Лёгкая форма полтергейства

Середина октября, 2002

      Я вздохнул, уставившись сквозь окно на падающие листья, которые подхватывал и кружил по земле осенний ветер. Пора было закрывать рольставни, а двигаться совсем не хотелось. Но все-таки я себя заставлял поднять зад, иначе бы совсем раскис. Этот месяц, едва начавшись, уже вымотал меня: реабилитация отца, работа в кафе, приближающиеся экзамены, бесконечные поиски и опросы жителей квартир верхних этажей, бывших владельцев и розыск предыдущего арендатора этого помещения, — все сплелось в бесконечный клубок лиц, голосов и одинаковых ответов — «не знаю, не видел». Я выяснил, что в середине девяностых здесь был небольшой гастроном, но с девяносто шестого арендаторы больше долго не задерживались, и этаж стал пустовать. А я еще удивлялся: почему нам это помещение так дешево продали? Теперь я знал, почему. Там беда была с электричеством, рыжая такая и бесящая меня теперь каждый день.       Я даже поднялся как-то раз в жилой дом сверху и опросил всех соседей, но никто не мог припомнить рыжего паренька в голубой олимпийке, тем более, что некоторые жильцы въехали уже намного позже. То, что Патрик вспомнил свой день рождения, было уже хоть чем-то — двадцать третье сентября, и, если принять во внимание начало проблем с арендой, то все случилось где-то в девяносто шестом. Мальчик, который пропал в тот год. Ни имени, ни года рождения… Дома на компьютере я попытался найти что-то в интернете, но информации о каких-либо происшествиях в городе с участием похожего парня там не было.       После работы я все чаще оставался в опустевшем кафе, которое уже не нагоняло на меня жути, и иногда даже ночевал на маленькой софе в подсобке. Я поставил радио там же и притащил Патрику кучу газет и журналов, откуда он теперь мог узнать чуть больше о настоящем. Я думал, что если он сможет почувствовать себя живым, то, возможно, у него получится вспомнить что-то еще. — Эх, как же здорово у вас в этом вашем две тыщи втором! Мир на ладони, хочешь — во Францию, хочешь — в Америку! Я бы куда-нибудь рванул, а не сидел, как ты, на жопе в этом аквариуме!       Любознательность у него в такие моменты зашкаливала, а на лице играла дурацкая улыбка, от которой мне самому становилось очень весело. Любая информация приводила Патрика в неописуемый восторг. — Смотри, Гош! Эти девочки в таких коротких юбках, что почти трусы видно! Целуются прямо на фото! И такое печатают? Ну и дела! — А, ну да, они сейчас очень популярные, ты разве не слышал по радио? «Я сошла с ума, мне нужна она»? — То-о-очно, это они же там еще такие высокие ноты берут? — и он принялся тоненьким голоском подвывать, хитро улыбаясь. — «Мальчик-гей, мальчик-гей, будь со мной понаглей! От стыда не красней, мальчик-гей, мальчик-гей! Положи на друзей…» — «От меня охуей!» — подпел я ему с саркастической улыбкой. — Прям песня про тебя, да, Патрик? — Злыдень писюкатый! — А тебе лишь бы писюкатый, да? — Знаешь, Гоша, каково это — смотреть каждый день на аппетитное пирожное, которое сделала твоя замечательная мама, и не иметь возможности его съесть?!       Патрик театрально вздыхал, откидывая со лба волнистую челку, а потом с хитрым прищуром тянулся ко мне своими привиденьческими ручками, норовящими снова ухватить за какую-нибудь часть тела, чаще всего филейную. Я ловко уворачивался, но долго с ним воевать было бессмысленно — все кончалось тем, что он меня бессовестно лапал. — Ну Го-оша, дай пощупаю, какой ты живой человечишка! — Жуть. — Жуть — это когда ты весь день маячишь передо мной, а трогать запрещаешь! — Кто еще перед кем маячит! — фыркнул я. — Ты это вообще понимаешь? Каково мне? Никто ж в кафе не видит, что ты меня трогаешь! — В этом-то и фишка, Гошенька… — шепнул Патрик мне на ухо и как обычно полез целоваться.       После того, как мы открыли кафе, я ни с кем не спал, да и времени и желания знакомиться не было. Со мной иногда флиртовали посетительницы. А потом на их белых блузках расцветали темные пятна от кофе или пирожные случайно впечатывались им в лица. Ревнивая потусторонняя сила — это не шутки… А уж похотливая и ревнивая — вообще отвал всего. Каждый раз, когда Патрик запрыгивал мне на шею и кусал за ухо, я еле держался. Мне все еще было дико, и дальше я не заходил, но член в штанах очень быстро привык к посягательствам на хозяина и страдальчески терся о ширинку джинсов. И вот я окончательно сдался. — Ммм… — довольно замычал Патрик, когда я сжал его бедра. — Ну неужели лед тронулся! — Тронешься тут с тобой…       С каждой секундой, что мы плотнее прижимались друг к другу, он становился все более осязаемым, теплым, прерывисто вздыхал, когда я гладил его живот, прислонившись к стойке кассы. Я даже начал чувствовать его дыхание на своей коже, и оно было не морозным, как обычно, а теплым, человеческим, но по мне все равно бежали мурашки. Патрик расстегнул мои джинсы и забрался пальцами за резинку трусов, оттянув ее до предела, высвободил уже порядком вставший член. — Охх… нефритовый ты мой…       Его ладонь мягко гладила меня по всей длине, и я уже окончательно забыл, что он привидение. Он был здесь, со мной. Такой настоящий. Уже горячий. Я расстегнул его олимпийку и задрал край футболки, ласково касаясь пальцами бледно-розовой кожи живота. Нежный, как невинный цветок. Хрупкий, как мечта, которой не суждено сбыться. Мой, но никогда им не будет. И такой вдруг тихий, покорный, будто дух его под ладонями, полными любви, успокаивался и усмирялся. И начинал сладко постанывать, стоило мне погладить маленькие торчащие сосочки. — Гоша… Я не знал, что это может быть так приятно. Возьми меня… Будь со мной. Я хочу запомнить хотя бы это.       Даже если у меня не получится узнать о нем хоть что-то, и Патрику суждено провести тут вечность, я буду помнить этот день навсегда. Этот день отпечатался в сердце незаживающей раной. Мои руки теперь всегда помнили ту нежность и податливость, с которой он открывался мне, мои губы не забыли его легкие бледные ресницы, когда я целовал его глаза, а потом и нос, и щеки, и тонкую почти прозрачную кожу на шее. Как входил в него, перекинувшегося через стойку, ощущая всю тяжесть моей жизни и невесомость его духа. И мы сливались в каком-то странном союзе тел и душ, шепотом говоря друг другу те слова, которые он уже никому больше не скажет и ни от кого больше не услышит… Любили друг друга, пока я в изнеможении не осел, крепко сжимая его в своих объятиях, и там же не уснул. ***       А утром я очнулся на полу кафе и без штанов, сначала решив, что это очередные полтергейские шуточки. Но потом вспомнил, чем мы занимались накануне, и, в ужасе вскочив, еле успел собраться к открытию. Патрика нигде не было видно. Распахнув окна пасмурному небу, я вернулся в кафе и позвал его. Заглянул в туалет, проверил подсобку и кухню — тишина. Догадался выйти из черного входа во двор и увидел, как он, закутавшись в свою голубую олимпийку, будто замерз, пинает кучи листвы. — Патрик! Я тебя потерял… Разбудил бы хоть меня!       Он повернулся, бросив на меня странный, отрешенный и печальный взгляд, ставший таким бледным, что эти будто стеклянные глаза почти что отражали осеннее небо. Губы тоже были бледны, а уголки — наоборот, неестественно-красные. Он кутался в свою олимпийку, пытался спрятаться от меня. И вдруг я потрясенно охнул, заметив еле проглядывающую на горле под самым подбородком темно-бордовую полоску, словно ошейник, протянувшуюся по шее. — Я не Патрик.       В ту же секунду листва, которую накануне дворник собрал в кучу, взметнулась в хмурое небо, вихрем пронеслась мимо меня и рассыпалась по мокрому асфальту. Затем дверь позади меня резко захлопнулась, а соседняя дверь старого подвала, треща замком, сорвалась с петель, открыв зияющую темную пасть, на ступеньках которой стоял он. Меня пробрало холодным ужасом: он совершенно не был похож на того милого духа Патрика, который все это время докучал мне. Теперь он был реально жуткий, понурый, словно уставший. В темноте лишь бледно светились кристалликами его глаза, а фигура покачивалась как на волнах, немного мерцая. — Го-оша… — голос был тихий и хриплый, словно что-то мешало ему позвать меня как обычно.       Спускаться без фонаря и какой бы то ни было защиты в незнакомый темный подвал было бы глупо, но я чувствовал его волю. Будто он хотел что-то мне показать. Меня трясло от промозглого сырого утреннего воздуха. Происходящее казалось безумием. Я уже настолько привык, что он добрый маленький привиденька, ничуть не пугающий, хоть и хулиганящий, но милый. Дикий, но симпотишный. И с моторчиком в одном месте. Был…       Размазывая по лицу слезы, я все-таки второпях нашарил фонарик в ящике с инструментами и вернулся к подвалу. У входа я нашел выключатель, и по щелчку подвал озарил тусклый свет допотопных лампочек. Мерцающая тень вела меня вглубь, петляя темными коридорами. По пути я смотрел на покосившиеся двери, видимо, часть из них были уже заброшены: заросли паутиной и плесенью, а номера, когда-то написанные мелом или краской, стерлись почти полностью, не давая определить, какой квартире принадлежат. Лишь несколько дверей в самом начале выглядели так, словно ими пользовались. И чем глубже мы уходили, тем больше сырость и холод пробирались мне за шиворот, а во рту неприятно оседал какой-то плесневый вкус. Наконец тень замерла перед тупиком с ржавой металлической дверью, на которой было по трафарету написано «Гастроном». Замка на двери не было, и я неуверенно приоткрыл ее, взявшись за холодную ручку. — Хххаааа… — пронеслось в воздухе нечеловеческое дыхание, затухая какими-то всхлипами.       В темноте на полу что-то блеснуло под лучом фонаря. Наклонившись, я поднял с земли порванную серебристую цепочку, такую ледяную, будто достал из морозилки. Сжав ее в кулаке, я поднес металл к губам и согрел своим дыханием. — Мама… Я ее вспомнил, — поблизости всхлипнул знакомый голос. — Гоша, я все вспомнил! Я будто ожил тогда, в твоих объятиях! И я помню… Помню, как я умер!       Патрик снова появился возле меня, такой же нормальный, если это вообще можно так назвать, каким был накануне. — Патрик, ты в порядке? Что мы тогда тут делаем? — Я… Я не Патрик. Меня зовут Юра! Тихонов Юрий Леонидович. В честь Гагарина мама назвала! Мамочка… — он снова всхлипнул, и я схватил его за руку и притянул к себе. — Юра… — я повторил это имя, слушая, как оно тонет в гулкой тишине подвала.  — Гош, она же не знает… Ничего не знает! Она, наверное, думает, вдруг я еще жив! Как же ей теперь сказать все это? Я так ее подвел!       Я растерянно гладил его по голове и шептал ему добрые слова, что ничего он ее не подвел, и она его все равно любит, но у самого сердце ухало глухими ударами, а к горлу подступала непонятная душащая волна. Из мира фантазий и видений я провалился в суровую реальность, давящую весом такой маленькой серебряной цепочки в моей руке. Разжав пальцы, я принялся разглядывать ее под светом фонарика. — Это мне мама подарила на окончание школы. А потом я уехал сюда. Поступать в театральный. — И что случилось? Расскажи мне… — Я не поступил. — Почему? — Не знаю! Откуда я знаю? Это был самый ужасный день в моей жизни… Ну… второй по ужасности, точнее. Кому-то там в комиссии не понравилось, какую я песню выбрал. «Ты забудешь обо мне… На сиреневой луне…» Что плохого в песнях Агутина? А он сказал, мол, я настроение неправильно передал, мол, слишком весело звучит! — Юрка-Юрка! — покачав головой, я потрепал его по рыжей макушке.       Произносить теперь реальное имя было так странно… Оно ему вроде бы шло, но мне было непривычно. — А мама так мной гордилась! И я ей не сказал правду, соврал,  — вздохнул он, обнимая меня и утыкаясь носом в мой свитер. — Пойдем наверх, расскажешь там? Вот только… Почему здесь была твоя цепочка?       Я осветил фонарем небольшое помещение, ощетинившееся скелетными каркасами пустых металлических полок, и заметил большой пластиковый контейнер в куче мусора в самом дальнем углу. — Что это? — попытался сделать шаг, но странная сила вдавила меня в землю. — НЕТ! Не ходи туда… Прошу тебя! Не смотри!       Он вытолкнул меня обратно в темный коридор, и металлическая дверь с противным лязгом хлопнула по дверной коробке. Я положил цепочку в карман и нетвердой походкой направился к выходу. — Мы должны позвонить в милицию… Я должен. ***       За шесть лет в спертом воздухе контейнера тело мумифицировалось. Он был в голубой куртке и джинсах, как мне сказали, — сам я смотреть не смог. При нем нашли документы. Меня долго допрашивали как единственного свидетеля. Пришлось соврать, что я искал в подвале старые детали для люстры и обнаружил подозрительный контейнер. Юра все это время парил поблизости, отрешенно наблюдая, как вокруг снуют следователи, а во дворе маячат репортеры. Он рассказал мне, что случилось. Но я не мог поведать об этом стражам порядка — меня бы сочли шизофреником, в чем, правда, я и сам едва не уверился. Нашел у себя клок седых волос, когда умывался в туалете. Впрочем, рано или поздно, они найдут его убийцу по ДНК или отпечаткам — по словам Юры, это был нехороший человек. Он работал в гастрономе грузчиком и водителем, когда туда устроилось моё будущее привидение, провалив вступительные экзамены. Естественно, неофициально — какие трудовые книжки? Мы их в гробу видали! — Я снимал комнату у одной бабки… И как-то раз забыл ключи. А она уехала на дачу. Ночевать негде, ну и поперся обратно в магазин, думал, ночь перекантуюсь. У черного входа смотрю, два мужика что-то выносят. Один был наш Леха. Я спросил, мол, привоз что ли ночью? А он посмотрел на меня как-то недобро и затащил в угол… Помню его руки на моей шее… Веревка так больно давила, и я глаза закрыл. Дальше мрак. Очнулся в подвале, еле выход нашел, хожу по улице, зову на помощь, а меня никто не слышит… И следующим утром Леха как ни в чем ни бывало приходит, а в магазине переполох, вынесли все подчистую. Он-то их и надоумил, что это я все украл. Я такой злой был, даже не знаю, как получалось, что лампочки лопались!       Кафе на сутки пришлось закрыть. В обед прибежала мама, охая и едва не плача, причитала и жалела «бедного мальчика, такого молодого, вся жизнь у него была впереди». А я лишь угрюмо смотрел в пустоту, на Юркины светло-голубые глаза, и не мог выразить ту боль и сожаление, что переполняли меня. Но как только были сделаны все фотографии с места преступления, сняты все улики, и останки вынесли к милицейской машине, Юра встрепенулся: — Гоша! Я что-то ощущаю! Это очень странно! — Что? В чем дело?!       Мы стояли в кабинке туалета, спрятавшись от посторонних. — Меня увозят, Гош!       Его образ постепенно становился все менее плотным и начинал мерцать. Я попытался схватить Юру за руку, но она прошла сквозь него в пустоту. — Позвони моей маме! Тихонова Надежда Степановна. Если она еще там живет! Скажи ей… Скажи ей все, пожалуйста! И что я ее люблю! — кричал он уже каким-то слабым голосом, а я еле успел запомнить номер ее телефона. ***       В этот же вечер я набрал номер матери Юры. Трубку взял мужской голос, и я попросил Надежду к телефону. На фоне раздавались детские голоса и хлопанье дверей. — Ой! А у нас таких не живут так-то! Вы ошиблись! — пробасила трубка. — Простите, я ищу Тихонову Надежду… Степановну. Она раньше тут жила, с сыном Юрой. — А! Степановна! Уехала она в город, когда Юрка пропал. У ней двоюродная тетка живет на Пролетарской, поищите там. Дом двадцать, кажется. Квартиру запамятовал. — Спасибо! — я повесил трубку, другой рукой бережно сжимая в кармане серебряную цепочку.       Мама Юры когда-то была красивой женщиной, но ее осунувшееся лицо, кажется, уже давно не озаряла улыбка. Я даже не знал, с чего начать, когда пришел по адресу, позвонил в первую попавшуюся квартиру и по голосу и знакомым чертам сразу понял, что это она. — Надежда Степановна… — Да. А вы кто? — Меня зовут Георгий. Можно войти? — Не знаю. Удостоверение покажите. — Эм… — я протянул ей корочку своего студенческого. — Я обычный студент, если вы об этом. — Благотворительностью не занимаемся, — хмуро изучив мои данные, она едва не захлопнула дверь, но я вовремя просунул в проем колено. — Подождите! Я насчет вашего сына. — Что вы сказали?.. — Насчет Юры.       У женщины задрожали губы, и она прикрыла рот ладонью. Мне и самому жутко хотелось обнять ее и разрыдаться, но я держался. Она немного отстранилась, и я беспрепятственно вошел в маленькую квартирку со старыми советскими обоями. Внутри пахло стариками и затхлой пылью. — Надя! Хто тама? — послышалось из комнаты дальше по коридору. — Это ко мне, спи! — выдавила женщина и провела меня в гостиную.       Молча мы сели на диван. — Я был знаком с вашим сыном. — Был? — она нервно затеребила подол платья в мелкий цветочек. — Я к гадалке даже ходила, та сказала, жив он. А у меня на душе так тяжко, так тяжко. Так значит, не зря мое сердце чувствовало… Юрочки больше нет… — Мне очень жаль, — я протянул руку и взял ее ладонь. — Вы не подумайте, мне от вас ничего не нужно. Понимаю, как это выглядит. Пожалуйста, выслушайте меня… — Да-да, конечно.       Кажется, отчаявшаяся женщина готова была поверить в любую дичь, которую бы ей рассказали о сыне. Но я бы мог ее понять. — Я работаю в кафе, там когда-то был гастроном. Сегодня утром я пошел в подвал поискать кое-какие инструменты и обнаружил там… Обнаружил там его, — я начал уже почти заученными словами пересказывать свою официальную версию, а потом добавил то, что поведал мне мой голубоглазый дух. — Он там работал раньше, в девяносто шестом. Случайно увидел кое-что, что не должен был, вот его и… Убрали с дороги. Мне правда очень жаль. Вам, наверное, скоро позвонят из милиции. Но я подумал, что он хотел бы, чтобы вам это рассказал кто-то другой, а не вот так вот официально. — Ох… Георгий. Спасибо, — всхлипнула женщина. — Извините, я сейчас.       Она попыталась встать, но тут же осела обратно. Не спрашивая разрешения, я быстро смотался на кухню и налил стакан воды. А когда вернулся обратно, то вместе со стаканом протянул ей цепочку, которую бережно носил с собой: — Я думаю, он хотел бы, чтобы это было у вас. — Мальчик мой… А я все боялась, что он от СПИДа не дай бог бы умер. Вы же знаете, что говорят о таких… Он ведь непростой был, Юрка мой. — А каким он был?       Мне вдруг захотелось узнать, что радостного было в его жизни, и мать вытащила из секретера старый альбом с черно-белыми фотографиями. И вместе мы смотрели на улыбчивого мальчишку на снимках, провожая его жизненный путь от начала и до последней фотографии выпускного класса, на которой он будто светился. Идеями, мечтами. Маленький шкодливый рыжий пацан… — Вот мой номер. Вы, пожалуйста, позвоните мне, когда будут похороны, ладно? Я бы очень хотел прийти. ***       Алексея Шилова взяли под стражу через два дня, когда пришли результаты анализа ДНК с одежды убитого. Веревку нашли в том же контейнере. Этот мудак барыжил краденым в девяностых, позже на эти деньги открыл сеть ларьков. Мелкий бизнесменишка, у которого при задержании обнаружили незадекларированные доллары и, подняв всю его бухгалтерию, уличили в махинациях и мошенничестве. Уже потом меня вызвали в суд, а до этого, как только улики подтвердились, и был найден состав преступления, семье передали останки для захоронения.       Двадцать третьего октября шел дождь, и я ежился под степным ветром, прикрываясь от него зонтом и шмыгая носом, который постоянно закладывало от такой сырости. — Сопли собери. Смотреть противно!       Юрка стоял рядом и незаметно щипал меня за зад. — Прекрати, полтергейщина, тут такой момент, а ты! — шептал я, то ли злой, то ли расстроенный.       Гроб был закрытый, оно и понятно: нечего дождю лишний раз мочить старые кости. Да и прощаться там было уже не с чем, так, просто обычный человеческий ритуал, который я раньше воспринимал с сарказмом, а теперь сам будто плыл в тумане, чувствуя, что это именно то, что мне сейчас было нужно. Юра незаметно взял меня за руку. Его мать стояла чуть поодаль от меня, крестилась и шептала молитвы, пока опускали и закапывали гроб. Потом наши взгляды встретились, и она приблизилась. — Георгий. Я хотела у вас узнать одну вещь. — Да, конечно, — шмыгнул я носом, а Юрка цыкнул и закатил глаза. — Вот вы мне тогда сказали, что он стал свидетелем, но в милиции об этом тогда еще не знали. А вы откуда знаете? Вы тоже были свидетелем? Видели, как… — она всхлипнула. — Я был свидетелем. Но немного другого. Вам это покажется бредом, Надежда Степановна, но я вашего сына узнал уже после того, как он умер. Я вижу его дух… — Ну начало-о-ось! Шоу экстрасексов! Потомственный шаман Георгий нефритовый хер! — Да помолчи ты! — в сердцах шикнул я на пустоту слева от себя. — Это вы мне?! — Нет… Это я ему. В честь Гагарина который.       Женщина шокированно уставилась на меня, и я по привычке похлопал себя по брюкам, ища нитроглицерин. — Он сейчас тут? С нами?       Я почувствовал себя одним из медиумов как в фильмах, но это было вовсе не так круто, как показывали в кино. Мне казалось, скажи я сейчас что-то не то, и мать Юры хватит удар. А Юрка рядом только кривлялся, изображая меня с каким-то важным лицом, и нетерпеливо постукивал призрачной ногой по земле. — Скажешь маме что-нибудь? — Он тут, рядом? Куда мне смотреть? — женщина засуетилась, крутясь вокруг себя. — Смотрите слева от меня.       Юрка подвинулся вперед, оказавшись практически рядом с матерью, но она все равно его не видела и смотрела будто сквозь него. — Сынок… Если ты и правда сейчас здесь. Не мучайся больше, иди. Тут тебе нечего делать… Покойся с миром. Я люблю тебя.       Я заморгал, пытаясь согнать наваждение, когда глянул на Юркино лицо, снова ставшее будто совсем живым, румяным. И по приведеньческой щеке вдруг покатилась маленькая слеза, тоже будто живая и настоящая. — Скажи ей… Что я тоже ее люблю. И прошу прощения, что не сказал про театральный. Мама, тебе тоже хватит мучаться. Все будет хорошо! Надо жить дальше!       Когда я передал Надежде его слова, она сорвалась с места и со слезами кинулась ко мне на шею. Крепко обнимая ее, я будто делал это от имени ее сына. А Юрка стоял рядом, трогая меня за плечо. Вдруг он дернулся и принялся метаться туда-сюда: — Ой! Нет! Вот же блин блинский! Гоша, я не могу… не могу больше оставаться… Меня несет, зовет, держи-и-и меня, Гош!       Он пытался хвататься за мою руку, но ладонь проскальзывала, а я лишь смотрел ему вслед, все еще крепко сжимая его мать в своих объятиях, и провожал влажными глазами растворяющийся образ этого светлого мальчика. Туда, где ему будет хорошо, и где он будет счастлив. И, за мгновение до того, как он ушел навсегда, я прошептал, глядя в его голубые и по-светлому грустные глаза: — Я люблю тебя, Патрик. Мой дурацкий полтергей.       Вернувшись в город, я купил в ближайшем ларьке диск с песнями Агутина и всю ночь на повторе слушал, как он пел мне о сиреневой луне, про «ту планету без дождя, где будет все и ничего»…