Синие Глаза

      Синие Глаза ещё не раз виделись Бильбо во сне, иногда даже казалось, что слышится какой-то голос, зовущий его. Он вскакивал, ругая свою детскую впечатлительность и фантазию, которая создала этого «демона», отчего-то не желавшего покидать его память многие годы. К счастью, случалось это нечасто и всё реже. К тому памятному весеннему дню он почти уже и думать забыл о всяких демонах. Да и не пристало приличному, взрослому, образованному хоббиту воспринимать всерьез глупые суеверия.       Оставались ещё сутки до того момента, как Бильбо будет сидеть, окруженный двенадцатью незнакомыми гномами, совершенно сбитый с толку, и раздастся последний раскатистый стук в его несчастную старую дверь. Он спокойно курил и болтал мохнатыми ножками, ничего не подозревая.       Но стук раздался. И его коварный друг Гэндальф, заваривший всю эту гномью кашу, произнёс:       — А вот и он.       Бильбо понятия не имел, о чем речь, что за «он» таится по ту сторону двери, но по спине пробежал холодок — точно так же, как давным-давно, всего один раз в жизни: когда маленький хоббит сидел перед зеркалом кузины и, зачем-то, гадал на судьбу.        — Что ж, Бильбо Бэггинс, — торжественно сказал Гэндальф, — позволь представить тебе предводителя этой компании: Торин Дубощит, достойнеший из достойных.       С этими словами маг отступил, позволяя вошедшему явить себя.       — А, так это и есть наш вор, — услышал хоббит снисходительно-доброжелательный, прохладный голос. А потом почувствовал, что врастает в землю и забывает, как дышать, ибо смотрели на него те самые невозможные Синие Глаза из детского видения. Он узнал их сразу, не сомневаясь ни на секунду. Мистер Бэггинс некоторое время стоял, хватая воздух, словно рыбка, пока обладатель этих Глаз пристально, оценивающе его разглядывал.       Этот высокий гном, чью роскошную черную гриву волос украшала лёгкая проседь — словно нити чистого серебра, казался не только самым суровым и опасным, но ещё и самым красивым мужчиной, каких Бильбо в своей жизни только видел. И каждый его жест, тон, царственная осанка так и кричали о благородном происхождении.       «Ты просто провел всю свою жизнь среди простых хоббитов, вот тебе такой же простой гном и кажется диковиной. — Голос Разума поспешил на помощь бедняге. — Бьюсь об заклад, у них таких пруд пруди.»       Однако дюжина гномов за столом хоббита едва выдерживала сравнение с этим блистательным витязем. Даже те двое, самые молоденькие, у которых явно было с ним что-то неуловимо общее.       Под тяжёлым, невыносимым, испытывающим взглядом пронзительных Синих Глаз, перекочевавших из снов в реальность, он чувствовал себя неуютно, беззащитно, словно стоял обнаженным на пронизывающем ледяном ветру.       Это ему не нравилось больше, чем всё остальное вместе взятое.       «Что всё это должно значить?! — лихорадочно думал Бильбо в ту ночь, тщетно пытаясь уснуть под храп тринадцати незваных гостей. — Что наши судьбы связаны? Что я, всё же, обязан отправиться с ними в это путешествие? Какой-то бред. Никто из них не воспринимает меня всерьёз. А уж он — и подавно».       Однако не успел мистер Бэггинс и опомниться, как уже плёлся позади весёлого отряда, беспрестанно проклиная тот миг, когда ступил за порог своей уютной Норы. Тысячи «зачем» и «почему» терзали его бедную голову. Действительно, причины собственных недавних поступков или находились с трудом, или не находились вовсе. Гномы отправились в этот сложный путь, чтобы вернуть себе дом, а Торину — законный трон короля-под-горой. Торину. Этому надменному, самовлюбленному, насмешливому, наглому…       Так или иначе, их мотивы были предельно ясны. Но ради чего почтенный хоббит вдруг ринулся рисковать здоровьем — поди-ка поспи на голой, временами очень даже сырой земле — и жизнью, попадая в ТАКИЕ опасные передряги?! Ещё и гномов этих всё время спасать приходится. Он тут не нанимался!.. Хотя, погодите-ка, нанимался.       К счастью, вскоре хоббит явственно ощутил, что непонятное чувство долга сменяется искренней дружеской привязанностью к его новоявленным товарищам, и они отвечают ему взаимностью. Все, кроме одного. Того, чья холодность, язвительность и отстранённость словно била наотмашь, заставляла чувствовать себя таким жалким и бесполезным. Раз за разом Бильбо собирал волю в кулак, напоминал себе о чести и чувстве собственного достоинства, и о том, что, вообще-то, это Торин нуждается в его услугах, а ему никакой Торин и вовсе не сдался. Подумаешь, король-под-горой! Вот Бильбо — хоббит-под-холмом, и звучит это не менее гордо!       Ему почти удалось убедить себя, что он собирается прогуляться в гости к Смаугу с целью поскорее отвязаться от данного слова и не посрамить предков-Туков. Исключительно. И его совершенно не волнует та лёгкость, с которой Торин Дубощит посылает его на верную смерть. Он вовсе не собирается впечатлять никаких царственных гномов, так много о себе возомнивших.       …Да вот только когда раскаявшийся Торин, в котором не осталось больше и тени прежней вежливой враждебности, заключил его в крепкие объятия после выполненного подвига, бормоча какие-то неловкие извинения, когда свет холодных Синих Глаз наконец-то стал тем самым — ласковым и тёплым, а в их уголках появились добрые лучики-морщинки… Тогда-то Бильбо, наконец, понял, что ради этого невозможного гнома и в пасть бы Смаугу залез, стоило ему только намекнуть. Тогда он понял, что за чувство не дает ему спать по ночам, и так мучает — от восхода до заката солнца, почему перехватывает дыхание, стоит Торину слегка повернуть свою прекрасную голову в его сторону. Понял, почему для него настолько важно одобрение и уважение Торина Дубощита — отважного, преданного своим друзьям и своему народу, благородного, мудрого и, на самом-то деле, очень доброго. Понял, что просто-напросто бесконечно сильно любит его. И кроме Торина совсем никто не нужен несчастному хоббиту. Никто и никогда. Бильбо слишком долго пытался спасти себя от этой мысли, однако спасения не существовало. Хорошо еще, что насыщенный приключениями путь не оставлял ни времени, ни сил для страданий. Хоббит просто наслаждался тем, что они рядом и тем, что его король, наконец, искренне ему улыбается.       Даже когда разум гнома помутился от жажды обладания Аркенстоном, даже когда он называл Бильбо предателем, прогнал прочь, разбивая без того измученное сердце, беззаветно любящий хоббит видел в нём только Торина, его Торина, страдающего от проклятья, а не пугающего алчного безумца.       Конечно же, он ни на секунду не поверил, что страшная рана короля, полученная в финальной, победной битве, скорее всего, смертельна. Друзья-гномы даже не пытались прогнать Бильбо из полевого госпиталя, в котором Торин и его племянники-принцы, веселые мальчишки Фили и Кили, отчаянно сражались за свои жизни где-то рядом с переходом за Грань.       Однако молодые принцы, спустя несколько дней, наконец, начали приходить в себя. А вот Торин, хоть рана его и зарубцевалась, всё никак не просыпался. Маленький бледный хоббит, страшно похудевший и почти совсем уже не похожий на прежнего пухлощекого и довольного своей размеренной жизнью парнишку, не выпускал его руку из своих ладоней, не смыкал глаз, хоть и валился с ног от усталости, и лихорадочно шептал:       — Если бы ты только знал, как мне необходим. Вернись, прошу тебя, ты только возвращайся, Торин. Мне так много нужно сказать тебе.       И припадал горячими сухими губами к безжизненным пальцам. Слёз уже давно не осталось.       — Бильбо… — услышал он слабый хриплый голос, почти что потусторонний. — Мне тоже, мой маленький вор, мне тоже.       Хоббит застыл. Он не мог заставить себя поднять голову, боялся понять, что услышанное — лишь плод его воображения, а Торин всё так же недвижен и почти мёртв.       — Мне страшно, — выдавил он, словно в трансе.       — Взгляни на меня, мой хороший, это действительно я, — ласково продолжал гном. — И скажи, что прощаешь за то, что так тебя измучил. Умоляю.       Пылающее счастье наполнило Бильбо стремительно и до краёв, оно казалось невыносимо огромным, способным поглотить весь Эребор, всё Средиземье, звезды, луну и солнце.       — Ох, Торин!.. — только и смог вымолвить хоббит, не в силах сдерживать безудержных рыданий, с которыми выходила наружу вся его боль, словно яд, что отравлял его душу так долго. Он припал к груди любимого гнома, пока тот бережно обнимал его и робко гладил по спутанным волосам.       — Это всё время был ты, Бильбо, — сказал сын Траина, тяжело вздохнув и обращаясь больше к себе, чем к своему верному другу. — …С самого детства мне то и дело снился один и тот же сон — маленькая фигурка в светлой одежде, на высоком холме, под пасмурным небом и вспышками молний. Мне всегда казалось, что я должен спасти это создание, но не мог докричаться и дойти до вершины. Великий герой, как же, — невесело усмехнулся он. — Я просыпался опустошенным. Словно в моей жизни не хватает чего-то самого важного. Впав нынче в предсмертное забытье, я вновь увидел этот сон. Решил добраться до вершины во что бы то ни стало, ибо понял, наконец, кто меня там ждёт. Срывался вниз снова и снова, и бездна разверзлась подо мной. Уже готовый рухнуть в неё навеки, я прокричал твоё имя. Тогда ты, наконец, обернулся и протянул мне руку. Я услышал, что ты тоже отчаянно звал меня. Тучи рассеялись — и я оказался здесь, мой драгоценный спаситель. Гордыня слишком долго владела моею душой, но теперь она навеки уступила место любви.       Заплаканный Бильбо не то ойкнул, не то всхлипнул и снова испуганно уставился на гнома, хлопая мокрыми ресницами:       — Торин, я сейчас понял тебя правильно? — осторожно вымолвил он, наконец, пытаясь уложить всё в воспалённом мозгу. Торин тоже видел его во снах с самого детства?! И чему там уступила место его гордыня?!       Король нежно провёл пальцами по щеке хоббита, пытаясь хоть немного вытереть его слёзы, чтобы не разъедали обветренную после долгих странствий кожу.       — Конечно же я тебя люблю, Бильбо. Люблю все сердцем и жажду уже слишком давно, да вот понял это до конца только теперь. Я так боялся показаться слабым, дав волю чувствам, но ведь любовь — это самая огромная сила на свете. Понятия не имею, примешь ли ты меня — этакого труса и глупца?       — Другой мне не нужен, ваше величество, — шепнул Бильбо и поцеловал своего Торина, так жадно поймавшего его мягкие губы, подробно изучая их и покусывая, словно это вовсе не он очнулся совсем недавно от двухнедельного морока. Казалось, они никогда не разорвут этот поцелуй.       — Тебе нужно отдыхать, ты совсем еще слаб, мой любимый, — заметил заботливый хоббит, пытаясь отдышаться. — Да и мне пора поспать, иначе настанет мой черёд уходить за грань.       — Я обещаю работать над своим эгоизмом, — улыбнулся гном. — Только перед тем, как отпустить, задам тебе один вопрос. Отвечать на него сразу — необязательно. Я буду ждать сколько угодно.       — Ты будто мне предложение делаешь, право слово, — неловко пошутил Бильбо, однако, судя по несчастному выражению лица застигнутого врасплох Торина, в этой шутке оказалась огромная доля правды. Если бы еще несколько месяцев назад кто-то сказал хоббиту, что Торин вообще умеет смущаться, он решил бы, что этот кто-то с ума сошёл. Но вот он — сидит сам не свой, прячет глаза и нервно теребит бороду.       — Я не смел бы просить тебя, мой милый мистер хоббит, разделить со мной тяготы правления, навсегда оставить родной Шир и любимый уютный дом. Пройти к священному алтарю и произнести слова, что свяжут нас вместе навеки. Но я прошу, потому что не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь.       Бильбо очень сильно захотелось смеяться. Вовсе не потому что настолько серьёзная просьба показалась ему смешной, нет. Просто ему казалось, что он сейчас взорвётся от бесконечной любви и сияющей радости.       — Мой дом отныне — это ты, Торин, — ответил он. — Я согласен пройти с тобой и к алтарю, и до самой Грани, любимый.       Король-под-горой зажмурился, ибо ему показалось, что темные покои госпиталя заливает своим светом яркое солнце — прямо посреди декабрьской ночи.