет присутствовать на нём, какие танцы будут, а самое главное — будет ли там знаменитая девица Ю Джин, в отношениях с которой уже не раз ловили Чангюна, и вот, назло всем и вся эта кисэн там танцевала. Её крохотные ноги вскидывались вверх и на короткое мгновение мужчины с жадностью ловили белоснежные щиколотки девушки, а потом переводили свои взгляды на запястья, по которым плавно стекала алая бархатная струйка крови. — Хватит! — яростно вскричал Чан, буравя взглядом деда, что безмолвно остался сидеть рядом. — Хватит! — ещё раз, но громче завопил юноша и побежал к девушке, что по неосторожности поранила свои ладони. Все между собой зашушукались и изумлённо глядели, как внук одного из величайших сановников страны, теперь стоял на стороне безродной кисэн, втоптав все звания и почести семьи. — Следуй по пути наших предков и совершенствуйся в добродетели, Чангюн, — негромко призвал старейшина, но Чангюн раздраженно продолжал стоять подле девушки, помогая ей перевязать раны своей одеждой. — Следуй по пути наших предков и совершенствуйся в добродетели, Чангюн, — снова повторил господин Им, и на этот раз кисэн неуверенно отшагнула от своего любимого. — Вам не стоит, — шепнула та, но юноше было плевать на последствия, лишь бы защитить любимую девушку. — Следуй по пути наших предков и совершенствуйся в добродетели, Чангюн. Либо ты отпустишь эту девицу и сядешь на своё место, либо умрёшь до того, как ты выйдешь отсюда, — безжалостно отчеканил Чан Ук и в подтверждение своих слов рукой приказал страже обнажить мечи за поясом. Страх не за свою, а за жизнь единственного дорого человека ледяным пламенем отрезвил разум Ю Джин, и та бездумно бросилась на острие меча, которое проткнуло её с обеих сторон, а кровь от ран заляпала небесно-голубой ханбок. Народ испуганно вскричал, но с места никто так и не сдвинулся, выжидая приказа старейшин, как и стража, на чьих руках помирала девушка. — Пожалуйста, хоть кто-то, позовите лекаря, — взмолился юноша, умоляя взглядом каждого присутствующего, но никто так ничего и не предпринял, и в этой толпе испуганных, загнанных в угол жителей и слуг один единственный Минхёк беспечно кинулся к своему господину, оставив озадаченных друзей позади, ослушавшись четкого приказа главы клана не приближаться к Чангюну. Потому что дальше слушать эту горькую скорбь, смешанную с жалостными воплями, было уже невозможно. Они хуже всякого кипятка обжигали душу и забирали всю радость с лица, особенно для Мина, который ещё в младенчестве безвольно положил свою жизнь в ладонь Има. — Поднимите её и идёмте, — просил он, заставляя Чана откинуть прочь оглушительную тоску и горечь, и побежать навстречу мучительной надежде, которая слепо твердила, что всё под контролем. Дрожащими руками юноша поднял любимую девушку на руки и унёсся прочь с празднества под защитой слуги, бесстрашно ринувшегося навстречу страже, что преградили им путь, но Ю Джин было уже не спасти. Её изящный качхэ (парик для кисэн) ниспадал с головы, а меч, пронзивший её тело насквозь, при каждом шаге причиняла боль. Чангюн отказывался думать о смерти, но через пелену печали видел, как та забирала жизнь Ю Джин, видел, но был таким немощным по сравнению с тем, что она приходила нежданно и властно, забирала частичку его любимых. Отец. Любимая девушка. Он и представить не мог, кого в следующий раз она заберёт, а он предстанет перед ней всё в том же убогом виде, обреченный на несчастье и вечную скорбь. — И как? Вам нравится? — весело уточнил Мин, и Чан, надолго зависший в воспоминаниях, перевёл свой взгляд со двора дома на соседа. — Что именно? — Кисэн, конечно, — примерзко прогоготал певец и ещё раз осмотрел юную девушку с ног до головы, переслащено хохочущую над глупыми шутками подполковника и так же добродушно провожающую его до автомобиля. — Её зовут Ю Джин. Она та ещё девица, — продолжал Мин, беззлобно подначивая мужчину. Чангюна передёрнуло от подозрительной схожести имён, но он постарался остаться невозмутимым. — Всё-то вас интересует, господин Мин. Если не знали, у меня уже есть невеста, а в однодневных отношениях не нуждаюсь, — отрезал Им. — Не устаю повторяться, господин Макото, вы слишком правильный. Кисэн ведь не просто ночь предлагают, а любовь. Они артистки любви, — шутливо возмутился Мин, слово в слово повторяя слова когда-то живой Ю Джин, словно мог в ту ночь находиться рядом с ними и подслушать их разговор. — Да, а вы у нас кто тогда? Глашатай любви жизненной (кисэн состоит из слов «артистка» и «жизнь»)? — не отказывался поиздеваться в ответ Гюн. — Вот-вот. Глашатай любви, — мечтательно изрёк Хёк и, как свойственно ему одному, моментально перевёл в другое русло, — а как это будет на английском, вы же вроде сегодня прочитали ту запись с английского. — Mouthpiece of love. — Мастыписсы оп лабы? — уверенно воскликнул певец и весело продолжил, — прекрасно! Ещё одно слово в мой английский словарь. Чангюн бодро рассмеялся и поспешил исправить певца: — Mouthpiece (глашатай) of love, не masterpiece (шедевр) op lub. Тот шутливо поморщился и громко фыркнул, продолжая поглощать всю еду на столе. Длинная дорога его ни разу не утомила, потому что было весело, но знатно заставила проголодаться. — Уж простите, что язык не коверкается, чтобы произнести такие слова, — съехидничал хэнсу. Их зарождающаяся дружеская идиллия нарушилась громкими воплями и криками у ворот. Это кричали родители недавно обедневшей семьи, за долги которых у них забрали маленьких дочерей. Кто-то проклинал кисэн, а кто-то рьяно бился со стражей, пробиваясь внутрь, но их крики и вопли четко доходили внутрь двора. Застыдившись разворачивающейся сцены, Минхёк запальчиво начал натирать пальцами лоб, а потом размашистыми шагами направился прочь. Он хотел доказать, что не настолько плох, что в его профессии всё не настолько непристойно, но в очередной раз доказал, в первую очередь, себе, какой он жалкий и никчемный со своими аморальными устоями. Не виноват ведь он, что некоторые люди слишком бедны, чтобы оплатить собой же взятый долг. Не виноват, что у тех дочери красивые, а у проклятых японцев фетиш на маленьких и невинных девочек. Не виноват, но его жизнь всячески и со всех сторон доказывает обратное, будто бы у Минхёка когда-то был выбор. Не было выбора, как и не было той правильной дороги, которой он бы не прочь сейчас пройтись. Как некстати, ещё и вспомнилось учтивое: «мне не нравятся такие люди, как вы», чем Чангюн не попрекнуть в чем-нибудь хотел, а просто указал, что даже через восемь лет всё тот же мудак с завышенными требованиями к людям. *** Чангюн закурил свою сигару, и дым её понёсся по всему двору. Минхёк недобро окинул подсевшего мужчину, не одобряя его пристрастие к подобным игрушкам, но сказать ничего не мог. На улице снова прошёлся дождливый снег, и все они согревались, как могли. — Вам не жалко тех детей? — спросил Им, чуть погодя, недолго поникнув в пучине своих мыслей. — Скажете, что я плохой человек? — Минхёк неестественно громко усмехнулся, словно хотел самому себе доказать своё безразличие к разговору, хотя выглядело это нелепо, ведь его сердце вздымалось вверх ещё в тот момент, когда на горизонте объявился он. Хватит, безмолвно умолял Хёк, с него вполне хватит и того, через что он прошёл, так что достаточно всех этих слов. — Нет, вы не есть хороший. Отсутствие добросердечности не делает вас плохим, вы просто не хороший человек, — ответил Им, снова наэлектризовав все внутренности певца, что тому еле удавалось не заплакать. — Ошибаетесь. Мир с момента сотворения разделён на две части. Есть тёмная сторона и есть светлая сторона — на этом всё. Не бывает «не светлых» сторон. У всего есть название. Мы не называем темноту отсутствием света, так что да, я плохой человек. Зачем было придумывать немыслемую ложь, чтобы оправдать какого-то никчемного раба, если раб не против быть обвинённым во всех смертных грехах? Лучше пусть его возненавидят, и тогда у него не будет никаких мечтаний и надежд на воссоединение, чем разочарует своего господина теперешним собой. — Значит, вы не защитите тех детей? — не переставал давить Чан, но Минхёк остался непоколебимым в отношении своей тьмы, где погряз по горло в самом настоящем дерьме. — Нет. Каждый сам проходит свой путь, и не я виноват в том, что у них такая жизнь. Слышал, что вы полковник, который когда-то был корейцем. Так вот, вы же тоже не можете защитить свой народ. Вы собственными руками позволяете Японии в случае опасности уничтожить полуостров с самой ближайшей точки, а я всего лишь обучаю молодых девушек проституции. Так в чем наша разница? Вы предали себя за дорого, а я за малость — единственное наше отличие в этом, — вспылил ни с того ни с сего Минхёк, больше не держась за здравый ум. — Теперь я вижу, что вы не Минхёк. — Опять вы о нём! — нарочно высоко закатил глаза певец, злясь не то на себя, не то на Чангюна, который потерял все ценности прошлого, но усердно отказывался это признавать. — Вам стоило бы забыть о нём, иначе я подумаю, что вы влюблены в него. — Отличие говорите? Может, я и продался, но я всё ещё не потерял человечность. — Какой прок от человечности? Посмотрите вокруг, — Мин гневно вскинул руки в стороны, указывая на комнаты вокруг, откуда исходили весёлые хихиканья и бодрые мотивы японских песен в устах натренированных кисэн, которые теперь считались шлюхами, но никак не женщинами искусства. — Никому ваша человечность не сдалась, Кэзуки! Мы с вами только знакомы, но вот, что я скажу вам. Вы тоже кружитесь в этом дерьме, так что не возвышайте себя в своих глазах. Как-то мне рассказывали историю об одной кисэн, которая поверила, что может стать женой благочестивого господина. Чангюн знал, о ком это история, и она его ещё больше тронула. — Но она поплатилась за самомнение своей жизнью. Если не хотите так же умереть, будьте проще. — Господин Мин, я вас ни разу не оскорбил, но вы всё равно почувствовали себя оскорблённым. Сдаётся мне, что проблема в вас самом, — сдержанно изрёк Чангюн, вперив соседа презренным взглядом, — я пойду, прилягу, а завтра утром мы с вами распрощаемся, надеюсь, на хороших нотах. *** Впервые за много лет на улицах Пусана засветило солнце и далеко, на изнеженных бескрайних небесных просторах засияли белоснежные облака. Чангюн отчего-то ласково улыбнулся неизвестному будущему, так тепло встречающему его. Сзади послышались негромкое кряхтение, и вскоре задорный голос нового врага весело заговорил: — Господин Макото, вы что, поездным светофором устроились. Им глухо загоготал, приняв подкол насчёт своей цилиндрической шляпки, и глаза его ярко заблестели при виде Чэн Ланга в тонком осеннем плаще с завёрнутым в шелковую ткань коробкой. От вчерашней ссоры осталось только неприятное послевкусие, но, видимо, Минхёк отпустил свою униженную и оскорблённую честь там же, где её нашёл. — Собой бы сначала занялись, а то небось и ветром вас понесёт по Фудзану, — намекнул Гюн, указав на излишнюю худобу мужчины. — Не унесёт. Кто же посмеет глашатая всего Кэйдзё забрать, — усмехнулся тот в ответ. — Это же какую истину вы глаголите. Неужели всё той же любви? — А то, считайте меня гласом истинной любви Кэйдзё, — шутливо подмигнул тот, и у Чана снова возникло это непреодолимое желание уберечь мужчину от самого себя. Как же это тяжело, думал он, вот так смотреть на ещё одного него, понимая, что это совсем не он, и всё равно гореть от желания сдуть все пылинки с плеч другого и отчаянно сохранить все цветочки этого летнего одуванчика, совсем скоро собиравшегося пуститься по ветру лютой зимы. И где-то далеко просвистел морозный ветер, обдул морской прибой, засверкали звёзды ночного неба, а может, и кто-то только рассвет встречал, но вот в одном корейском городе, за три девять земель от всех сказок, в тёмном углу главных улиц помирал кореец от голода, ещё одна девчонка, что по не спросу была рождена кореянкой, неподвижно лежала под вспотевшим телом японского старика. И во всей этой разности мира, на перепутье множества дорог, уверенно стоял Чангюн, шагал навстречу ему неизвестному будущему, но в то же время слишком желанному, чтобы сойти с пути. — Знайте, уважаемый Чангюн, пусть моё тело распродадут тысяче раз, и я стану безвольным рабом навечно, моя душа всегда принадлежит вам, как и ваша душа — этой стране, поэтому всё в порядке. Я останусь там же, где вы меня покидаете, чтобы вы могли прийти и узнать меня. Я не это небо, — вслед громче признался Минхёк в ту ночь, сам того не ведая, безбожно солгав любимому. Потому что с возвращением Чангюна Корея встретила его отчуждённо и холодно, словно и не была ему отцом и матерью, а Минхёк развеялся по ветру, как летний одуванчик, оставив после себя неприятный привкус печали и тоски. — Вы опять думаете о своём преданном друге, господин Макото. Вам бы в поэты записаться и стихи писать о нём, — прогудел Чэн Ланг, а Чангюну не осталось ничего, кроме как искусственно закатить глаза к переменчивому небу. — Всё-то вы знаете, господин Мин, или мне вас теперь называть Мasterpiece of love?