Red Maple Leaf

В пестрящей разнообразием жизни Мэй есть два правила: 1. если и есть желание замахнуться на кислоты, то без алкоголя, даже самого лёгкого и сладкого; 2. если она уже приняла пару таблеток, то немедленно нужно отправиться домой, держа телефон в руке и набрав номер Азуми. Эти два утвердившихся правила не возникли из случайных мыслей, и безграничные просторы интернета на сей раз остались вдалеке. В гугл при таких запросах лезть опасно, торчать под окнами Чонгана, выкрикивая имя его, Мэй ни за что не станет, прекрасно зная, что вместо него выглянет совершенно незнакомая девушка с повышенным уровнем ревности. Все они такие, и ни одна спокойная ещё не попадалась. А убегать от летящих ножей и отбиваться от оскорблений девушка не желает, как бы сильно не потели её ладони сейчас. Она поворачивается на бок, вытерев руки об диван. Бесцельно царапает ногтями замшевую обшивку, затуманенным взглядом глядя на тёмные полосы, оставленные ногтями. Ещё только четверть десятого, Токио загорится ночной жизнью через двадцать минут, за которые её пульс успеет попрыгать с минимума до губительного максимума, как попрыгунчик, и сама Мэй разнесёт в щепки каждый квадратный метр. Приливы необузданной и необъяснимой агрессии проливаются зажигательной смесью на пол, и ещё одна минута длительного ожидания подорвёт её шаткое состояние. Ладонь снова потеет, и вымученно выдохнув она поднимается, склизкий ком тошноты ощутив на языке. Тысячи огней города сулят новую партию приключений и больше работы для полиции. Сгустившееся облако разгула опускается к вершинам небоскребов каждую ночь, а ветер злодейски разносит невидимый хмель по всем улицам. Делает из всех людей самых настоящих гуляк, спускающих деньги на всё подряд: нужное, ненужное — значения не имеет, если оно удовлетворит в итоге. Ей и вправду дерьмово, когда руки пробирает неконтролируемая тряска от недостатка порции веществ. Она плачет, не зная, что с этим делать. Смеётся, сплёвывая в раковину алую слюну, что тянется тонкой нитью от подбородка. Старается на ногах удержаться, из последних сил холодной водой ополаскивая горячее лицо и падает на коврик для ног, лбом ударившись об ручку от ящика, где лежат все туалетные принадлежности. Под шум стекающей в сток воды проводит пальцем по свежей ссадине и подушечкой кровь собирает. Та стекает каплей по фаланге, по шраму на внутренней стороне ладони и с запястья падает на пол, исчезнув с поля зрения. Мэй нелепо и глуповато хлопает ресницами, не ощущая боли. Откуда вообще взялась царапина, если голова не сотрясается в мигрени, как обычно. Краем уха она всё же обращает внимание на бегущую в нещадном потоке воду, крутит вентиль, выключая её, и белый кафель окрашивается змейками крови. Сначала одной, затем четырьмя. Но Мэй мало заботит это. Отравленные привычки дают ей понять, что пора бы уже выйти на улицу и пойти к Такао, если не к Чонгану. Рот раскрывается быстрее, чем она успевает понять и согнувшись над раковиной, девушка сотрясается в рвотных позывах.

***

Охладиться не мешало при таком состоянии. Моросящий дождь крошечными частицами стекла бьет по тонкой и испортившейся коже, фары машин режут яркостью роговицу, а обострённый слух доносит обрывки чужих разговоров. Сырой асфальт покрывают лужицы, дневная жара, испортившая настроение многим, исчезла с крыш домов, растворившись в закатном времени. Смесь выхлопных газов, собственных приторных духов и кофейного аромата с чужой толстовки вбивается в нос букетом, от которого Мэй сглатывает. Ещё немного и можно упасть в обморок от обилия запахов на ней, напрямую никак не относящихся к девушке. Она пропахла всем, чем только возможно, что утеряла свой аромат. Слияние городских запахов поглотило метр за метром в её гардеробном шкафу. Духи не спасали, освежающие цитрусовые спреи — тем более. По второму правилу, не до конца выполненному, Мэй держит телефон в руке, не выпуская ни на секунду. В кармане перебирает все кнопки на железном корпусе, прибавляет и убавляет громкость, нервно губу закусывая. Мимо проходящие отшатываются от неё, с нескрываемым удивлением рассматривая бордовый пластырь на лбу. Беспечно глаза опустив, она идёт к подпольному помещению в другой части города. Рисковать и ехать на общественном транспорте в такой час — всё равно, что с наркотическими препаратами заявиться в полицию и попросить арестовать. Озноб проходит разрядами сквозь каждую клетку тела. Изнутри зависимость когтистыми лапами раздирает лёгкие, отчего ей тяжело дышать, но полная решимости и подгоняемая высшими силами, Мэй упрямо идёт, не сворачивая. Шаркает по бетону подошвой грубых ботинок, шмыгает красным от плача носом, с темнотой сливаясь и одеждой, и настроем. «Если станет совсем невтерпёж, то позвони, — собеседник в карман ей вкладывает помятую бумажку, — но не чаще двух раз в месяц.» Пятки и концы пальцев ног стираются в кровь, пока только новая обувь натирает ноги. Мэй тяжело идти и без того, а вибрация от телефона волной тока поднимается к мозгу, отчего она останавливается, испугавшись себя же и длительного звонка. С третьей попытки делает пучок из влажных волос, задержавшись у лестницы в какую-то забегаловку, откуда на неё смотрят с подозрением и омерзением. Одежда её не выглядит, как у бездомной и подобное отношение обижает. А может всё дело в выражении лица, похожее на то, что у мертвецов.

***

Когда таблетка оказывается на губах и соскальзывает на язык, Мэй клянётся, что вообразит себе другой образ. В подвальном красном свете, утопая в ароматных парах кальянов и сигарет, душа страдальчески припоминает о тяготах жизни. И снимая ненавистные ботинки, выкидывая их куда-то в угол большой комнаты, сделанной под столовую, девушка с мученическим вздохом оглядывает свои мозоли, не перестающие кровоточить. Полное дерьмо. Любое прикосновение настолько болезненно, что парочка, сидящая рядом с ней на диване спешит уйти, когда слышит скулёж Мэй. Им в след она фыркает, но не озлобленно, а сочувственно, осознавая, что сама бы побыстрее свалила. И выглядят они трезвыми абсолютно. В таком-то месте и в такой-то обстановке, где громогласные правила всех пьющих неустанно оглашаются. Эффект окатывает Мэй лавиной через двадцать минут после принятия. Всякая композиция, издаваемая громкими колонками, тонет в звуках собственных размышлений, и расширившимися зрачками она не узнает всех присутствующих. В голове слышит звучание песен, будто играющих за трёхметровой в ширину стены. Красный свет давит на склеры, глаза непроизвольно закрываются, а когда от резкого шороха Мэй распахивает веки, воображение её рисует его. Хвалебно насмехающегося и держащего низкий толстый бокал, наполненный сакэ. — Опять ты, — выдыхает устало. — Не рада видеть меня? — Твои авантюры порядком надоели. — Давай сегодня без них, — идёт на компромисс он. Стену, заглушающую музыку, сокрушает в два счета голос Кадзу. Столь тихий, убаюкивающий и мягкий, что пальцы рук судорожно впиваются в коленки. Неотрывный взгляд его чёрным пятном выделяется среди красного маскарада, и силуэт этот, перекрывает глазам доступ к остальным. — Давно тут сидишь? — Мэй прислоняется к спинке дивана, вяло окинув Кадзу взором. — С самого утра, — отпив сакэ, коротко отвечает он. — А, ясно, — пожав плечами она вновь смыкает веки, в темноте видя один и тот же образ, теперь уже более красочный. По жилам протекает через сердце истинное наслаждение, смешавшееся с кровью. Наслаждение, что разрушит её утром, стерев в порошок оставшиеся куски психики, но на данный момент Мэй так хорошо, что грудь расслабляется, а дыхание замедляется. Тепло прочувствовав в каждом атоме тела, она улыбается, вытянув ноги, что тут же откликнулись болью. Шипение сходит со рта и через несколько секунд Кадзу, стоявший всё это время напротив, присаживается, цепко в свете неонов увидев раны на ногах. — Что ты… — Помолчи, — обрывает он её, не дав договорить. — Ещё чего, — ногой шевеля, сопротивляется она. — Хуже сделаешь, само заживет. — Два раза предлагать не буду, — подняв взор тёмных зениц на неё, отчеканивает Кадзу. Большим пальцем он неспешно от косточки к косточке переходит, ласкающим касанием всякий протест зарывая в почве взаимной любви. Какой, только, ни он, ни она ответить не могут. И удаляется мужчина быстро, возвращается с аптечкой, совсем не вписываясь в общую обстановку веселья, держа белую коробку одной рукой. Ещё медленнее, чем прежде, на одну ногу присаживается, каждое движение Мэй внимательно улавливая зорко. Хоть и голова изрядно в тумане от трёх глотков сакэ, но её присутствие лучше любого обезболивающего и отрезвительного действует. Когда его, напротив, из девушки выпускает вместе с выдохами рассудительность, оставляя одну одержимость. Вот он есть сегодня, что так заботливо ногу к себе на колено положил, а завтра ни слуху, ни духу. Есть их гляделки, ожогом опаляющие сердце, а есть холод, с каким встречаются в библиотеке на совместных занятиях. Одна чаша весов, что под грузом обыденности и безразличия, вниз победу к себе утягивает ежедневно. До тех пор, пока друг друга они не встретят, и увлечённость взаимная не разыграет чувства, их в пламя страсти бросив. Обрабатывает он с осторожностью, невесомо притрагиваясь. Так, словно раствориться в любой миг она может, не сказав прощального слова. Мороз по коже дыханием пускает, взглядом приковывает к дивану, хуже любого наркотического вещества влияя на восприятие реальности. Всё до единого убивает и воскрешает, в душе её переворачивая изученные до малейших дюймов омуты. — Ты снова исчезнешь, — шепчет выстрадано она. Всё хорошее настроение покидает тело незамедлительно. Совсем маленькой и еле работающей частью сознания Мэй понимает, что на утро проснётся разбитой, до тошноты и горьких слёз в холодной кровати, на которой не будет его. — Привычно же, — сухо бросает он, завязывая бинт на лодыжках, — разве нет? — Долго собираешься уходить от меня? — Уже седьмой месяц, — затянув потуже две полоски бинта, отвечает Кадзу, не смотря на неё. — Уйду окончательно, как только наступит восьмой по счёту. — Ты безжалостен, — обвиняет она, отдёрнув резко ногу к себе и колени к груди поджав, — за это я тебя ненавижу. — А есть за что любить? — Риторически и едко интересуется он, став тем самым Кадзу в начале их общения. Ломанные линии его лица в полумраке заостряются. Учащенно дыша из-за принятого препарата и на грани срыва находясь, Мэй отворачивается от него, подавляя слёзы. Сколько бы таблеток ни съела, — а будет рыдать навзрыд, если увидит или заговорит с ним. Не поможет ни одно средство, не избавит от тех страданий и лишь на какие-то пять минут позволит опуститься в пучину спокойствия. Мнимого и сомнительного спокойствия. — Есть, — выдержав паузу, проговаривает Мэй. — Тебя невозможно только ненавидеть. Иначе я бы даже не разговаривала с тобой. — Вот оно как, — удивленно протягивает Кадзу, её ответом позабавившись. — Не такого я ожидал от тебя, но благодарю. — Всегда пожалуйста. Они застывают, глядя друг на друга. От простого взгляда его она теряется, не помня, чтобы когда-либо слабость к другому человеку так поработила её. До основания костей и мизерных искр, теплящихся в любви, Мэй ощущает это чувство. То, что в мглу боли выбросило, огородив высокими заборами и все выходы уничтожив. Плавно взор её смещается на губы его, и потерянное в эффекте наркотиков воображение небрежно размывает реальность. Тянет выкинуть что-нибудь престранное, но укусив язык, она молчит, продолжая внимать опечалено образ Кадзу. Ведь завтра не увидит уже, не коснётся пальцами этих смоляных прядей и не вдохнёт стойкий аромат полюбившегося одеколона. Ведь жар его сменился холодом, забравшим остатки жизни в Мэй. — Ты не должен был… — Знаю, — снова перебивает он, за руку её взяв, — и прекрати, умоляю. Прекрати, Мэй. Просит так жалобно и с мольбой в глазах, что она забывает обо всех остальных в помещении. Татуировку на предплечье любовно оглаживает, проступившие от постоянной работы вены ощущая под кожей, и непосильная осмыслению горечь хлыстом жалит грудь. Поцелуй его сладок и прощален. Открывая глаза, Мэй с прежней печалью и опустошенностью обнаруживает, что подвал с красным освещением оставила позади уже давно. Озноб никуда не делся, а голые ноги, не обмотанные никаким бинтом, в грязи испачканы. Они сами привели её к этому месту. В этом она не участвовала. — Восьмой месяц уже прошёл, Кадзу. Она поднимается нехотя с сырой земли, не обращая внимания на окутавшую её темноту кладбища. С неконтролируемой дрожью протягивает ладонь к надгробию его, осторожно скользя подушечками пальцев по выгравированным буквам. Дождь слёзы смывает, пока небо прочерчивает на две стороны промелькнувшая молния. Грохот грома останавливает её в губительном саморазрушении, а сердце, ускорив свой темп, вместе с кровью разносит ту тоску, что копилась месяцами. Он умолял остановиться. И Мэй постарается, придумав лишь один вариант. Во всяком случае, это лучше, чем бездействие, верно?