sexy, free & single

Я — твоя музыка. Такая вот строчка из сердца. Когда придёт время, оно будет глубоко высечено в твоём сердце.

Чжухон совсем не спал. В последнее время его постоянно мучила жажда, поэтому по ночам ему приходилось не раз выбираться в сортир во внутреннем дворе дома. Мужчина с неважным видом огляделся вокруг и слышал всю ту же безмятежную пустошь. Если и веселились люди, заливая в глотку саке, это происходило за его домом. Сделав свои дела под непрекращающийся мужской вопль, он вытер руки о накрахмаленную бумагу и надел обратно пижамные хлопчатые штаны. Чжухону стало интересно, кто это ночью не давал ему с удобством улечься в постель, поэтому с масляной свечой в руке вышел во внешний двор. У кабаре, в конце улицы, юноша, поднявший своими криками все ближайшие дома, с отчаянными мольбами упал на колени, вцепившись в щиколотку хозяина ресторана. Было достаточно холодно, несмотря на то, что снег шёл от силы два-три раза в год, поэтому Ли недоумевал, почему мальчик перебирался по грязным лужам растаявшего снега в одной лишь льняной рубашке и вязанном шарфе. — Пожалуйста, господин, пощадите! Я больше не буду ничего брать! Клянусь, клянусь, клянусь! — в истеричном припадке юноша, кажется, уже плакал, пока другие рабочие пинали его по рёбрам и бёдрам. В полумраке нельзя было увидеть лицо парня, но его взъерошенные кудри под лучами фонаря показались Чжухону очень милыми. — Брать? — хозяин кабаре ухмыльнулся. Чжухон этого не видел, но мог расслышать в пьяном голосе нотки издевательского смеха. — Грязный вор! Ты не взял, ты украл у меня на кухне еду, а знаешь, что бывает за такое? Юно присел на корточки и взял в руки подбородок парня. Ли вспомнил, как вчера тот сам ходил перед ним на задних лапах и готов был целовать пятки, если понадобится. Теперь же кролик старался показаться волком перед мышкой. Чжухону было противно наблюдать за этим представлением, так что он зашёл внутрь, но приказав своим людям, чтобы те замолкли. На утро, как и вечером, Ли уже забыл о вчерашнем мальчике, приписав ещё перед сном к числу безнадёжных смертников. Слишком много смертей видел в последние годы, оттого выработал иммунитет. Вспомнил о нём лишь тогда, когда этот самый мальчик упал перед его повозкой у дома. В руках он держал простой кухонный нож, и за ним по земле плелись густые пятна крови. Если бы не кудри и не одежда, Чжухон бы не узнал, но, удивившись тому, что юноша оказался живым и относительно здоровым, он спустился к нему. Смертник испуганно вытаращился сначала на коней, перегородивших ему путь, а потом на Чжухона, глубоко в душе надеясь на него, как на единственный спасательный баллон. Кажется, он был тем ещё мышонком с дрожащими руками и слезами у кромки глаз. Мальчик уж было снова побежал вперёд, как только услышал с конца улицы истошные вопли женщин, пока на улицу выбегали несколько подручных Юно, но Чжухон не дал ему это сделать. — Убил кого-то? — в лоб спросил якудза, внимательно разглядывая лицо юноши. Вблизи оно оказалось гораздо привлекательнее, несмотря на ссадины и синяки, усыпанные по всему телу. У него был острый прямой нос, к счастью, не разбитый, отточенные беднотой и голодом скулы, узкие миндалевидные глаза медового цвета и бледные тонкие губы. Брови, как и волосы, были густыми и придавали его лицу мягкости. — Нет, — неубедительно отнекивался он, стараясь избежать прямого взгляда, но цепкая хватка якудза под локоть ему этого не позволяла, и приходилось отвечать, глядя в глаза. — Нет? — Чжухон криво ухмыльнулся. — Нет, — твёрже выдал парень. — Ну, тогда тебе моя помощь не понадобится? Чжухон исследовал почву. Хотел узнать, каков порог страха у юноши. За его спиной заверещали несколько охранников кабаре. Они заметили убийцу, недавно бывшего смертником, и мальчик понял, что с ним случится через несколько минут. — Помогите! — взмолился он, не совсем уверенный в человеке напротив, но не имевший других вариантов спасения. Чжухон понял, почему его мольбы так нравились Юно в тот вечер. Его глаза умели смотреть так, как если бы он был божеством, и это не могло не понравиться. — Уведите его внутрь, — приказал Ли своему подручному, а сам вместе с кучером остался ждать на улице. Помощники Юно увидели скрывшегося за забором убийцу, но к якудза боялись подступиться, поэтому вернулись обратно в ресторан, чтобы расказать всё главному. Чжухон лениво вытер кровь на тыльной стороне ладони, оставленную мальчишкой, и зашёл в дом. Ему стало крайне интересно, как тот, кто два дня назад еле выжил после сильных побоев, не испугался прийти снова, не говоря уже об убийстве. — Так, как тебя зовут, напомни-ка. Как только перешагнул порог апартаментов, предоставленных ему самим генералом Мияваки, метившим на пост мэра, Чжухон обратился к юноше. Смертника не пустили внутрь дома без прямого приказа, поэтому он остался ждать у входа. — Я не называл вам своего имени, — хрипло огласил юноша, на что Чжухон чутко рассмеялся. Несмышлёный, но больно запуганный, заключил Ли, понимая, что тот боялся не за себя. Скорее, за кого-то, для кого и воровал. — Назови, мальчик, назови. Чжухон впервые за много месяцев терпеливо относился к кому-то, учитывая, что смертник был от смерти всего в нескольких шагах. Ему было весело и ничего более тогда он не испытывал. — Гон, — с серьёзным видом солгал юноша. В том, что он лгал, у Чжухона не было сомнений, но ему стало интереснее, почему парень лгал. Случайно вспомнился рассказ полковника Нори, тайно признавшегося, как это весело — пытать людей. Те порой готовы стать любым скотом, чтобы кнут не коснулся его семьи или родни. Здесь было что-то похожее. Стремился ли он защитить свою любимую или же маму, а может, вообще был партизаном? — А настоящее? Юноша дёрнулся, но не спешил себя выдавать. Точно было что-то, о чем он не хотел рассказывать. — Гон, — увереннее повторил парень. — Сука, думаешь, я такой тупой? Чжухон поднял рукоять вакидзаси, и недлинный меч оказался у шеи. Тот испуганно вжался в стену, одарив якудза каким-то странным дежавю. Помнил ли то сам парень, но Хон был уверен, что встречал мальчика ещё задолго до того, как их пути пересеклись сегодня ночью. — Минхёк. Меня зовут Минхёк. Правда, — дрожащими губами выдавил смертник. Вот оно, вспомнил Чжухон, заметив диалект юноши. Он точно был из Тоннэ, как и сам Чжухон, а ещё — якудза был уверен — он был тем, кто выжил в резне год назад. Был ли мальчик господином или слугой, ещё надо было узнать, но теперь Чжухону стало известно, что смертник убежал от смерти не в первый раз. — Хорошо. Кого ты убил, Минхёк? — Ли убрал нож с горла Минхёка и отошёл назад, внимательно разглядывая его посиневшее лицо. — Юно, — смысла лгать не было, так что Мин выдал всё, как есть, но оправдываться не стал. Это было его решение, и, как сам считал, он имел полное право на это. — А кем работал в кабаре? — быстро перевёл тему Ли, считав по глазам юноши его нежелание рассказывать о случившемся. Что бы там ни было, Ли и сам порой позволял себе становиться божеством и располагать чужими судьбами, к тому же десять лет назад он был таким же смертником. — Помогал певицам с их номерами, — неуверенно признался Хёк, пользуясь шансом забыть омертвлённое лицо Юно, застывшее у него в радужках. — Сам петь умеешь? — снова задал вопрос Ли. Мин кивнул. Кажется, якудза был одним из тех людей, кого больше бесила чья-то ложь, чем его безумность или преступления. — Спой. Минхёк оглянулся на остальных якудза, но те и бровью не повели, оставаясь всё таким же скупыми на эмоции. Он задумался, было ли это правильно, петь кому-то такому? Не выглядело ли это в глазах воинов неудачной шуткой, жалкой надеждой на подобную же жизнь, но у него были свои причины не умереть, поэтому осмелился открыть рот и запеть: — Одной зимней ночью под падающим снегом Чьи-то руки укутали меня в шарф. — Нет-нет-нет! — Чжухон покачал головой, спущенная на глаза челка приподнялась, открыв юноше тот уродливый шрам у уха. У него не было уха, с ужасом отметил Мин, ища глазами иероглиф на рукояти катаны. Теперь он вспомнил, как в прошлом году в это же время пересёкся с ним на улицах Пусана и чуть не умер. Он задался вопросом, не были ли они теперь на равных? Имела ли вообще место его ненависть тогда, когда сам лишил кого-то отца, мужа, семьи? — Если хочешь жить, спой что-то весёлое. Что-то, что мне понравилось бы. И танцуй. Мужчина присел на ближайшие подушки и позволил своим людям подпустить юного певца к себе. Под ярким освещением высоковольтных ламп и без нагнетающего чувства страха Минхёк мог лучше разглядеть острые выступающие черты лица якудза. Он не походил на красавцев, каким был господин Чангюн, да и выглядел гокудо устрашающе, словно на острие его ножа ещё с рождения легли судьбы нескольких тысяч людей. Мужчину настигла преждевременная старость, поэтому на его тёмных длинных кудрях нередко можно было заметить сереющие корни. Его узкие чернильные глаза считывали юношу без особых трудностей и заглядывали в самую душу, выволакивая оттуда примитивный ужас за жизнь. Люди в его время уже давно перестали бояться смерти, но вот этот человек, напротив, был воплощением всего тёмного и страшного. Если бы захотел, якудза бы, не моргнув и глазом, перерезал ему горло ещё у повозки, а учитывая, что он этого не сделал, Мин догадался, что был ему чем-то интересен, но он ещё не мог догадаться, какого именно рода был этот интерес. Ему весело или жаль? Ему нравится Минхёк или чувства всесильности над обессиленным и обездоленным Минхёком? — Ты вообще когда-нибудь любила меня? Или я всего лишь ещё один мальчик? Время, проведённое с тобой, продолжает давить на моё сердце. Люблю, люблю, снова люблю, Снова люблю тебя. Время, проведённое с тобой, продолжает давить на моё сердце. Как ты смогла разжечь страсть в моём сердце? Как смогла пригвоздить моё сердце к себе? От одного лишь твоего взгляда моё сердце замирает. Ну, любовь моя, полюби же меня снова. Чудесные пальцы Мина танцевали над роялем. Ничем не отличавшиеся от бабочек, они порхали над каждой клавишей, и часто покидающая хозяина музыкальная аппаратура в каждой весёлой ноте выдавала свою печаль. Видимо, она тоже скучала по белоснежным длинным пальцам Минхёка, подумал Чжухон и пригубил ещё один стакан американского ликёра. С приездом послов из Нового света рестораны заполнились подобными напитками, после которых просыпался лишь через два дня. Гокудо не особо любил пить, но времена оказались такими, и он часто находил спокойствие в паре-тройке стаканов алкоголя. Минхёк снова энергичнее запел своим медовым голосом последние строчки песни, и зал наполнился восхищенными возгласами женщин, устроивших «поздний завтрак» в ресторане отеля «Аика». Чжухон не знал хорошо этих дам, но они были близкими друзьями Минхёка, поэтому из уважения к нему не смел попросить женщин заткнуться и не подпевать. В конце концов, они должны были догадаться, что не имели слуховых данных и звучали не лучше гортанного хора куриц ранним утром. Наын, обеспокоенная вечерним приёмом послов у себя, взволнованно бегала по залу, управляясь с каждой неполадкой самостоятельно. Как заметил Ли, эта женщина всегда делала всё сама, не доверяясь в работе никому. Это её и губило. Ей был сорок один год, и на её немолодом лице выступали несколько морщинок и пролегали длиннющие тени бессонных ночей. На тёмных редеющих волосах всё чаще появлялись седые корни, но, по правде говоря, Чжухон от неё ничем не отличался. В свои тридцать шесть он выглядел старше неё. — Ну и как? — спросил Минхёк у Наын и своих подруг. Те благосклонно закивали, и певец сошёл со сцены, двигаясь в направлении столика Чжухона. Ли отпил последний глоток ликёра и расплылся в ухмылке. Наблюдать за движением тонких красных губ и алеющими щеками Мина было удивительно прекрасно. За окном шёл снег, и прохладный воздух из вестибюля проходил в ресторан. В такие моменты особенно хотелось зарыться руками под молочную фланелевую рубашку Хёка под жилетом и согреться вместе с ним от холода. — А как вам? — нарушил тишину в мыслях Чжухона быстро подошедший певец. Они не виделись всего несколько дней, и ни один за это время не успел поменяться, но якудза почувствовал, как защемило под рёбрами, когда древесный парфюм Мина обволок его дыхательные пути. Он, кажется, скучал, как это мог делать только любящий человек. — Как всегда, — «отлично». Из-за неумения выражать свои чувства последнего Чжухон не добавил. Сегодня он пах иначе: кожаным парфюмом, подаренным в прошлом Хёком, вперемешку с дымом табака и морозного холода. Он был куда лучше запаха прогнившей плоти и запёкшейся крови на одежде. Щеку и изуродованное ухо прикрывала длинная челка, а кудрявые волосы до лопаток были собраны бархатной лентой сзади. Таким якудза Минхёку больше нравился, но певец никогда бы это не признал и не сказал вслух. — Ну и как? — Минхёк улыбался в ответ, и его тёплые длинные пальцы перебирали в руках пуговицы на жилете. Ему невероятно шли костюмы любого вида и цвета, но особенно ему шли цветные костюмы с ярким бисером. В них он отличался от зрителей в зале и походил на некую звезду, случайно пойманную в золотую клетку. К сожалению, Чжухон не мог насладиться этим видом, потому что был обязан вечером сопровождать послов. Якудза никогда не скрывал своей ненависти к Америке и считал её полностью прогнившей, но так же, как и Мин, был обязан прислуживать им, обеспечивая защиту. — Как провёл выходные в Фудзане? — дежурным тоном спросил Чжухон, лисьими глазами исследуя приближающуюся к ним Наын. Даже издалека Ли мог заметить, что под её расплывшимися в улыбке алыми губами скрывалась какая-то просьба. — Хорошо. Нужно было кое-что передать там, вот и поехал, — привычно соврал Минхёк, вальяжно откинувшись на спинку стула. Иногда он сам не понимал, зачем врёт, если мог признаться, что всего лишь сопроводил своего нового знакомого до города. Ни больше, ни меньше, но привычка лгать так засела корнем в его жизни, что чаще всего ему было легче соврать, чем подолгу объяснять правду. Чжухон пропустил мимо ушей очевидную ложь и затаил дыхание, когда Наын всё же добралась к их столу. У него снова украли то короткое время, которое он мог провести в компании Минхёка. — Минхёк, мне нужно кое-что тебе сказать, отойдём? — она положила ладонь на плечо Мина и с нежной улыбкой кивнула Чжухону. Казалось, будто её совсем не стесняет уродство якудза, а даже поражает. — Что-то срочное? — спросил в ответ Мин, не особо желая отходить от стола. Он итак не был обязан петь и развлекать американцев, но согласился лишь из-за дружбы с Наын, и чувствовал, что сейчас она что-то такое да скажет. — Да, очень, — твёрже сказала Ким, взглядом убеждая певца всё же отойти в сторону. — Тогда давайте позавтракаем или поужинаем завтра. Я лично договорюсь с хозяйкой «Миюки» и организую нам стол, — обольстительно улыбнулся Мин и поднялся со стула, не дав Чжухону время прочитать в его ответе правду, но позволив кивнуть, как если бы это разрешение имело вес в их отношения. *** — Спасибо, — вымученно поблагодарил Минхёк, удобно устроившись на диване за сценой. Наын холодно хмыкнула в ответ, и Мин не мог не спросить в лоб: — Ты его любишь? Если Ким и растерялась от вопроса, она не выдала себя и громко фыркнула, как бы говоря: «в кого? Неужто уродливого Такаши?». Минхёка расстраивало, когда кто-то плохо отзывался или с укором смотрел на Чжухона, ведь это была только прерогатива, так что мужчина поспешил оправдать друга: — А что? Чжухон хоть и не красивый, он сильный, и у него глубокая душа. — Тогда почему ты убегаешь от него? — Так я же любя от него убегаю. Хочу, чтобы наша дружба крепла. Если будем всегда вместе, нам может надоесть общество друг друга. Наын ничего не ответила, обратно выбравшись в зал, чтобы поприветствовать новых гостей, и оставила уставшего от долгой дороги певца отдохнуть. Мин и сам понимал, что сгородил глупость. Всё же так открыто унижать Чжухона было непозволительно, но мужчине после последней встречи с Чангюном хотелось разобраться в себе. Осталось ли у него хоть что-то человеческое. Имел ли он право снова заявиться в жизнь своего хозяина и потребовать от него тех же чувств? А вдруг Чангюн любил ту японку? Не все ведь оставались преданными одному человеку всю жизнь. *** Организовав охрану по периметру отеля и ресторана, сам Чжухон устроился у стола мэра и американцев. Ему неведома была причина съезда этих людей во владение империи, но он знал, что грядёт что-то важное после окончания войны, поэтому навострил уши, чтобы быть в курсе всего. Мияваки с важным видом представил гостям своего зятя и усадил его за свой стол, несмотря на то, что его звание и важность не позволяли этого. Строгое лицо мужчины показалось Чжухону знакомым, и в некоторых своих словах тот выдавал свои корейские корни. Они снова заговорили о тыловых работах, и Ахиро, казначей, назначенный самим императором, с присущим себе высокомерием объяснял гостям всю выгодность Кореи и мало-помалу наливал в их бокалы всё больше алкоголя. — У вас, кажется, не такая уж большая охрана, — упрекнул зять Мияваки, когда внимание к ним рассеялось, и они остались единственными молодыми за столом. — Достаточно, — равнодушно отозвался Чжухон, ещё в мэрии заметив излишний интерес его глаз на своих людях. — И всё же тут не насчитывается даже двух десятков людей. — Это не ваше дело, господин Макото. Прошу оставить это мне. — Я всего лишь переживаю. — Не переживайте. На сцену вышел облаченный в ярко-красный костюм Минхёк, и все взгляды теперь заострились на нём, разговоры умолкли, а под рёбрами Чжухона что-то защемило. Стоило признать и понять, что тем «чем-то» было сердце, но разве бывало сердце. Рядом сидевший Макото, наконец, встал и исчез где-то за рестораном, но никто не обратил на него внимания, кроме всюду осторожного и подозрительного якудза. Мужчина не появился даже тогда, когда Минхёк закончил последнюю ноту, а женщины за соседним столиком энергично похлопали завораживающему выступлению певца. Чжухон напряженно огляделся по сторонам и, не заметив приближающегося полковника, покинул общество своих знакомых за ним. Почему-то захотелось похвалить и Минхёка, раз он выбрался из удушливых разговоров о судьбе его бывшего народа, так что первым делом мужчина двинулся за сцену. *** — Так моя мама была жива? Чангюн яростно вбил Минхёка к стене и несильно ухватил тонкую шею давнего друга рукой, одновременно боясь оставить там свои следы или случайно его поранить. — Когда она умерла? — он повысил голос, и в его глазах теперь плясали тёмные демоны из прошлого. «Должно быть тебе больно». — Почему вы не нашли меня? Почему я не смог вас найти? — осыпал вопросами Минхёка Чангюн. Хёк, соизволивший перед отъездом указать место захоронения госпожи Нари, изначально не хотел признаваться или оставлять хоть какую-то надежду, что он всё же тот самый «Минхёк», но был вынужден из-за уважения хотя бы к своей матери. Певец в порыве чувств не учел лишь того, что Им осмелится заявиться через два дня и потребовать ответа от него на вопросы, на которые уже было слишком поздно отвечать. — Где вы были, черт возьми? Я искал вас везде. — Что вы делаете? — в крохотную комнату, предназначенную для артистов, ворвался Чжухон и, увидев Макото над Минхёком, поспешил обнажить свою катану. Полковник тут же опустил руку и отошёл к противоположной стене, пряча влажное от слёз лицо. — Просто разговаривали, хённим. Он случайно, — испуганно признался Мин, сам не заметив, как от страха заговорил на корейском. Певец считал, что давно забыл этот язык, но в момент исступленной опасности за жизнь самого дорогого человека он оказался готовым встать на колени перед Чжухоном и поклоняться ему, как божеству, лишь бы защитить Чангюна. — Уходите, — одними губами попросил он Има и позволил себе запустить ладонь в руку Чжухона с катаной, чтобы опустить её. — Чэн Ланг мой человек. Разговаривая с ним, вы разговариваете со мной и моим кланом. Будьте осторожны, — предупреждающе пригрозил Чжухон, обратно засунув меч в ножны, и услышал облегченный выдох Мина за спиной. «Называй меня хённимом, когда мы наедине», — просил Ли много раз, и Минхёк сделал это лишь однажды, вынужденный после смерти Нари где-то похоронить её. В тот день он навсегда отказался от своей свободы, подарив её Чжухону в обмен на беспечную жизнь, но, даже оказавшись в клетке, его взгляд никогда не останавливался на нём с любовью, его руки никогда не касались его с настоящей нежностью, а его голос никогда не дрожал из-за неистового страха за незнакомца, как это произошло сейчас. Как в той задорной песне, Чжухон задался вопросом: «как ты смог разжечь страсть в моём сердце?»