I'll wait for you.

Питер кривится и отставляет от себя кружку с чёрным напитком. Такой горький и противный, после которого во рту ещё надолго остаётся терпкий привкус и обожжённый язык. Как взрослые его пьют? Это ведь гадость. Передёрнув плечами, он быстро залезает в холодильник и достаёт свой любимый сок. Прохладная жидкость приносит облегчение, а вкус апельсина перебивает всю горечь, оставляя приятное послевкусие. Всё-таки сок намного вкуснее какого-то там кофе, тем более и бодрит намного лучше. Конечно, может, это у него как-то не получилось его сделать, но никаких отступлений от рецепта не было. В любом случае это вышло очень невкусно. — Балуешься взрослыми напитками? Какой непослушный ребёнок. Паркер убирает банку сока и закрывает холодильник, после поворачивается к Локи, что стоит в дверном проходе, и осматривает его. В футболке и свободных штанах тот выглядит так по-домашнему, из-за чего хочется встречать так каждое утро, ведь в такие моменты появляется иллюзия дома и семьи. Того, чего у него никогда не было. Нет, он благодарен Мэй и Бену, что взяли его к себе и теперь обеспечивают всем. Только самого главного они дать ему не могут. Или не хотят. Этого самого ощущения дома, уюта и семьи. Зато теперь мальчик нашёл того, кто смог. — Я не балуюсь. Просто стало интересно. И скажу честно — этот кофе отвратительный. Как вы его пьёте? — кривится Питер и фырчит, когда Лафейсон смеётся и проходит мимо него к столу, потрепав его по макушке. — Сейчас посмотрим, что ты нахимичил, кроха, — задумчиво тянет Локи и делает маленький глоток из кружки, морщась затем. — Пит. — М? — А ты знаешь, что существует такое вещество, как сахар и сливки? И нужно всё-таки поменьше кофе сыпать в стакан, — тихо посмеивается он, видя краснеющие кончики ушей Паркера. — Хм. Готовить умеешь? — Конечно. Всем нравятся мои сырники. Хочешь? В них я не забываю сахар добавлять, — чуть смущённо бормочет мальчик и забирается на табурет с ногами, чтобы сравняться с ним ростом. — А ты расскажешь, почему вчера был в таком состоянии? Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? Лафейсон смотрит на него и не может сдержать усталой улыбки. В этих вопросах столько искреннего волнения за него, которое затрагивает что-то внутри. Что странно, ему от этого не становится неприятно, и раздражение не вспыхивает за секунду. Нет, ему наоборот становится тепло от такой заботы. Никто не просил этого ребёнка волноваться за него, никто не просил ждать и быть заботливым. Но почему-то именно это всё появляется каждый раз. И уже одиночество не одолевает его, как раньше, а некогда ледяное сердце замирает на миг, когда в голове мелькает мысль, что на Земле есть маленькое недоразумение, ожидающее его. — Уверен, что хочешь знать? — спрашивает Локи, чуть склонив голову к плечу, и тыкает пальцем в бок мальчика, из-за чего тот начинает тихо хихикать. — Да! Ну, не тыкайся! — смеётся Питер, отбиваясь от щекотки, а после просто прыгает на него, обхватывая руками и ногами. — Попался. Твои волосы в опасности, Мистер. Одно неверное движение, и будет ой. Рискнёшь? — Помилуйте, о Крошайчий. Я всё обдумал и решил, что раскаяние мне подойдёт, — стараясь звучать серьёзно, говорит Лафейсон, но не выдерживает и начинает смеяться, сажая его на стул. — Итак. Ты делаешь сырники, а я кофе. Идёт? — Идёт, но ты ещё рассказываешь мне, что с тобой случилось. Иначе волосы снова будут в опасности, — довольно произносит Паркер, всё же дёрнув его за прядь несильно, и снова подходит к холодильнику. — Сдались тебе мои волосы? Вот ведь, — фырчит он и находит всё для кофе, иногда поглядывая на мальчика. Недоумённо поглядывая, ведь что-то здесь не так. Например, те продукты, которые тот берёт. — Почему ты берёшь творог, а не сыр? Это ведь сырники, кроха. Питер только загадочно улыбается, подмигивая ему, и начинает смешивать в миске творог с яйцами, маслом и сахаром. Локи хмыкает и отворачивается к плите, чтобы не переварить кофе, в то же время делая Паркеру не крепкий растворимый. Всё-таки тот ещё ребёнок, а кофеин нежелателен в таком возрасте. Задумавшись, Лафейсон пропускает момент приближения мальчика, и вздрагивает, когда футболка оказывается задранной на боку. — Ты что творишь? — Теперь у тебя нет выбора. Я жду рассказа, и это не обсуждается, понятно? — чуть дрогнувшим голосом произносит Питер и сглатывает, продолжая разглядывать тонкий порез с чуть рваными краями, который тянется от нижних рёбер и уходит под пояс штанов. — Я сейчас приду с аптечкой. Рана кровоточит. Отказы не принимаются. Паркер сжимает маленькие кулачки и убегает с кухни, возвращаясь лишь через пять минут, держа в дрожащих руках небольшую коробку. Локи вздыхает и позволяет усадить себя на стул, тихо шипя, когда раны касается ватка, пропитанная чем-то со странным названием. — Пит, всё хорошо, слышишь? Она бы затянулась сама, поэтому не переживай ты так, — пытается успокоить его Лафейсон, мягко взъерошив волосы, но тот упрямо поджимает губы, убирая остатки крови, которая пропитала даже футболку. Наклеив на порез пластырь, он насупленно смотрит на него, складывая руки на груди. — Ладно-ладно, упрямец. Я с братом и его недоармией пошёл в бой. Тор, не послушав меня, ринулся дальше, из-за чего поплатились все. Мне повезло, что получил только такую рану. Некоторым повезло меньше. В итоге я просто ушёл из Асгарда сюда, чтобы не придушить брата ночью, а то надоело слышать одно и то же. Либо какой он прекрасный, умный и замечательный наследник, либо какой безрассудный, несмышлёный и далее по списку. Отец разрывается между первым и вторым. — Давай я его вместо тебя того? Как же хочется придушить этого… Бога, — сопит недовольно Питер, осторожно обнимая Локи и потираясь щекой о его грудь. — Я всё равно считаю, что ты был бы хорошим правителем. В тебе есть всё, что нужно. И ум, и умение сражаться, и хитрость, и наглость, и даже язвительность с лидерскими качествами. Так что они многое теряют, ставя всё на Тора. Хотя… я им чуточку благодарен в этом. — Предаёшь меня? Вот так запросто? — выгибает бровь он, поглаживая ребёнка по спине, и щёлкает по носу. — Ты разбиваешь мне сердце. — У тебя есть чему разбиваться? — наигранно удивляется Паркер и тихо смеётся. — Нет, я тебя не предаю. Просто при таком раскладе у тебя будет время на меня, а, стань ты царём Асгарда, то всё время уходило бы на царские дела. — Дурачок. У меня всегда найдётся время для моего крохи, так что не переживай, — улыбается Лафейсон и хитро добавляет: — Но, если ты не накормишь меня, я умру с голоду и никогда уже не приду. — Вот ведь… Мистер. — Мне показалось, или ты так меня оскорбил сейчас? — Тебе не показалось! Питер фыркает и уходит к плите, чтобы доделать уже эти сырники, но вслед ему звучит заразительный смех, из-за чего он сам не сдерживает тихих смешков. И вот так всегда. Обычно его сложно рассмешить, да и на людях у него проявляется привычка. Кто-то говорит, что плохая, кто-то, что хорошая. Для себя Паркер охарактеризовал её, как полезную, потому что их общество — не место для истинных эмоций, которые мальчик скрывает ото всех. По крайней мере, старается, ведь в школе за проявление искренних эмоций и чувств можно очень огрести. Поэтому искренний смех, улыбки и другие чувства появляются лишь дома и то чаще в обществе Локи. — Пахнет вкусно, но я всё ещё не могу понять одного. Почему сырники, если в ингредиентах нет ни грамма сыра? — выводит его из мыслей задумчивый голос. — Потому что глупость и логика людей непостижима для нас, — важно произносит Питер и улыбается, обернувшись к нему. — Разве у вас нет ничего такого? Всё является понятным? — Мечтай. Вчерашний поход с братом до сих пор становится непонятным, потому что никому от него не было пользы, — хмыкает Лафейсон, отпивая свой кофе, и наблюдает за мальчиком, подперев щёку. — Почему ты не испугался? Почему говоришь, что я хороший, если во мне ни капли чего-то доброго? Все только и твердят, что я полная противоположность брата, причём худшая. В смысле, он такой светлый и замечательный, а я тёмный, загадочный и мутный. Почему не бежишь от меня? Паркер убавляет газ и подходит к нему, глядя в глаза. Не сияющие весельем, как пару мгновений назад, а грустные и печальные, будто ждущие предательства и ужасных слов. Только ничего из этого не появится, ведь это что-то за гранью реального. За гранью, которую Питер никогда не переступит. Он знает это. Верит. — Почему не испугался? А чего бояться? Того, что ты спас меня? Того, что до сих пор живу? Так нет, я не хочу этого пугаться, потому что мне дали второй шанс. Замечательный, стоит признаться, ведь рядом ты, — пожимает плечами мальчик, приподнимая уголки губ. — Почему я не могу сказать, что ты хороший и добрый, если это так? Именно ты успокоил меня перед школой, подарив браслет. Именно ты читаешь мне на ночь, когда здесь, пока дядя с тётей спят, а уснуть у меня не получается. Именно ты спас меня и пришёл ко мне на день рождения. Ничего плохого я в этом не вижу, чтобы назвать тебя ужасным. Ты лучший из всех, кого я знаю, так что не говори ничего противоположного. Не поверю. И, признаюсь, мне плевать, насколько твой брат замечательный, ведь я знаю тебя. Этого мне достаточно. В какой-то мере хочется даже пожалеть асов, потому что они не знают, какой замечательный ты. И, Мистер Локи, можете даже не ждать того момента, когда я захочу бежать от вас. Этого не случится, поэтому смиритесь. — Ты уверен, что у тебя с литературой плохо? Такие речи здесь говоришь, — прочистив горло, произносит Лафейсон, и прикрывает глаза, пряча тот ураган эмоций, который возник из-за слов Паркера. Надо же так сказать, чёрт возьми. — Спасибо, кроха. — Не за что, — улыбается ему широко Питер и убегает к плите, где пару мгновений слегка шумит лопаткой и сковородой, а после перекладывает сырники на плоские тарелки, поливая их обильно сгущёнкой. — Иногда нужно услышать о своей значимости и понять, что нужен. Поэтому обращайся, но не думай, что я соврал. Ты, правда, для меня многое сделал, и без твоей поддержки я давно бы уже оказался не там, где надо. Так что не забывай этого. — Тебе точно девять, маленькое недоразумение? — шутливо спрашивает Локи, помогая ему с тарелками и разглядывая хитрую моську. — Нет, конечно. С утра было девять с половиной, — важно произносит Паркер, задрав подбородок, и хихикает. — Я просто прочёл пару книжек по психологии. В один момент это показалось необходимым, поэтому вот. Как-то так. Лафейсон качает головой и оставляет невесомый поцелуй на его макушке. Почему-то в один момент это показалось таким правильным и нужным, что он просто не стал бороться с этим, а доверился тому странному «чутью» внутри. И это так. Правильно и нужно, ведь на лице Питера не недоумение и злость. Скорее неверие и широкая улыбка. Наверное, поэтому вся напряжённость со вчерашнего дня уходит, сменяясь расслабленностью и эфемерным ощущением дома. Позавтракав, они снова уходят к нему в комнату, обсуждая всё на свете. И вчерашнюю книгу, и Биврёст, и наличие других Богов. Всё, что приходило в голову. Но ничто не может длиться бесконечно, о чём мальчик жалеет глубоко внутри. А ещё жалеет о том, что приходится прощаться с Локи, которого ждут в Асгарде. — Ты вернёшься ко мне? — Всегда, кроха. И Питер снова верит. Понимает, что может пройти не один месяц, но всё равно верит и ждёт. Всё, что у него остаётся после Лафейсона — чёрный котёнок, браслет и вера в его возвращение. Вроде бы мало? Ему достаточно, потому что лучше так, чем ничего. — Пит, у тебя гости? В раковине посуды на двух людей, не меньше, — спрашивает Мэй, заходя к нему после того, как вернулась со встречи с подругами. — Нет. Уже нет, но да. Был. Друг, — с какой-то непонятной интонацией произносит Паркер, переведя на неё взгляд, а затем снова на окно. — Тогда хорошо, — задумчиво тянет она, но мальчик уже не слушает. Локи — друг? Нет, определённо нет. Это кто-то близкий, кого не назовёшь такими терминами. Он будто выше их всех. Да и неважно, как его называть. Локи — просто его Мистер Локи, который однажды спас ему жизнь и в ней же остался. По-другому просто никак.