Red Maple Leaf

Тёмно-красные панели в кабинете Такао настолько сильно мозолят глаза, что Мэй всю его речь сидит с прикрытыми веками, погрузившись в себя и слушая только одним ухом. Не то, чтобы ей не интересны планы её господина, — всю эту информацию она читала в записке, которую утром странный человек доставил к дверям. Разбудил к чертям на свидание, стучал в дверь так, будто соседи вот-вот подорвут дом или убьют его, и не дождался её, чем ещё сильнее выбесил. Зато новый тостер порадовал свежими и хрустящими тостами. Таким образом: чёрное пятно белым скотчем заклеили. — Мэй, — Такао, упершись кулаками в стол, глядел на неё, — ты вновь не слушала меня? — Одну и ту же информацию переваривать по пятнадцать раз? — Она сомнительно усмехается, откинувшись на спинку стула. — Это касается тебя в первую очередь. — Это я тоже слышала десять раз. — Мэй… — мужчина слабо качает головой, веля не продолжать с ним спорить. В тёмно-синих глазах ярким костром горит неодобрение. Искры молчаливого осуждения подзадоривают в ней шутливый настрой, и вытянув руку, девушка хватает тонкую прядку серых волос, закручивая на палец. Неотрывно смотрит на ровные кончики и, сравнив со своими, недовольно морщит нос от видимого различия. У неё с рождения непослушные и жёсткие волосы могли разве что с четвёртого раза расчесаться во всю длину, а у Такао всё настолько просто, что даже обидно становится. Зачем предводителю клана такие длинные локоны, которые не годятся ни в бою, ни в охоте и политических спорах? Мэй фыркает, но руки не опускает. Слишком заигралась с мягкостью его волос, что отходить теперь тяжело. — Ты помнишь про план? — Напоминает он ей, будто совсем не смущаясь блужданий её пальцев по прядям. — Помню, — лениво протягивает она. — Всё будет на высшем уровне, зачем так переживать? — Тебе легко говорить, — Такао отпивает холодной воды из стеклянного стакана, и нервно затягивает потуже пояс кимоно на талии. — В случае обнаружения меня повлекут к совету, на котором уничтожат в щепки, а вас всех, как свиней, пустят на мясо. Это в лучшем случае, — беспросветно добавляет, — а в худшем всех нас заставят друг другу кости переломать, и умереть не дадут. Чёртовы ублюдки, — шипит он и громко опускает стакан с водой. Несколько капель вылетают за края и приземляются на важные контракты у рук Мэй. Она с тихим ужасом наблюдает, как мокрые пятнышки задевают всё больше букв. — Моя семья понесла невообразимые убытки, чтобы уничтожить их, — не унимался мужчина, уже принявшись передвигаться по комнате, сцепив руки у носа и превращая разговор в монолог, — два враждующие семейства на острове — полбеды. — А что же тогда полная беда? — Мэй оторвалась от бумаг. — Наша нерасторопность. Неторопливость. Всё больше территорий уходят им, понимаешь? — Раздраженно и злостно выбросил дзёнин. — Если бы я мог хоть немного остановить время. Чонган твердит, что лучшим исходом до сих пор является затишье, но я так не могу! Он раздосадовано выдохнул. Пнул скомканную бумажку, упёр руки в бока и уязвлено взглянул на висевший над цветком портрет отца. Хмурое и тучное лицо Господина через полотно могло осудить, и поэтому Мэй на него особо не смотрела. Казалось, что иначе весь их клан узнает о секрете, рассказанном призраком с картины. Бред бредом, но паранойя не оставляла ни на секунду, из-за чего она постоянно искала в словах дзёнина скрытый угрожающий смысл. Все дела и споры между семьями не приносили ничего, кроме скуки. Мэй не горела быть правой рукой, но стала, и выполняла добрую половину обязанностей с отвратительной безответственностью, потому как касались они переговоров. Долгих и нудных разговоров, иногда ни к чему не приводящих. И если в Такао и присутствовало чужое для неё терпение, то в Мэй за все годы обучения не выработалось ничего подобного. Поднявшись, она подошла к нему, и коротко переступила личные границы, обняв и зарывшись носом в шею, которая пахла, словно горячий источник под красным клёном и в окружении цветов. — Расслабься, — просит девушка, подняв голову и глазами встретившись с его оценивающим взглядом. — Каждый в округе знаком и наслышан о тебе, и ни одному не взбредёт в голову вставать на другую сторону. — Речь идёт о выборе власти и диктатора, — он позволяет ей провести его к дивану, усадить, и охотно руками обхватывает талию девушки. Она пробирается пальцами в пепельные волосы, целует макушку и вздыхает от собственной беспомощности. — Обещаешь, что не оставишь меня? Вопрос, прозвучавший так грустно, заставляет её остановиться. Мэй напряжённо сжимает челюсти, не опуская взора. Врать в лицо кому угодно, но не ему. Не Такао, всем сердцем принадлежавшем одной ей, и чья кровь пролилась однажды за её жизнь. Забинтованные ладони держат Мэй крепко, будто пойманный плод бессмертия, и не дают сдвинуться с места. Она не отводит головы, продолжая бессмысленным взглядом прожигать сделанную по личному заказу катану на стене. Если приглядеться, то можно заметить её отражение в начищенном и остром клинке, дарящем смерть с одного удара. Один он решает, умереть тебе, или страдать долго, истекая кровью и нехотя смотря на раны. Искаженный и ставший грубым лик Мэй показывает ответ на вопрос Такао. Понежнее проведя пальцем по его лбу, девушка улыбается чистой улыбкой. — Не оставлю, — шепчет она, коротко взглянув на портрет отца Такао, и тут же пожалев об этом.

***

Капли горячей воды стекали вниз по стенке душевой, пар поднимался вверх, оставаясь под потолком едва заметным облачком. Внизу было немного прохладнее и паутинные ручейки стекали по девичьему телу к водостоку. Не нежась в объятиях теплоты, гейша бесцельно рисовала звезды на запотевшей поверхности, не слыша ничего вокруг. С каждый разом звездочки становились меньше, неаккуратными, и в конце похожими на пятно, нежели на фигуру. Мне нравится видеть, как ты зажигаешь свечи. Повтори это ещё раз. Мэй обещала не врать, но никак не могла избавиться от кокона притворства, в какой закутала себя сама без чьего-либо наставления. Уважаемому дзёнину и своему народу клялась, что ни одна частица лжи не проберется в слова, и злые духи не тронут её, не попытаются завладеть ею. Жертвоприношения ради статуса, присутствие Такао рядом ради авторитета и признания Мэй, как женщины со своим мнением, к которому по негласному приказу нужно прислушиваться. Всё ради того, чтобы сейчас, сидя в душевой, думать об одной цели и ненавидеть каждой клеткой другие. — Твой огонь обжигает сильнее. И наша страсть с тобой — как добровольные игры с разожженным костром на глазах у родителей, — он выкидывает окурок сигареты и невозмутимо забирает у неё стакан с вином. — Неплохо. Нашла себе горючего? Хлёстким ударом плетки его взор проходится по груди. Его присутствие ощущается подсознательно, сердце неистовым пламенем начинает жечь и тугие струи обжигающей магии вместе с кровью по венам несутся стремительно. Словно укол магнезии Мэй расслабляет и дышать становится труднее. Всё дело не в температуре воды. Выжидающий взгляд Кадзу из прохода двери цепляет, и она ответом сужает глаза, изменившись в лице. Вытирая себя полотенцем, Мэй знает, что он наблюдает. Чистый хлопок мягко собирает оставшиеся капли с кожи, а запах благовоний туманной дымкой действует на рассудок. Пахнет ванилью, сандалом и лавандой, а гуляющий от кондиционера холодок размешивает звучную симфонию ароматов. Настолько хорошо ей всегда было только у него дома, где нет места ярким и пестрящим цветам. Где нет надоедливого тёмно-красного, а есть спокойный белый и светло-серый в смешении с чёрным. — Потанцуешь для меня? — Он невинно запрокидывает в себя стопку сакэ, пристально глядя на Мэй. — Никогда не видел огненных вихрей, знаешь… Мэй хорошенько оборачивает тело полотенцем, следует к раковине, совершенно пустой и безо всяких кремов, и не смотря на своё отражение, наносит на губы прозрачный блеск. Она снова пришла к нему в шесть часов утра на холодном рассвете, опьяненная встающим солнцем. Снова позвонила в ту же дверь, не переставая наслаждаться часами тишины и покоя, и не дождавшись и минуты, сама вошла внутрь. Моментально увидела спящего Кадзу. Острые черты мужского лица смягчались в оранжевом свете, что проникал через распахнутые окна; всегда светящиеся лукавой улыбкой губы были расслаблены и кончики опущены; упавшие на лоб пряди волос, казалось, сделали его ещё более выразительным. Притягательный образ Кадзу во всех смыслах стал смертоносным и брошенным в неё клинком. Она любила видеть эмоции спящих людей: эту неподдельную тревогу, когда снится кошмар, или сладкую улыбку при приятном сне. Блеск её губ всколыхнул воображение. Гладкой и тихий поступью, Мэй приблизилась к нему, ладонями обхватила щеки и так пронзительно посмотрела в глаза, что свело под рёбрами. Кадзу не отстранился. Крепкими руками обвил Мэй, оглядел любовно каждую родинку, прикосновениями резкими, но не пугающими подбросил в огненный ров её чувств больше жару. Она ощущала их сердцебиения, вдохи и выдохи, слившиеся в единый унисон, и зачем-то одержимо твердила себе в мыслях, что он исчезнет под утро однажды. Поцелуй пустил по ветру сомнения. Без трепета и мягкости их губы находили друг друга и касания обретали устойчивые желания. Кадзу зарылся пальцами в её собранные волосы, — резинка упала к ногам, и волнистые русые локоны упали на плечи. Его терпкая симпатия находила отзывчивость в её душе. Отрывисто вдохнув и оторвавшись, Мэй отошла на шаг, не расцепляя рук с мужчиной. Миллионы извинений и роящиеся сомнения поселились в голове, но вкус прощального поцелуя держал все эмоции и чувства. Дрогнувшая девичья улыбка, прикрытые глаза, не желающие видеть этого и в одно мгновение рухнувшее на пол тело. Девушка, что стирала с губ яд и предугадывала исходы новой войны. Ей говорили, что гейшам в политической войне и во всех хитросплетениях не место; что куда лучше получится станцевать, чем попытаться убить кого-нибудь катаной и устранить ненужный груз. Убийство последнего наследника императора докажет им обратное.