sexy, free & single

«Ко всему, что из жизни исчезло, И во все те ночи, что из памяти стёрлись, Хоть и откликается всё ещё в моём сердце, Не могу я вернуться, даже на мгновение»

В кроваво-красный окрасилось небо над Киото в тот весенний вечер, когда перед глазами молодого Чангюна пали жизни его товарищей, неповинных, но обвинённых в том, кем они родились, и он ненавидел себя за то, что, в отличие от них, имел шанс жить. Сердце, что тихо билось под ребрами, казалось, обливается кровью, безучастно наблюдая, как Ёнхо, всего год назад женившийся на красавице Ю Ри, которая уже два месяца ждала от него ребёнка, теперь бездыханно валялся на виселице, пока подполковник Харуто грозно осквернял убитых. Нельзя было теперь ни похоронить, ни вернуть тела этих людей их семьям, потому что совсем скоро они все будут стёрты из истории только за то, что не отказались от себя. Японцы, провозглашенные творцами этой самой эпохальной истории, оставались сердцу Чангюна всё так же ненавистны. И, оставленный без выбора из-за тени своей смерти, он не мог оплакивать своих друзей по почести, поэтому поклялся в душе, что ни одно имя, высеченное на досках на шеях висельников, не забудет. Случайно стерев их из памяти, он боялся, что останется без прошлого и окажется по ту сторону от истины. Глядя на нежно-розовую землю под ногами, усыпанную крохотными лепестками сакуры, он невольно вспоминал свою кровь, на проклятой войне отданную за чужую страну. Ему хотелось истерзать всё небо, чтобы оно заплакало вместе с ним, но весной в Токио всегда было прохладно, но никак не дождливо. - Сакура, - неожиданно выдала девушка, беспардонно отвлекая Чана от созерцания цветущей вишни рядом с громоздким зданием нового Токийского театра. Такое поведение было неприемлемым для дам из знатных семей, как и для Чангюна, не привыкшего разговаривать с противоположным полом. Он в ответ безмолвно кивнул, собравшись быстро уйти, не желая ни минуты проводить за бесцельным разговором, как девушка беззастенчиво задержала его рукой и сладко пропела ему в подбородок своим мелодичным голосом: - Меня зовут Сакура. Вы мне понравились. Ещё совсем зелёный капитан, только возвратившийся с войны после ранения в ногу, от внезапного признания на миг растерялся, но попытался сохранить достоинство перед дамой. Девушку эту он видел впервые, и почему-то был уверен, что это их самая первая встреча, хотя в то время же и подозревал, что Сакура могла знать его уже задолго до этой встречи. Почему-то именно это было написано на её светлом сияющем лице. - Спасибо, - он вежливо поклонился ей и поспешил уйти, чтобы не ставить девушку в ещё более неловкое положение, но она снова преградила ему путь, позволяя капитану поближе рассмотреть её краснеющие от стыда щеки. - Не назовёте своё имя, господин? - Нет, - спокойно парировал ей Им, вконец рассердившись на такое беспечное легкомыслие, не свойственное ни одной его знакомой женщине. Однажды такая отвага вполне могла закончится её гибелью, считал Гюн. - Ну, полно вам. Вы разве не вдохновились романтикой духа Англии? Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, - продолжала вдохновенно лепетать та, слабо коснувшись предплечья Чангюна. Капитан, наконец, вспомнил тех дам, сидевших в соседнем ложе и всё время пьесы плакавших с надрывными всхлипами... Тогда он лишь краем глаза взглянул на чересчур эмоциональных девиц и теперь понимал, что среди них всё время была и Сакура. Вот, откуда берутся ноги у этой храбрости и слащавого романтизма, подумал он. Излишне эмоциональных он тоже не любил. - К сожалению, не разделяю ваши взгляды. Есть много интересных вещей в мире, кроме романтики, - выдавил из себя Им с притворной улыбкой и заметил позади приставучей девушки знакомого ещё с военного училища в Киото офицера Юту. Тот запыхавшись и весь в поту прибежал к Сакуре, ни разу не узнав в соседнем мужчине сокурсника, но с полным уважением обратился к ней: - Госпожа Мияваки, ваш автомобиль готов. «Мияваки!» - молниеносно пронеслось в голове прежде, чем Сакура вновь взглянула на Чангюна и с нескрываемой вздорной улыбкой произнесла: - Буду с нетерпением ждать встречи с вами, господин Кэзуки, на ближайших постановках. Я уверена, что научу вас романтике. Чангюн долго провожал Мияваки взглядом и храбрился подойти к ней, пока в конце концов не решился на самый безумный поступок, который только мог придумать в попытке оставить самые неизгладимые впечатления о себе и заставить её сердце затрепетать от волнения. Он прибежал к ней и, сев на колени, лишь на сантиметр приподнял края её белоснежного шелкового платья из-под такого же белоснежного пальто, чтобы не дать им коснуться грязных луж на земле. Шпилька, удерживавшая волосы девушки, вдруг с глухим треском упала на землю, и прежде, чем она успела посмотреть назад, на Чангюна, севшего на колени в духе эдакой непозволительной романтики, её густые черные волосы до лопаток развевались по ветру. - Ваше платье намокнет на лужах. Вам лучше приподнимать его, - сдержанно посоветовал Чан, скрывая своё смущение от Сакуры, чьё имя теперь вместе с фамилией пропечаталось в голове, но ей и этого было достаточно. Она вся просияла и с благодарностью вложила свою черную шпильку в холодные ладони мужчины со словами: - Буду ждать вас завтра на Гамлете, чтобы посмотреть на мир без романтики. Чангюн тут же возненавидел себя за слабость, выраженную в таком низком и подлом поступке. Совсем не хотелось очернять её целомудрие и, тем более, разрушать свои моральные принципы ради выгоды, но глубоко засевшая в груди обида за родных просила самоотверженности и жертвенности. Увидь его отец или мать — непременно отказались бы от сына, но другого выхода у капитана не было. С сожалением подметив, что девушка заслуживала мужчину куда лучше него самого, Чангюн нашёл в себе силы принять реальность, где Сакура была Офелией, но никак не Джульеттой. Его Джульетта умерла ещё в пятнадцать лет, а после иных Джульетт мужчина не встречал. - Как доехал? - вежливо поинтересовался Минхён, присев на корточки перед уличной бродяжной собакой, чтобы накормить её. Рядом всё так же без устали крутился японский водитель Кейто, несколько месяцев назад приставленный к Ли. Чангюн посмотрел через плечо на японца, нерасторопно шагающего позади, и только потом взглядом указал на ближайший прилавок с китайскими леденцами. Ему о многом хотелось поговорить с другом, с которым поневоле расстался на долгие три месяца, но с самого утра, когда он выехал из дома кисэн, его то и дело перебивали или он находился под явным наблюдением других офицеров и полковника. За три месяца Минхён заметно набрал в весе: лицо его больше не выглядело болезненно худым, а узенькие мальчишеские плечи, наконец, обрели мужскую притягательность. Теперь он выглядел на свой возраст, а то и старше из-за аккуратно постриженных усов под носом. Было трудно в это поверить, но в семейном очаге ему, казалось, гораздо лучше стало. - Дорога длинная и утомляет, но Сакура не давала скучать, - наконец ответил Им, когда Кейто остался у причала, и он на пару с другом шагал по новому военному кораблю. К счастью, пока корейские рабочие плохо знали японский, а если и знали, были слишком утомлены, чтобы подслушивать их. - Это хорошо. Сакура не должна ничего заподозрить. Чангюн с сожалением хмыкнул и перевёл взгляд с просторной темнеющей глади моря на другое портовое судно, перевозящее из Пусана в Фукуоку сырьё для сборки оружия. - Прежде, чем я покинул Токио, Ю Ри помогла мне с колонками о рисовых бунтах. Я обратился к нескольким корейским печатным изданиям, и они обещали, что в начале следующей неделе на главных страницах будут эти новости, - бегло рассказал Им, попутно доставая из кармашка пиджака старый подаренный Сакурой портсигар. Удивительно, что это женщина обитала даже в самых мелких деталях Гюна, но так ни разу не смогла присвоить все эти части к себе. - А что Доён? Ты его не уговорил? - Честно говоря, - Минхён помог другу разжечь огонь, и один конец сигары загорелся. - Я с ним согласен. Сейчас не время для кровопролития. Зима близко, поэтому нам нужно помочь народу с сырьём и продовольствием. В этом году итак плохой урожай. Люди мрут, как собираешься их агитировать к бунту? - Вот именно, сейчас то время, которым нужно воспользоваться. Война закончилась, в самой Японии неполадки, как вы с Доёном этого не понимаете? - Ю Ри нас тоже поддерживает, - раздраженно перебил гневную тираду друга Им, в отличие от друга, увидевший, как живут в отдалённых станциях люди, пока ездил на поезде. Из-за приближающихся холодов единственное, чего желали эти люди, было не умереть от голода. - Прекрасно. Это дамочка сама сбегает в Китай и просит нас сидеть смирно на месте? - по голосу сразу стало ясно, что Минхён был не менее разочарован и раздражен всем сказанным Чангюном. Это случилось после встречи с Тройским (не знаю можно ли использовать настоящие имена) в Нью-Йорке, когда впервые их взгляды на будущее начали сильно разниться. Им утомлённо затянулся никотином и прикрыл веки, пряча взгляд во мраке от ужасающей его картины самоуничижения его родичей. Что-то в сердце ёкнуло, когда он понял, что с такими радикальными взглядами они не уживутся. Чангюн верил в революцию пролетариата, но не был уверен в её силе при лютом холоде и зиме, стоящей у порога. Он-то видел рисовые бунты собственными глазами и знал, что преступная безжалостность японского правящего класса не даст выжить их простому народу, который итак остался на произволе. Для него главное было известить их о происходящем и медленно, но верно подготовить к централизованной революции. - Не стоит так отзываться о нашем друге. Она не сбегает, а пытается защитить себя, как и все мы, - исправил Чангюн, но увидел приближающегося к ним военного генерала Адачи, ещё только в январе отправившегося в Сибирь. Он выглядел неплохо для того, кто несколько месяцев осаждал чужую страну и «пытался» вернуть старый строй, но ходил он, хромая и полностью опираясь на деревянную трость. *** Минхёк за последние восемь лет никогда не заглядывал в храмы и стремительно покидал их, когда под чьим-то руководством оказывался там, но сегодня он впервые за четыре года отважился по собственному желанию заглянуть в один из ближайших божьих святилищ. Его сопровождала одна из кисэн по имени Ю Джин, которая не отличалась от когда-то дорогой сердцу Чангюна девушкой почти ничем, за исключением внешних данных. Они были по-разному красивы, но в душе они обе были добры и наивны. Минхёк даже представить не мог, как такая девушка вообще могла выжить где-то наподобие дома кисэн, словно в пустынной земле пророс сияющий цветок любви, но вскоре обещал погибнуть под выжигающим солнцем. - Вы похорошели, - смущенно призналась Ю Джин, аккуратно откладывая своё кашемировое пальто в сторону, как только босоногий монах зашёл в молитвенную через другой, внутренний, вход, но ещё не начал что-то говорить. Минхёк нежно улыбнулся девушке и сел рядом, еле борясь с желанием потрепать той её тщательно собранные волосы. Если бы не дефектность своего организма, певец очень бы хотел полюбить именно Ан Ю Джин всем своим возможным естеством и душой, ведь она была хороша настолько, насколько это было возможно в столь нелёгкое время. Его сердце ещё с рождения оказалось неверным. Запах благовоний разнёсся по всей комнате, и монах встал в свою привычную позу, чтобы начать церемонию поклонения. Все остальные пришедшие последовали за ним, и Минхёк с ужасом заметил, как его грудь бешено заколотилась, будто бы он мог стать частью чего-то большого. Минхёк не знал, верит во всё это или нет, но его мать с детства поклонялась всем имеющимся и значимым Богам, поэтому ради неё мужчина всегда старался сосредоточиться на собственных мыслях, но после неожиданной встречи с живым и здоровым господином Чангюном Мин почувствовал, будто бы он обязан кому-то. Какой бы ни была их встреча, и к чему бы она ни привела, человек, которого Минхёк долгое время считал мёртвым, оказался живым, а самое главное он был в безопасности. Ему не приходилось ходить по острию ножа и прилагать усилия, чтобы смотреть на отвратное лицо страшного Чжухона, не надо было улыбаться ему, а ещё у него была даже невеста. По крайней мере, он был счастливее своего жалкого слуги. - Спасибо, что позволили ему жить, - пробормотал певец, совершив последний нужный земной поклон. Сердце, наконец, успокоилось, а его мокрые руки снова стали холодными. - Почему мне кажется, что у вас что-то ужасное случилось? - спросила Ан, как только они закончили с молитвой и оказались на улице. Она обратно надела своё пальто и теплее укутала шарф вокруг шеи, так же завязав его у Минхёка. Хэнсу хотел пожать плечами, на время отмахнувшись от расспросов подруги, но что-то в нём не позволило это сделать, и ему пришлось признаться: - Чтобы ты сделала, если бы кто-то из твоей семьи, которого ты считала мёртвым всё это время, оказался жив? - Наверное, помолилась бы за него и поблагодарила, что он не умер, - недолго думая, ответила кисэн, в точности повторив всё, к чему пришёл Минхёк самостоятельно, а после неуверенно пояснила. - Если бы мои родители были живы, я бы не смогла рассказать или показаться им на глаза. Лучше мне наблюдать за ними со стороны, чем позволить им узнать, в кого превратилась их дочь. Они умерли бы от стыда. А вы? - Да, я сделал бы то же самое, - согласился Мин, приняв окончательное решение, с которым не мог свыкнуться с того дня, как увидел запыхавшегося в военной шинели господина Има. - Люди врут, потому что ложь сладкая, и в этом нет ничего плохого, - скорее для себя, чем для кисэн, добавил Минхёк. - А к чему был вопрос? Кто-то из ваших близких, кого считали мёртвым, жив сейчас? - вежливо поинтересовалась Ан, с любопытством поглядывая на певца. - Нет, ты же знаешь, что отец всё ещё здоров и живёт в Маньчжурии, а на похоронах моей матери ты была сама. Мне стало лишь интересно, - бескорыстно соврал Минхёк, напоминая себе ту слепленную из ничего историю, с которой он пришёл к воротам дома кисэн. Некогда богатый маньчжуриец, разоривший все семейные заслуги и приехавший в Чосон для заработка. По правде говоря, он ни разу не бывал нигде за пределами Кёнсана и Пусана, и всё же это не мешало ему рассказывать небылицы про страны, где ему удалось побывать во время юношества и даже состряпать легенду про музыкальную академию в Японии, благодаря чему его сразу приняли, чтобы развлекать японских господ. Всем вокруг казалось, что мужчина перед ними никто иной, как страдалец с тяжелой судьбой, но неимоверно гениальным лицом. Богатые женщины, предоставленные самим себе из-за занятости мужей, предпочитали певца в свой круг близких друзей, а мужчины же приглашали его на званые вечера, как талисмана хорошей сделки. Ю Джин понимающе закивала и устремила свой взгляд куда-то вдаль, где, как ей показалось, она увидела довольно знакомое лицо вчерашнего гостя. - А это не ваш друг? Минхёк последовал за взглядом кисэн и так же заметил знакомое лицо господина Адачи в сопровождении Чангюна и кого-то, кто был одновременно похож на японца и корейца. Они о чем-то спокойно беседовали, и Гюн время от времени слабо улыбался в ответ, поддерживая друзей. - У вас такой красивый друг, да и оказывается, достаточно влиятельный, - призналась Ан, явно имея в виду не Адачи, а Чангюна. Минхёк был истощен терзаниями о своём прошлом хозяине и устало усмехнулся от мысли, что в каком-то роде они слишком привязаны друг к дургу, как если бы в прошлой жизни они были мужем и женой. Он уж было решил пройти мимо них незамеченным, чтобы не опоздать на последний поезд до Кэйдзё и вернуться быстрее в привычный мир Чжухона, где его любили, как могли, и лелеяли влюблёнными взглядами, но не смог сказать себе «нет». Когда он знал, что Чангюна нет, ему жилось куда легче, но узнав же, всей душой и телом мужчина стремился к раскалённым углям, что обожгут его. Разве могла любовь жить все восемь лет в одном сердце, задумывался он, но получал всегда один и тот же ответ. Жизнь без Чангюна оказалась никудышной, никчемной и пустой. Страшно было вспомнить, как ему жилось эти восемь лет без того, для кого было посвящено каждое его дыхание. Минхёк ступал по краю тонкого льда, глубоко наплевав на страх провалиться в пучину страданий и неудач, но всё равно шёл. То ли слишком сильно любил и скучал по своему Чангюну, что не мог справиться с собой при желании провести ещё один вечер в его компании, то ли был просто безумцем. - Ю Джин, ты можешь идти, думается мне, что не сегодня я вернусь в Кэйдзё, - мягко объявил о своих глупых намерениях хэнсу, тут же заприметив в глазах своей подруги смятение и тревогу. Она-то отлично знала о сущности отношений Чжухона и Минхёка, хоть и не была посвящена во все детали. Если постоянно раздражать тигра, спящего в своём логове, он непременно нападёт, думала Ан, но рассказать и предупредить не посмела, без единого слова сев в машину, поджидающую её возле храма. Мин и не послушался бы. Только набив шишки, он поймёт и, возможно, не совершит больше подобных ошибок, но более вероятно, он всего лишь снова и снова будет идти на поводу своих грязных желаний. - Господин Адачи, вы ли это, - слишком звонко поприветствовал сановника Минхёк, слащаво улыбаясь полному старику, всему обмокшему из-за пота. Японец не обделил певца вниманием и с громким гоготом приобнял его, радуясь такой неожиданной встрече со старым другом. - Вы, правда, так похорошели. Кажется, женщина, которую я вам посоветовал, очень помогла вам, - сладко соврал Хёк, уводя друга подальше от пожирающего его взглядом Чангюна и до боли знакомого мужчины, чьё имя он всегда знал, но прямо сейчас вспомнить не мог. - Да, она, оказывается, хороший лекарь. Уже два месяца не увядает, - с приятной негой в голосе признался Адачи, свои последние слова высказав уже непосредственно в ухо, чтобы не стать ненароком посмешищем для полковника и врача, которых, кстати, он совсем забыл представить. - А это, к слову, полковник Макото Кэзуки и военный доктор Хамадэ Рио. Минхёк ярко улыбнулся и вежливо представился каждому, ни разу не выдав, что знает обоих. Если хмурого Чангюна он узнал ещё стоя с Юджин, то озадаченного Ли Минхёна, чьё лицо, повадки, даже рукопожатие остались всё теми же, Минхёк еле вспомнил. Он-то думал, что поменявшись внешне и внутренне, будет трудно распознать старого семнадцатилетнего летнего Минхёка, но, оказывается, даже с неизменной внешностью ты можешь показаться чужаком. - Очень приятно познакомиться с вами. Буду рад, если и в Кэйдзё заглянете в наш дом кисэн, - с некой надеждой в голосе предложил Мин, немного обидевшись на Чангюна, не признавшегося, что они уже были знакомы. У Минхёка это вышло случайно: он врал по привычке, чтобы защититься, но, видимо, для Има или Кэзуки это не имело никакого значения. Он готов был притвориться незнакомцем и просто безмолвно шагать позади Адачи, что в сердцах разозлило Хёка, который хотел подразнить в ответ Чана. На улице вечерело, поэтому Минхёк аккуратно предложил чиновнику заглянуть в дом кисэн и отпраздновать удачное окончание войны, на что тот быстро согласился, с удовольствием желая разделить такой праздник со своими знакомыми, на что и было изначально рассчитано. Мин с особой тщательностью приступил к выбору девушек, пока для его особых гостей готовили пышный стол со всем изобилием алкоголя, специально заказанного у заграничных торговцев, заметно отличавшегося от традиционной выпивки. - Это называется «водка». Вы, наверное, уже успели попробовать её, пока были в русских землях, - рассказывал Мин, добродушно наливая каждому из гостей спиртное, пока трое девушек мелодично играли на струнах кото. Потом они приступили к распитию алкоголя с ещё большим градусом, которое называлось «виски» и особой популярностью пользовалось в Японии. Адачи быстро охмелел, что к третьему часу распития он не особо понимал, что несёт, и любовно ластился к молодой кореянке, приставленной обслуживать его. Прибавились ещё музыканты, и в этот раз они сыграли незнакомую слуху Минхёка песню, и Чангюн, пьющий очень медленно, растягивая вкус каждого напитка, едко ухмыльнулся и впервые за весь вечер посмотрел Мину прямо в глаза. - Вы не узнали эту мелодию? - насмешливо спросил он, а хэнсу, обескураженный от внезапного внимания к себе, призадумался, где же он мог слышать эту музыку. - Китайская народная музыка. Неужели не узнали? - Конечно, узнал, но не понял, как должен был ответить, - растерянно подал голос он, стараясь быстрее закрыть эту тему, и снова потянулся за горлышком стеклянной бутылки. - Что ты врёшь, негодяй! Это же песня Массая, - пьяно ругнулся Адачи, еле удерживая себя, чтобы не упасть. Кисэн, что сидела рядом, оказалась очень терпеливой, поэтому не разозлилась или не подала виду, что зла, когда он беззастенчиво прислонился к её груди щекой. - Не слушай его, Чен Ланг, сейчас мы его накажем за такое. А ну-ка спой нам, - продолжал пьяно лепетать генерал, и все, сидевшие рядом, вежливо расхохотались, считая, что тут же всё забудется, но Адачи был непреклонен и продолжал требовать, чтобы Чангюн тут же встал и спел ему. Полковник обескураженно посмотрел сначала на чиновника, настойчиво желавшего веселья, а потом и на Минхёка, не ожидавшего подобной реакции, но сразу понявшего, что для его бывшего господина это позор. - Я спою. Должно быть у нашего господина Чана совсем слуха нет. Нечего нам страдать из-за этого, - весело объявил Мин, встав рядом с музыкантами. Чангюн был ему искренне благодарен, но не мог забыть четко услышанное «господин Чан», почти незамеченно пролетевшее мимо его ушей. Если бы он был достаточно пьян, он бы подумал, что сам придумал, но пил он редко и без повода не напивался, поэтому оставался трезвым, как стёклышко. *** Как только усадил генерала Адачи и своего друга в разные автомобили, Чангюн неохотно вернулся внутрь, чтобы забрать свою верхнюю одежду, где всё так же ждал его Минхёк. Ему было одновременно стыдно и странно разговаривать, слащаво улыбаться и что-то лепетать про то-сё, прекрасно понимая, кем они друг другу являются. Обиднее всего было слушать явное, но такое искусное враньё Мина, которого и не обвинишь во лжи. А в чем, кстати, дело, ведь с недавних пор они незнакомцы, волею случая столкнувшиеся на одинокой улице Кэйдзё. «Всего лишь знакомые незнакомцы,» - подтвердил Им и шагнул навстречу певцу, который, кажется, весь вымотался, развлекая гостей Чангюна, и заснул, склонив голову вниз. - Шея же будет болеть, - пробормотал он, аккуратно подняв голову хэнсу вверх, но он тут же непослушно упал к коленям Има. Если бы они не находились в отдалённой комнате, то Чан постеснялся бы и ушёл, но искушением было то, что они остались одни. - Вы так хорошо постарались, чтобы выжить. Он с нежностью перебирал вьющиеся волосы своего старого друга и слуги и, слыша эти запахи свежих цветов, исходящие от чужой головы, еле боролся с собой, чтобы не припасть носом к нему. Если бы не весь этот ужас, занявший в их жизни достаточно весомое положение, то он не постеснялся бы сказать, что Минхёк его спутник по жизни. Извечный друг и любовник в одном лице, а ещё с недавних пор он новая Джульетта Чангюна. - Спасибо вам за это, любезнейший Минхёк. Ещё было много писем. Очень много писем, что хотел написать Мин собственными руками, но из-за неграмотности только и мог просить друга об одолжении. Хёнвон ни разу не упрекнул влюблённого юношу в наивности чувств к более зрелому человеку, который к тому же был его же пола, но с наслаждением усмехался, тратя чернила на весь этот, казалось бы, бред. Че не знал, что, как для Минхёка, оказавшегося в плену неправильной любви, так и для Чангюна, каждое слово в этих письмах означало ещё один вдох и выдох. Скорее даже, возможность прожить следующий неимоверно тяжелый день. Он помнил каждое из них наизусть и мог процитировать любую строку, идущую из глубины души его тайного любовника, и в этом он видел истину романтики. Та, что пряталась в одиночестве, но всегда притягивала Чангюна к Минхёку. «Вы мне нравитесь, но я не нуждаюсь в признании побед и в ваших ответных письмах, посему прошу лишь знать о моих чувствах к вам, кто ненадолго исчез из моей жизни, а также быть в порядке вдали от меня, который вас преданно ждёт». - Что вы делаете? - сонно уточнил Мин, медленно разлепляя веки и различая при ярком освещении ламп лицо своего старого хозяина. Чангюн испуганно убрал руки, скинув с себя Минхёка, а тот, поняв, что к чему, блаженно усмехнулся. - Что? Снова подумали, что я ваш верный слуга? Им не счел достойным ответить на этот вопрос и пристыженно отвёл глаза в сторону. - Знаете вы про историю Ромео и Джульетты? - теперь пришло его время спрашивать. Он весь вечер хранил молчание, теперь же хотел вдоволь наговориться. - Нет, - признался Минхёк. Несмотря на то, что его знания были куда выше знаний прошлого Мина, всё же заглядывать в европейское искусство он не осмеливался. - Это из пьесы английского писателя. Два влюблённых из враждующих семей ради любви убивают себя. Джульетта, которая должна была выйти замуж за другого, решает принять снотворное и притвориться умершей, но Ромео, которому письмо с этим планом не доходит, убивает себя, а Джульетта, проснувшись и оставшись совсем одна, без любимого, так же накладывает на себя руки, - кратко повествовал Чан, попутно вспоминая громкий плач молодых девушек из соседней ложи. Если бы не та ночь, был бы у него шанс как-то узнать, что Джульетта жива? - Что за ненужная трагичность, - бодро усмехнулся Минхёк в ответ. Такой реакции Чангюн не ожидал, надеясь, что Мин поймёт скрытый смысл сказанного. - Неужели все англичане такие драматичные? - слово «драматичные» он произнёс немного с акцентом, еле выговорив главные звуки, которые сильно отличались от английской версии. - Скорее французы. Они настоящие короли трагизма. Читали Кафку? - Минхёку снова пришлось отрицательно покачать головой и устыдиться того, в каком узком мире он жил. - Он, конечно, не француз, но иногда пишет в стиле Франции (я не могу этого утверждать, потому что читала всего две, но в какой-то мере, наверное, писатели того времени писали также грустно и сюрреалистично). В одной из своих историй он пишет о чутком и добром мужчине по имени Грегор, который превращается в жука и вот так теряет свою человечность, но в душе у него всё равно сохраняются былые добрые качества. Мин снова всё понял, но опять притворился, будто был наглухо туп и узколоб. - Правда? Я рад, что вы так много читаете и… Чангюн больше не намерен был слушать весь этот бред, поэтому быстро перебил мужчину своим низким басом: - Если Джульетта намерена оповестить Ромео о том, что она жива, или, если у Грегора сохранились те качества, которыми он был наделён, прошу позвоните в отель Мимару и спросите меня. Я там останусь ещё на полторы недели и с нетерпением буду ждать вашего звонка. Но Минхёк не намерен был звонить. Ю Джин была права, да и зачем было снова нарушать тот покой, которого он еле добился ради чего-то мнимого, как любовь?