Red Maple Leaf

Он нашёл её за пределами бедного квартала, полностью одинокую и брошенную на растерзание одичалым и голодным псам. Её порванное в некоторых местах кимоно было испачкано приготовленной лапшой, сырыми яичными желтками, и разодранные на лоскуты широкие рукава совсем не прикрывали оголенные предплечья. Порезы на жемчужно-белой коже в бледно-алом свете бумажных фонарей казались дополнением к образу по оттенкам, застывшие полосы и капли крови, словно разрезающие чистейшее полотно художника нужные узоры. Жутко и очаровательно одновременно. Её губы шептали надрывно и слабо «помогите». Потрескавшийся и омертвевший слой почти что слезал маленькими кусочками, она не облизывала ссадины на них и неумолимо просила помочь. Совсем по-детски шмыгнула красным носом, отряхнула мокрые и грязные руки, но не вытерла об остатки своего одеяния. Питала надежду восстановить его за любые деньги в ателье, видать, много отдала, чтобы получить кимоно. Шелковый пояс крепко стягивал талию, но верхняя часть, всё такая же разодранная, давала увидеть обнаженную шею, плечи, и исхудалое тело немногим напоминало хрупкое после смерча дерево с белыми цветами. Она дрожала. Безостановочно, сильно и будто в предсмертной лихорадке. Ноябрьский промозглый вечер проникал в неё вместо со страхом, одерживал победу над оставшимися силами и постепенно делал из неё тряпичную, неспособную ни на что, куклу. Влажные после сильного ливня волосы слиплись, и присмотревшись, Кадзу понял, что кровь принадлежала не гейше. Между уложенными каменными плитами всё ещё тонкими струйками текла кровь, и внимательно осмотревшись, он увидел тучное тело знакомого мясника из лавки за углом. Неумело нанесённый удар в шею не стал причиной его смерти. Что-то другое, более сильное, позже оторвало ему голову и по искаженной болью физиономии стало ясно, что умирал тот в страхе и агонии, не скупясь на крики и бесполезные просьбы. Район такой, что отплати ты в знак благодарности целым дворцом — никто за тебя не вступится. Бедняки знают, что после восьми часов вечера на улицу выходить слишком опасно для здоровья и своего же дома, который могут ограбить. Подле неё валяется тот самый нож с окровавленным остриём. Она не смотрит на него, словно боится, что посмотрев вновь, опять бросится убивать. Глупая и беззащитная. Думает, что теперь оружие стало её врагом, очернило и испортило белоснежную репутацию гейши. Высеченные на клинке иероглифы светятся под фонарями, Мэй знает их значение, и потому убегает от реальности в закрытый мир внутри черепной коробки. Её заплаканные глаза пусты, остекленевший взгляд направлен в никуда, и укоризненный голос внутри тихо беснуется от поражения в битве, в которой он даже не участвовал. А мог. Мог на десять минут раньше прискакать к постоялому двору, если бы его не задержал кузнец, что требовал больших денег за починку катаны. Тогда бы и этого могло не произойти. Чёрт с ним, с мясником, которого завтра же забудет Кадзу. Руки Мэй теперь запятнаны убийством, и на всю жизнь гейша запомнит момент, когда от кричащего отчаяния защищалась. Безнадёжно пыталась провести переговоры, отговориться и вразумить напившегося сакэ пьяницу, но мрачно и безнадёжно в последний миг достала подаренный Кадзу нож. — Мэй? — Он присаживается напротив, ласково зовя её по имени. Шершавые и мозолистые пальцы ложатся на впалые скулы девушки, медленно движутся к подбородку, и приподняв её лицо, Кадзу всматривается в потемневшие зеницы, видевшие похоть в глазах мясника. Испуганный и затравленный взор устремляется на мужчину, она слишком резко отодвигается, и кусок ткани спадает с груди. Не верит ему, так пристально и недоверчиво смотрит на него, словно он не настоящий Кадзу, и краем глаза поглядывает на нож, уже полностью утеряв веру в добро и мир. — Здравствуй, пушистая, — успокаивает он, и невесомо закрывает её грудь оставшимися лоскутами, делая это так осторожно, чтобы Мэй не принимала его касания за грубые и чужие. Мурашки от холода овладевают ею, и, сжавшись, гейша лишь мотает головой, поджав трясущиеся от накатывающего плача губы. Отказывается принимать его поглаживающие прикосновения, и не на шутку тревожит этим. — Мне так жаль, Кадзу… — судорожно и не осмеливаясь взглянуть на него от стыда, срывается Мэй. — Я…я пыталась… Мне не следовало идти… Красный кленовый лист, прилетевший вместе с северным ветром, падает на её макушку. Кадзу прерывает поток бессвязных слов, подняв вторую руку, и всхлипывая, Мэй роняет голову на колени. Его учили контролю эмоций с детства, и сейчас он лишь сжимает и разжимает кулаки, сидя перед уничтоженной в пух и прах девушкой. Ни чувства гнева или злости, ни желания изуродовать труп, — всего один душераздирающий образ, появившийся, когда Кадзу только зашёл в переулок и увидел её. И необъятное желание сделать из неё такого же монстра, как и он сам, чтобы не видеть больше терзающих сознание картин. Но Кадзу быстро отбрасывает мысли в сторону. Она ни за что не согласится стать синоби и катаной скорее себя зарубит, чем сможет защитить. Подобрав нож и вытерев о тряпку, он прячет его у себя и протягивает руку Мэй. Терпеливо ждёт, пока та согласится, и тут же поднимает девушку на ноги, которые Мэй напрасно хочет спрятать за тканью. Он не хочет ей навредить. С позволения и короткого кивка прижимает к себе, осторожно ладонью погладив по спине и вселив малую уверенность в своей безопасности. Слёзы её подобно клинкам по груди, дрожащие пальцы, вцепившиеся в его шею, тяжёлым ядом всё тело парализуют. Не остаётся ничего кроме них и горечи, связавшей воедино в этот вечер. Кадзу учил, как защищаться. Отныне и навсегда, решает он, ни одна капли крови не прольётся с её рук. Призрачным спутником станет, но не оставит без своего присутствия.